Полная версия
Ремарк навсегда
Дмитрий Абелов
Ремарк навсегда
Сон, таящий тайну, становится реальностью.
От автора
Обычная жизнь проносилась мимо: рождение и старость, горе и радости, счастье и безумный путь — обнуляющий апофеоз достижений.
Искра надежды слабо горела в конце пути, но не было достойного, чтобы разжечь, да даже достигнуть — не было и никогда не будет. Поколения горели густой копотью в призрачном счастье, и только редкие капли живительной влаги пытались потушить аморфный миг желаний.
Счастью это не нравилось, минимум — до безумия. Начиная усиленно пыхтеть и клубиться, оно душило потрясенных своим диким желанием вечных благ и молитв.
Пролог
В воздухе витали едва уловимые чувственные нотки дождя, пришедшего с севера. Солнце исчезало, и лагерь медленно укутывала серая дымка заката. То там, то тут легионеры разжигали костры, и пламя, активно разбрызгивая искры из-под сырых поленьев, озаряло уставшие лица.
Проносившийся меж палаток ветер, не боясь сгореть, взвивал искры все выше и выше. Не раз в дальних походах сгорали целые лагеря от проказ ветра, играющего с огнем, но нас спас прошедший ливень, так удачно смочивший и землю, и воздух мощными нотами живительной влаги. Искры медленно кружились, освещая лагерь на километры вдаль.
— Любишь смотреть, как твои солдаты отдыхают? — не унимался голос. — Все смотришь и смотришь. Думаешь, что можешь всего этого не застать завтра? Как и я когда-то?
Стоит только задуматься — и вновь будет новый день. Молчаливый собеседник присел на выступ разрушенной колонны и продолжал думать.
Со смертью супруги он потерял немало надежд, но каждое уныние только укрепляло в нем призвание жить и помогать. Видно, Боги хотели так сильно закалить его дух, что в спутницы к нему обрекли падшую душу. Дух изредка наведывался к нему, всячески, как казалось, пытался подружиться, но чаще отвлекал. Появление бестелесного создания, вкупе с привлекательностью юного тела и красотой зеленоватых глаз, заставляло и бояться, и желать, и думать о совершенном преступлении падшей души.
Жрецы неодобрительно цокали, когда узнавали об общении с лярвой[1], но должность великого понтифика расставляла все на свои места. В дни Лемурии[2], он в записке указывал ей, чтобы она, неуспокоенная, куда-либо пряталась, так как боялся потерять даже такую спутницу. Он боялся потерять всех, страдал душой, но видом и делом защищал свой народ.
Подходя к палатке, он почувствовал, как начал крапать теплый дождь. Отодвинув полог и войдя, он увидел, что лярва насупилась и молчала; вино, допитое ею, достигло необходимого эффекта. Взгляд ее блуждал по комнате, и было очевидно, что планируется какая-то пакость. Увидев Аврелия, она резко изменилась и оказалась вплотную к нему. Они никогда не были так близко друг к другу. Скользя пальцами по изящной шее, он обратил внимание на рваную рану.
— Как это произошло?
Лярва отпрянула. Профиль ее смотрел в темноту.
— Когда умер мой сын, мне нечего было есть. И я… нет, не подумай, я похоронила его. И я… — видно было, что ей больно вспоминать. — Я нашла острый камень и вспорола себе шею. Вот и вся история. Что в жизни была никем, что даже после смерти не могу принести пользу хозяину… — огорченно пробормотала она.
— Хотя я могу, я знаю, что будет с тобой — ты умрешь! — язвительно заявила она.
— Неудивительно, мы все смертны, и только дела определяют нас, — усмехаясь, грустно проговорил Аврелий.
— Но, но, но… — как заведенная, она начала метаться из угла в угол. Остановилась. Взгляд прояснился от винного хмеля. — Я знаю… как и могу помочь не умереть моему императору.
Вспоминая утреннее сражение, можно было и правда потеряться в действительности: смещалось все. Знание о своей кончине и впрямь дорогого стоит, а дальше что… бессмертие? Нет, это неправильно! Неверно и не нужно.
— Обрати ко мне свой взор, я могу тебя спасти! — отчаянно заглядывая в его глаза, запричитала она. — Ты — единственный, кто не прогнал меня. Послушай, — она обхватила своими изящными руками его колени и нечеловечески преклонилась в немом молчании перед ним, — я все, что знаю, тебе расскажу.
— Я устал, оставь меня. Не знаю, что будет после моей смерти, но хочется… — он не успел закончить.
— Знал бы ты, скольким душам ты мог бы помочь. В преисподней нет кричащих и молящихся душ, есть только бурлящая лава и живительная влага, падающая в нее.
— Ты хочешь сказать, что после смерти мы становимся водой? — расхохотался Аврелий. — Но хорошо, а дальше-то что? И почему ты не вода? — ухмыльнулся он.
Она запнулась.
— Душа моя — копоть, вот и не могу растопиться в огненном мраке. Вот и скитаюсь. Спаси нас.
Смирение перед причудами жизни давалось ему непросто: принятие и дисциплина. В целом, этого было достаточно, чтобы не сойти с ума.
Вглядываясь в призрачную дымку, он молчал, голос вместе с носителем исчез. Наконец, он мог выдохнуть. В последующие часы ничего не происходило. Несколько раз заходил преторианец, принесли лепешку и жаркое. Не спалось. Дремота скатывала его в тихую негу, а разговор с призраком заставлял прогонять ее: могут помогать и жить далее, но сколько смертей я увижу, скольких родных потеряю, — но в чем это не призвание Богов?
Проснувшись в тишине, он умылся. Ясности прибавилось, шум исчез. В палатке стало свежо, иногда слышалось ржание лошадей, но тихо-тихо было на душе. Выйдя и пройдя мимо охраны, он отправился к жрецу.
Недовольный служитель Богов вмиг преобразился, увидев императора.
— Что говорят Боги? — тихо спросил Аврелий, будто боясь разбудить их.
Лысая голова жреца склонилась в сторону императора:
— Наш путь — единственный и верный в глазах Богов!
— Постоянство Богов смущает, но что-то может еще? — улыбнулся он, вспоминая донесения разведчиков.
— Император, возможно, вас интересует какой-то конкретный вопрос к Богам? — смущенно протараторил жрец, так как такое посещение было впервые за два года службы в армии.
— Расскажи, что ты знаешь о воде. Живая ли она? — проговорил Аврелий, вспоминая разговор с лярвой.
— О воде? — жрец замялся. — Вода, император, — это не только стихия. У древних она была началом и пределом. Из нее рождается жизнь, в нее же она возвращается.
— И это все? Сегодня мне приснился сон: миру дарованы темницы из водной глади, каждая состоит из множества душ, связанных горячим воском. Ты понимаешь? Много воды. Кто-то плачет в глубине, а я не могу протянуть руку. Не могу помочь, — задумчиво молвил Аврелий.
— Одни мудрецы учили, что миры покоятся в водной бездне, другие — что души ищут в ней путь обратно. Но живая ли она? Не знаю. Может быть, живая лишь потому, что принимает все, что умирает.
— Я понял тебя. Не попробуем — не узнаем, — отрезал Аврелий. — Мне пора.
— Что император не узнает? — озадаченно вопросил жрец, но тот уже вышел и отправился на военный совет.
Выйдя наружу, он остановился. Дождевые капли падали в грязь, в лужи, на его ладони. На мгновение ему показалось, будто каждая из них живая. Будто тысячи голосов шептались внутри воды, разбиваясь о землю и вновь собираясь воедино.
Лярва говорила о преисподней.
Жрец говорил о возвращении.
А он все чаще думал лишь о покое.
Через три года его тело предадут огню.
Но в ту ночь, среди сырого ветра и запаха дыма, Марк Аврелий впервые допустил мысль, что смерть может быть не концом, а возвращением.
Глава 1
Неспешно оторвавшаяся от своего родителя — могучей тучи — снежинка начала свой скоротечный путь. Подгоняемая своими вновь обретенными собратьями, снежинка взмывала вверх и проваливалась вниз, кружась в толще воздушных потоков. Сумрачная бездна, изредка пронзаемая робкими лучами едва пробивающегося света, медленно окутывала новоявленных пришельцев, поддерживая и провожая убаюкивающим завыванием нестройные ряды дебютантов, отправившихся в новый полет. Вихревые танцы снежных эльфов разбавлялись новыми соседями — свинцовыми каплями воды. Та же формула, но иное проявление или прочтение.
С гулким уханьем проносились они мимо друг друга. Снег и вода, слипаясь, обретали новую форму — некрасивую, липкую, с невероятным усердием пробивающую новые тоннели в столь необходимом, но непостижимом для снежинки облаке. Приближалась граница сумрачного царства, и вот новые элементы, словно юные птенцы, выпорхнули из невидимого гнезда и поспешили в свой единственный путь.
Небеса. Клокочущая мутная река серыми барханами выстилала предрассветную гладь неба — столь завораживающую, что не было ни сил, ни души, чтобы не стать с нею единым. Обманчивый горизонт, как надвигающаяся буря там, вдали, столь осмотрительный в уловке поглотить неосторожного наблюдателя, — столь обворожительная сила, что не оставит с собой никогда.
Взору снежинки открылась темно-синяя бездна, пронизанная то там, то здесь пиками света, — небосвод. Внизу простиралось что-то серое, с прожилками белых дорожек, глубокими коридорами и впадинами, перетекающими друг в друга. Новый порыв ветра — и вот она над чем-то еще неведомым.
Белоснежный замок высился на краю бездны.
Бомбардирующие капли, словно пчелы, неспешно пролетали мимо и, не поворачиваясь и не замедляя полета, с маниакальным спокойствием устремлялись вниз. Одинокие солнечные лучи, попадая в капли, преломлялись — и небосвод мерцал хаотичными радужными вспышками. Растворяясь под режущими лучами восходящего солнца, небесная река не могла исчезнуть в мыслях одинокого наблюдателя.
Порыв, еще порыв… Снежинка медленно спускалась в предопределенную ей вечность. Внезапный поток восходящего воздуха подхватил беспомощную странницу и, увлекаемый лишь собственным капризом, понес избранницу к стенам замка.
В это раннее утро редкие группы постояльцев начали выходить в просторный двор санатория. Вот пара, взявшись за руки, строит планы и ждет своего кофе. Две дамы солидного возраста, прогуливаясь и поддерживая друг друга, живо обсуждают приснившийся одной из них волнительный сон.
Кельнер[3] принес ароматный густой кофе. Обжигающий напиток ласкал теплым туманом заспанное лицо и навевал мысли, что все будет — и сейчас, и потом — хорошо. Возможно, даже лучше.
Снежинка, долго танцевавшая в ребячьем порыве ветра, наконец нашла место, где можно было остановиться. Легко приземлившись на поверхность горячего напитка, она лишь на мгновение заискрилась радужным сиянием, степенно отдавая силу напитку. Безучастно взглянув на происходящее, постоялец меланхолично продолжил созерцать новое утро.
Веранда выходила во двор, обрывавшийся резким спуском в долину. Со стороны величие белоснежного замка казалось несомненным и непререкаемым.
Снежинка обрела новую форму. На секунду человек задумался о бренности жизни, добавил сахар и наконец отпил глоток божественного напитка. Темный ободок проступил над верхней губой, вторя тональности его загорелого лица.
— Ты прекрасен, а вот это не сводит меня с ума. Дай-ка я тебе помогу, — нежный поцелуй спутницы стер кофейную гущу.
Смех обогатил новое утро.
Рассвет окончательно пробился сквозь тучи, и над пропастью проявилась радуга. Дальние величавые горы, покрытые пестрым покрывалом лесов, превратились из массивных тысячелетних монолитов в иллюстрацию из детской книги, где каждый герой — великан, способный перешагнуть ущелье и идти далее, вершить свой путь.
Пальцы влюбленных сплелись в цитадель согласия; их чувства были тем немногим, ради чего появилась и эта радуга, и эта снежинка, преобразившаяся в едва заметную пленку на губах.
Внезапный крик, донесшийся от дверей санатория, разрушил идиллию.
Происшествие случилось у массивной входной двери. Юного постояльца зажало между створкой и стеной. Резкий удар по крепкому массиву вновь пришелся по уже окровавленному плечу.
— Да что же это такое?! Я только вышел. Просто погулять. Хватит!.. — Просунувшись в проем, когда давление ослабло, я с нескрываемой злостью ринулся посмотреть на этого наглеца. Порыв вперед — и вдруг мгновенное замешательство.
— Вальтер… Постойте…
Словно змеи, руки, обвив голову, тисками сжали мою гудящую голову. Немое мычание, непроизвольно вырывавшееся из моей гортани, привлекло внимание немногочисленной утренней публики. Каждый шаг был пропитан медленно нарастающей яростью. С усилием я прошел вперед, не оборачиваясь и не извиняясь.
Доктор, наблюдавший со второго этажа, хмуро сдвинул брови:
— Неизбежность этого мира приносит и новый день, и новые страдания. — Опустошенно взглянув на часы, он расстегнул белоснежный халат и продолжил наблюдать за происходящим во дворе.
***
Плотно обхватив голову посиневшими руками, я повалился в талый сугроб. Обжигающий холодом снег лениво таял от моих горячих слез. Медленно перевернувшись на спину, я издал клокочущий стон, судорожно вырвавшийся из горла, и вытолкнул остатки растаявшего снега на волю. В глаза, застланные туманом боли, причудливо преломлялся солнечный свет. В лучах то тут, то там проскальзывала радуга.
Заторможенно я встал, отряхнулся и направился к санаторию. В походке появилось что-то неуклюжее: один башмак предательски сполз с замерзшей ноги. Растерянно обернувшись, я поскользнулся и снова оказался навзничь на весенней земле и стал наблюдать, как кучерявые облака неспешно проплывают надо мной.
Подбежал санитар.
— У вас все хорошо? Встать сможете? Обопритесь на мою руку.
— Да, конечно. Я здоров. Спасибо, — машинально ответил я на типовые вопросы.
Глава 2
— Дорогая, ты только посмотри, как здесь хорошо. Постояльцы этого заведения не могут остановиться, их до сих пор не отпускает ночной кураж. Кто-то только кофе употребляет, а кто-то настолько счастлив, что уже пьян от самой жизни и безмерно наслаждается отдыхом. Как же я тебе завидую… Но не могу остаться — дела. А ты поправляйся. Скоро начнется новая, совершенно новая жизнь, — не унимался толстяк.
Я обернулся на голос и увидел лысого знакомого, принявшего мое состояние за праздничное утреннее похмелье. Рядом с ним стояла его несчастная, подавленная супруга, терпеливо слушавшая и державшая его сумки; тщедушные попытки возразить он принимал за знаки благодарности. Его непомерное величие вдруг резко поникло, и неуверенность сковала его изнеженную фигуру; он поймал мой взгляд, резко отвернулся и, не сказав ни слова, сел в машину.
Внезапно из холла вышел доктор. Молча, осторожно подхватив меня под плечо, он сопроводил меня в свой кабинет.
— Не хотите выпить?
— Ром.
— Да, вы совершенно правы. Напиток свободы. Если желаете, я напишу письмо вашим родным и родственникам фройляйн Хартманн.
— Вы же знаете, что у нее никого не осталось. Но пишите… Мало ли, вдруг кто-то из таких же одиноких, как мы, остался. Может, и приедет.
— Не теряете оптимизма. Это хорошо. В наше непростое…
— Доктор, когда я лежал в госпитале, со мной примерно так же общался медперсонал. Старался отвлечь в момент, когда смерть праздновала свою победу. Не знаю, были ли вы на поле боя, но их слова отрезвляли. Ненадолго, но помогали.
Доктор постучал костяшками пальцев по столу, резко встал и подошел к окну.
— Нет, меня там не было. Там были мои сыновья. А вместе с ними — и душа моей теперь почившей жены. Все там и остались.
Солнечные лучи, упрямо пробивавшиеся сквозь перемежающиеся тучи с облаками, то падали на противоположную стену, то внезапно исчезали. Блики, отраженные от медицинских инструментов, весело прыгали по комнате и так же обреченно гасли, чтобы через мгновение вновь явить образ величия своего родителя.
— Кэти это любила… — пробормотал я, и глаза застлала беспощадная пелена слез.
— Да, вы правы, — сказал доктор, не глядя на меня. — Вы же знаете, что по воскресеньям похороны не проводятся. Сегодня пятница…
— Я буду с Кэти…
— Душой, конечно. Но послушайте…
— Я буду с Кэти в морге. Я тепло оденусь, и все будет хорошо.
— То место — для сосудов, утративших душу, — упрямо возразил доктор.
Видя, что я снова планировал сопротивляться, он положил руку мне на плечо и посмотрел цепким, пронизывающим взглядом, полным надежды на мою вменяемость.
— Вальтер, Катарина вчера умерла. Вы видели смерть, и я уверен, что эта женщина в темном одеянии с радостью поглотила бы нас всех. И это было бы благом. Миру конец. Нашему миру. Но наша трусость — нежелание признаться в этом себе — играет с нами злую шутку. Мы играем в жизнь, а жизнь, в свою очередь, любит забавляться с нами. Вы понимаете? Играем в жизнь. Бог — это дьявол или нечто непостижимое для нашего разума? Я не знаю. И не знаю, что будет дальше. Но и вы, и я прошли через горнило горя и немыслимые страдания. Мы потеряли…
Он продолжал говорить и говорить, и, казалось, его монолог был обращен не ко мне, а ко Вселенной. А может, он просто уже заучил эту речь для каждого подобного случая и вел себя так, как полагалось.
Какая же чушь мерещилась мне. Я всего лишь солдат этой жизни, рядовой планеты Земля, потерявший за последнее время не в количестве, а в качестве. Слова поддержки доктора понемногу вышибали опоры из-под моих разрушенных иллюзий, и вот Вальтер Ломан — в жестком кресле, со скрипом приходящий в себя.
Убрав руку с моего плеча, доктор направился к своему рабочему месту. Я же, почувствовав внезапную пустоту на плече, обреченно посмотрел на садящегося в кресло доктора.
«Принять свою правду? Где ты, Леман? Ты бы мог объяснить мне все это… Но теперь ты — в лучшем из миров».
Внезапно к резко появившемуся солнечному зайчику метнулось что-то плюшевое. И в тот миг, когда солнце снова стало скрываться за тучей, луч, мерцая и перебегая с пола на стенку шкафа, также внезапно приказал долго жить. Существо с размаху врезалось в книжный шкаф, и несколько книг выпали на незваного гостя. Это застало нас врасплох.
Величие момента пошло прахом.
Мохнатая морда пса радостно показалась из-под книг. Пес отряхнулся и стал активно принюхиваться, выискивая новую цель.
Удивительное создание. Я видел, как еще недавно он и носа не желал показывать из-под кровати Кэти, рычал на каждого и даже пытался укусить санитара. А теперь он отказывался принимать и нашу правду. Мерзкий предатель. Тень ненависти к собаке омрачила мое лицо.
— Вальтер! Вальтер! Да что же это такое? Остановитесь! В чем виноват этот несчастный пес?
Задние лапы собаки были сжаты моей рукой. Несчастное создание пыталось вырваться. Оскал, испуганные черные глаза… Изловчившись, пес рванулся вперед, пытаясь вцепиться зубами в мою руку.
С безумным усердием сердце гнало горячую кровь к вискам. Глаза, полные праведной ярости, ненавидели весь мир. Оторвав Билли от себя, я, словно дровосек, занес дергающееся тельце над головой и, будто опуская топор, швырнул пса. Бедная собака с глухим стуком ударилась о ковер. Воздух взорвался визгом. Еле успевая переставлять травмированные лапы, пес вылетел из кабинета, и еще долго по округе было слышно тихое, жалобное завывание — плач одиночества и боли.
Стоя у двери, я пробормотал что-то невнятное. Наверное, должен был уйти. Сел и закрыл глаза. Слова доктора витали в голове, смешиваясь со скулежом несчастного Билли.
— Прости, Кэти. Я не хотел… Доктор, я схожу с ума?
— Вальтер, вы не сумасшедший… вы просто скорбите. Как и все мы. Да, мы, служители Гиппократа, привыкаем к чужому горю. Выгораем. Считаем, что видели мы…
— Я видел больше… Проклятая война…
— Видели больше? Чем кто? — уже сухо, как показалось мне с легкой усмешкой, спросил доктор. Не дожидаясь ответа, он вызвал сиделку. Что-то резкое появилось в его движениях. Исчезла тактичность, остались только отточенные, рубящие предложения.
Вошла Рексрот.
— Проводите герра Ломана в его комнату. Распоряжение об успокоительном дам позже.
Закрывая за мной дверь, Рексрот произнесла:
— Знаю ли я, что вы чувствуете? Моя дочь, как и мисс Хартманн, осталась в стенах этого заведения. Мы все заложники смерти с самого рождения.
— Простите меня за те слова, что я вам сказал.
— Это говорили не вы, — сиделка горько усмехнулась. — «Старая ведьма» — вот что вы сказали. Но не думайте, что я обиделась. Вы даже близко не подобрались к тем потерянным людям, умудрявшимся находить такие слова для оскорблений, что оставалось только молиться за их искалеченные души.
К несчастью, я, как и вы, не смогла отпустить свою девочку. Застряла здесь. Попытки лечения не дали ничего, кроме отсрочки. Я искренне верила, что хоть ваша девушка сможет выкарабкаться. Фройляйн Хартманн была чем-то похожа на мою дочь… Но миг надежды исчез, а мы остались здесь — потерянные в этом бесконечном желании жить.
Я слышал, как она плачет, но боялся взглянуть на женщину, видавшую больше мучительных смертей, чем иные, побывавшие в лапах смерти. Мы все застряли — между войной и миром, между смертью и жизнью.
— Простите меня.
— Это уже не имеет значения.
Через несколько минут санитар принес успокоительное, объяснил, как принимать, и тихо вышел.
«Так что же делать дальше? Послезавтра похороны. Нужно что-то делать».
Глава 3
Выйдя на балкон, я попытался смотреть на заходящее солнце.
— Брат Гелиос[4], ты всегда рядом для живых. А как же Кэти? В том холодном помещении без тебя?
Я пытался понять, и в то же время рассудок сохранял трезвость, не желая впадать в безумие. В воздухе что-то витало и настойчиво шептало: «Дальше будет только жизнь». Жизнь, в которой будет все, что было до Кэти, и все, что будет уже после Кэти. Вот только за минусом нескольких месяцев.
Холодные перила балкона приморозили кончики пальцев.
«А все-таки Кэти была права. Мы любим жить», — думал я, вдыхая жизнь в онемевшие подушечки пальцев. — «Прыгнуть бы с этого балкона — и миру конец. Моему миру. — Что можно обо мне сказать? А что можно было о Лемане? „Мы помним их — и они живы для нас “. Остановись. Прекрати это самобичевание. Нужно найти собаку…»
Стук в дверь отрезвил меня, вырвав из потока мыслей.
«Кто же там? Может, Йохан? Он знает, что делать… Хотя откуда ему здесь быть? Он сейчас там, внизу, в реальном мире».
Вошедшая фрау Рексрот принесла новую подушку.
— Возьмите. Новая вещь — как новая жизнь! А без надежды мы — лишь тени прошлого. Миг до и после… но что, если миг этой секунды и есть тот самый смысл? Эх, мое философствование! Кажется, мне хоть немного удалось вас развеселить. «Старая ведьма!» — как вы метко сказали!
— Спасибо, — слабо улыбнулся я. — У меня был друг — вот он уж мог развеселить кого угодно своими неуемными шутками.
— Не сомневаюсь, — зевнув, ответила фрау Рексрот. — Отдохните.
— Постараюсь, — уныло ответил я.
— Я не буду закрывать дверь.
— Это ваше право.
— Отдыхайте.
В комнату медленно вползали ощетинившиеся тени. Солнце степенно прощалось багровым закатом, а сумрак занимал освободившийся трон мироздания. В легком полусне я не шевелился, голова покоилась на плохо взбитой подушке. Подушке Кэти. Запах Кэти все еще витал в воздухе этого мира. Запах оседал и вновь напоминал о том, что ушло, но с каждой секундой все больше стирался в моем воспаленном сознании. То ли запах не хотел покидать мои рецепторы, то ли был лишь воображением.
Украдкой я вытянул из-под подушки шейный платок Кэти, вдохнул полной грудью — и задумался…
«Но что поделать?»