Долг эльфийского короля

— Глаза на мне, Алерия, — тихо сказал он.

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Золотые глаза были тёмными, непроницаемыми. Его рука поднималась выше по внутренней поверхности бедра, неспешно, будто изучая рельеф. Я замерла, ожидая, когда он коснётся самого сокровенного. Но он остановился в сантиметре, его пальцы лишь обрисовывали теплом границу.

— Ты дрожишь, — констатировал он. — От страха или от ожидания?

— От холода, — солгала я, и голос звучал хрипло.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Лжешь. Но это нормально. Первый раз.

Его рука ушла, и я невольно выдохнула. Но это была лишь передышка. Он встал и медленно, с подчёркнутой театральностью, начал расстёгивать пояс штанов. Пряжка звякнула. Тёмная ткань соскользнула с его бёдер, и он сбросил её на пол.

Я не смогла отвести взгляд. Он был… совершенным. И пугающим. Мускулистым, длинным, готовым. Возбуждённым. Чувство паники сжало горло. Он был намного больше, чем любой мужчина, которого я видела — на картинах или мельком в купальнях. Это было нечеловеческое, почти гротескное великолепие.

Он вернулся на кровать, но теперь лег рядом со мной, опираясь на локоть. Его свободная рука снова легла на моё тело, но на этот раз выше — на живот. Ладонь была широкой, горячей. Он водил ею по моей коже, чуть выше лобка, круговыми движениями, то приближаясь, то отдаляясь.

— Я буду действовать медленно, — сказал он, и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Дыхание обжигало. — Я изучаю твои реакции. Каждую. Расслабься. Борьба сделает только больно.

Расслабиться было невозможно. Каждый нерв в моём теле был натянут как струна. Но его рука на животе, его близость, его запах — всё это начинало делать своё дело. Паника медленно, против моей воли, начала смешиваться с чем-то другим. С любопытством. С тем самым острым, тёмным возбуждением, которое я так ненавидела в себе.

Его пальцы скользнули ниже, наконец коснувшись того места, где сходились мои бёдра. Я вздрогнула, издав короткий, сдавленный звук. Он не обратил внимания. Его прикосновения были лёгкими, исследующими. Он водил пальцами по складкам кожи, не вторгаясь, лишь намечая границы, пробуждая нервные окончания, о которых я и не подозревала.

— Видишь, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моего плеча, — тело уже отзывается. Оно честнее тебя.

Это была правда. Предательская влага уже смазывала его пальцы, когда он наконец коснулся самого чувствительного места. Я вскрикнула — тихо, от неожиданности. Ощущение было острым, почти болезненным от интенсивности. Он не останавливался, продолжая мягкие, круговые движения, изучая мою реакцию.

Я зажмурилась, пытаясь убежать в темноту за веками, но это не помогало. Ощущения только обострялись. Каждое движение его пальцев отзывалось горячей волной внизу живота. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Я пыталась думать о чём-то другом — о доме, о долге, — но мысли разбегались, оставляя только настоящее: его прикосновения, его вес рядом, нарастающий внутри меня жар.

— Открой глаза, — снова приказал он, и в голосе прозвучала твёрдость. — Смотри на меня.

Я повиновалась. Его лицо было так близко. В его глазах я увидела не похоть, а концентрацию. Он наблюдал. Фиксировал. Он был учёным, а я — его экспериментом.

Его пальцы углубились, один из них осторожно вошёл внутрь. Я замерла, почувствовав непривычное растяжение, лёгкий дискомфорт. Он остановился, давая мне привыкнуть, а затем начал медленные, размеренные движения. Одновременно его большой палец продолжал стимулировать ту самую чувствительную точку снаружи.

Это было… невыносимо. Противоречие разрывало меня на части. Разум кричал о протесте, о унижении. Но тело начинало отвечать, подстраиваясь под его ритм, сжимаясь вокруг его пальца, требуя большего. Из горла вырвался ещё один стон, на этот раз долгий и вибрирующий.

— Вот так, — одобрительно пробормотал он. Его губы коснулись моей шеи, затем опустились к груди. Он взял сосок в рот, и влажное, горячее прикосновение его языка стало последней каплей. Я выгнулась, впиваясь пальцами в простыни. Мир сузился до точек на моём теле, где он прикасался ко мне.

Он убрал пальцы. Я почувствовала пустоту и мгновенное, идиотское разочарование. Но он не заставил себя ждать. Он переместился между моих ног, его руки раздвинули мои бёдра шире. Я увидела его над собой — тёмного, могущественного, прекрасного в своей устрашающей силе.

— Это может причинить боль, — сказал он безжалостно честно. — Потерпи.

Всё во мне сжалось, когда он вошел. Не просто сопротивление — мое тело разрывало. Острая, жгучая боль вырвала из меня короткий, надломленный крик. Слезы хлынули сами, заливая виски. Он замер, вонзившись в самую глубину, и через пелену боли я увидела, как напряглись его челюсти, как вздулись вены на руках, сжимавших мои бедра. Весь он был — сдерживаемая сила, готовая сорваться.

— Дыши, — его голос был хриплым шепотом прямо у губ. — Глубоко.

Я пыталась глотать воздух. И боль, отступая, обнажила невыносимую полноту. Он заполнял всё, каждую складку, каждую частицу меня. Когда он двинулся — медленно, почти с жестокой нежностью — эта полнота зашевелилась, превратившись во что-то плотное, жгучее и неизбежное. Каждое движение задевало что-то сокровенное, заставляя внутренности сжиматься в спазмическом трепете.

Ритм его был неумолим, как удар метронома. Твердые, глубокие толчки, вытесняющие из меня воздух и мысли. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя отметины. А взгляд… Его взгляд пожирал меня. Он ловил каждую судорогу на моем лице, каждую слезу, каждый прерывистый выдох, превращающийся в стон. Я перестала сдерживать звуки. Они вырывались хрипыми, влажными: «Ах… о боже…» — бессвязная мольба, от которой самой было стыдно и жарко.

Внутри меня копилось напряжение. С каждым движением оно росло, становилось тугим, болезненно-сладким узлом где-то в самом низу живота. Мыслей не осталось. Осталось только грубое трение тел, хлопки кожи о кожу, его тяжелое дыхание в ухо, соленый вкус его пота на моих губах. И его запах — дымный, мужской, животный — он стал единственным воздухом.

— Вот так… — его шепот прозвучал как приговор, и ритм изменился. Он стал резче, яростнее, точнее. Боль снова мелькнула где-то на грани, но её тут же поглотила накатывающая волна чего-то такого острого, что я выгнулась, впиваясь ногтями ему в спину.

И тогда он коснулся того места — влажного, воспаленного, невыносимо чувствительного. Один точный, уверенный круг пальцем. Мое сознание взорвалось. Белая, ослепительная вспышка прокатилась по всему телу, выворачивая изнутри. Я закричала, не узнавая свой голос, чувствуя, как всё внутри сжимается в бесконечной, пульсирующей судороге, выжимая из него последние капли здравого смысла.

Он выдержал всего несколько последующих, сильных, конвульсивных толчков, пронзая меня в самой глубине. Его тело вдруг окаменело, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон, и я почувствовала, как из него выплескивается горячий, жидкий поток, наполняя меня пульсирующим теплом. Он обрушился всем весом на меня, тяжелый, влажный, дышащий в такт бешено колотящемуся сердцу. А внутри всё еще тихо пульсировало, напоминая о только что пережитом опустошении.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание. Он лежал на мне, и его вес прижимал меня к матрасу. Я чувствовала каждое биение его сердца, каждый вздрагивающий мускул.

Постепенно он пришёл в себя. Он поднялся на локти, отстранился, и его член вышел из меня. Я почувствовала пустоту и странную, липкую влагу между бёдер. Он сошёл с кровати, его движения снова стали ловкими, без намёка на усталость. Он подошёл к столу, налил воды из кувшина в чашу и выпил залпом.

Я лежала неподвижно. Физическое наслаждение, дикое и неожиданное, уже отступало, оставляя после себя холодный, грязный осадок. Я только что кончила в руках того, кто купил меня, как вещь. Кто использовал моё тело для своего удовольствия. И моё тело… ответило ему. Предало меня.

Он вернулся к кровати, смочил угол простыни в оставшейся воде и протянул его мне.

— Протрись.

Его тон был безразличным, будто он говорил со слугой. Я взяла ткань и машинально провела между ног. На светлой ткани остался розоватый след. От боли. Или от чего-то ещё.

Он начал одеваться. Я наблюдала, как он натягивает штаны, как его руки застёгивают пряжку пояса.

— Завтра я приду раньше, — сказал он, не глядя на меня. — Не ужинай. Мы поедим вместе.

Он взял свою рубашку, но не стал надевать, просто перекинул через плечо. На пороге он обернулся. Его взгляд скользнул по моему растерзанному телу на кровати, и в его глазах мелькнуло что-то — не удовлетворение, а… оценка.

— Ты справилась. На троечку.

И он ушёл.

Я осталась одна. Запах его кожи, его семени, моего собственного возбуждения витал в воздухе. Тело ныло приятной усталостью, но душа была опустошена, осквернена. Я свернулась калачиком на простынях, всё ещё хранящих тепло наших тел, и наконец позволила слёзам течь. Они были горькими, полными стыда, унижения и пугающего осознания: первая ночь по контракту закончилась. И что-то во мне было сломано безвозвратно. Но что-то другое — что-то тёмное, порочное, голодное — только что проснулось. И это было страшнее всего.

Глава 4: Узник роскоши

Я проснулась от шороха за дверью. Солнечный свет, яркий и безжалостный, резал глаза. Первое, что я осознала — это боль. Нежная, глубокая ломота в мышцах бёдер, непривычная чувствительность между ног, сладковатая боль в сосках. Воспоминания ворвались сонной водой — его руки, его вес, его низкий голос, и то дикое, всепоглощающее наслаждение, что вырвалось у меня из-под контроля. Жаркий стыд залил лицо.

Дверь открылась, но вошла не его высокая фигура, а две эльфийки. Обе были одеты в простые серебристые платья, их лица были прекрасны и абсолютно бесстрастны. Они несли подносы — с едой, с кувшинами, со сложенными тканями.

— Его Сиятельство приказал обеспечить тебя всем необходимым, — сказала одна из них, старшая. Её голос был мелодичным и пустым, как звон хрусталя. — Умывайся, ешь.

Они поставили подносы на стол, сложили одежду настул у кровати и вышли так же тихо, как и вошли. Они не смотрели на меня, не задавали вопросов, не проявляли ни малейшего любопытства. Я была не человеком, а предметом обстановки в покоях их повелителя.

Я встала, чувствуя, как ноет каждая мышца. Простыни были испачканы — следами крови, семени, пота. Свидетельства моей «успешной» первой ночи. Я поспешно натянула сорочку и подошла к столу.

Еда была изысканной: ягоды, похожие на рубины, воздушные булочки, что-то вроде йогурта с орехами. Но на губах всё ещё стоял вкус его поцелуя, и смотреть на еду было противно. Я сделала несколько глотков воды и подошла к купели. Вода уже была налита, тёплая и ароматная. Я сбросила сорочку и погрузилась в неё, стараясь смыть с кожи его запах, его прикосновения, но они, казалось, въелись в саму плоть.

Одежда, которую они оставили, не была моей. Это были лёгкие, почти прозрачные шёлковые одеяния эльфийского покроя — свободные штаны, закреплённые на бёдрах шнурком, и накидка, которая скорее подчёркивала, чем скрывала тело. Я натянула их. Ткань была непривычно мягкой, скользящей по коже. Я чувствовала себя переодетой куклой.

День тянулся бесконечно. Я пыталась читать те самые книги с полки. Среди поэзии нашёлся том по истории эльфийских кланов — сухой, напыщенный, но я вцепилась в него, как в спасательный круг. Хоть что-то, кроме моих собственных мыслей. Я узнала имя Кэлана в контексте «Верховного Лорда Древнего Дома Аэлиров, Хранителя Восточных Лесов». Ему приписывали невероятную магическую силу, дипломатическую хитрость и… беспощадность к врагам. Слово «человек» упоминалось редко и всегда с оттенком брезгливости.

Я подошла к прозрачной стене. Внизу, в лучах солнца, жизнь эльфийского города текла своей неспешной, прекрасной жизнью. Я видела, как они двигаются с грациозной медлительностью, как переговариваются, не повышая голоса. Никакой суеты, никаких видимых конфликтов. Идеальный муравейник. А я была чужим насекомым, запертым в стеклянной банке на самой вершине.

К полудню пришла одна из эльфиек, чтобы забрать подносы. Она скользнула взглядом по нетронутой пище, по мне в эльфийских одеждах, и её бровь дрогнула на миллиметр. Единственный признак эмоции.

— Его Сиятельство не будет доволен, если ты не будешь есть.

— Скажите Его Сиятельству, что у его «игрушки» нет аппетита, — выпалила я, и тут же пожалела.

Глаза эльфийки сузились, но она лишь молча собрала подносы и ушла. Я поняла свою ошибку. Я позволила себе эмоции. Показала слабость. Здесь, в этой клетке, даже слуги были частью системы наблюдения.

Я заставила себя съесть несколько ягод. Они были сладкими и оставляли горькое послевкусие.

Вечером он не пришёл. И ночью тоже. Прошла ещё одна вечность ожидания, на этот раз отравленная новой, более изощрённой пыткой — неизвестностью. Он сказал «завтра». Это уже было завтра. Что, если он передумал? Что, если одна ночь удовлетворила его любопытство, и теперь он просто бросит меня здесь гнить, пока не решит судьбу моих шахт? Или, что было ещё страшнее, — что, если он придёт и потребует большего? А я, к своему ужасу, поняла, что жду. Не только со страхом. Но и с тем самым, порочным, стыдным любопытством.

Наступило утро. Я проснулась оттого, что в комнате кто-то есть. Сердце ёкнуло, но это была снова эльфийка-служанка. Она молча принесла свежую одежду — на этот раз просто длинную, струящуюся тунику без рукавов, из ткани, которая меняла цвет от серого к синему в зависимости от падения света. И книгу. Новую книгу.

Она положила её на стол рядом с завтраком и удалилась. Я подошла, осторожно, как к западне. Это был том человеческих законов и договоров. На самой первой странице, рядом с главой о дипломатическом иммунитете послов, чья-то рука на полях вывела изящным, острым почерком на эльфийском: «Интересная концепция. Жаль, неприменима к данному случаю».

Я отшатнулась, будто меня ударили. Он знал. Он знал, что я буду искать в книгах оправдание, защиту. И он предвосхитил это. Насмешка была тонкой, убийственной и… личной. Это было первое прямое обращение ко мне за прошедшие сутки, и оно пришло не из его уст, а с страницы книги. Он всё ещё держал меня в поле зрения, даже не появляясь.

Я сгребла книгу и швырнула её в угол. Она упала с глухим стуком. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как слезы гнева и беспомощности подступают к глазам. Я была не просто узником. Я была участником какой-то извращённой игры, правила которой знал только он.

Внезапно я заметить на стуле у кровати то, чего там утром не было. Небольшой деревянный ларец, инкрустированный перламутром. Я подошла, сердце снова забилось тревожно. На крышке не было замка. Я открыла её.

Внутри, на чёрном бархате, лежало ожерелье. Не эльфийское, не изысканное и воздушное. Оно было человеческим, даже грубоватым — толстая серебряная цепь, на которой висел кулон в виде стилизованного ключа. Мой ключ. Фамильная реликвия дома Даркель, которую я носила под одеждой всегда. Ту самую, которую сняли с меня в первую ночь вместе с платьем.

Рука дрожала, когда я взяла цепь. Металл был холодным. Он вернул её. Почему? Жест милосердия? Новая насмешка — вернуть символ дома, который ты уничтожаешь? Или… или это был знак? Признание того, что я — не полностью вещь? Что у меня есть прошлое, имя, которое он знает?

Я не надела ожерелье. Я зажала кулон в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Боль была ясной, понятной. Она напоминала, кто я. Или кто я была.

Вечер второго дня опустился на долину. Я стояла у стены, уже одетая в эту дурацкую переливающуюся тунику, с кулоном, зажатым в руке. Я ждала. Не как «готовая» рабыня, а как загнанный зверь, ожидающий охотника.

Он пришёл с наступлением темноты. Но не через дверь спальни. Я услышала его шаги из купальни — он вошёл через какую-то потайную дверь, о которой я не знала. Выход. Мысль мелькнула и тут же погасла — если он пользовался им, значит, он мог контролировать его.

Он был одет для… чего-то. Тёмные, облегающие штаны, высокие сапоги, простая туника из тёмно-зелёной ткани, перехваченная широким поясом с простой пряжкой. Он выглядел так, будто собирался на охоту или на войну. Его волосы были туго стянуты у затылка, обнажая резкие черты лица. Он нёс в руках небольшой свёрток в ткани.

— Ты не поужинала вчера, — сказал он вместо приветствия, положив свёрток на стол. — И сегодня завтрак тронут лишь слегка.

— Я не голодна.

— Ты будешь, — отрезал он. — Садись.

Он развернул свёрток. Там была простая еда — хлеб, сыр, вяленое мясо, несколько фруктов. Человеческая еда. Не изысканная эльфийская снедь. Он отломил кусок хлеба, намазал его чем-то белым и протянул мне.

— Ешь.

Это был не приказ, а… что-то другое. Требование, лишённое прежней холодной жестокости. Я медленно взяла хлеб и откусила. Он наблюдал, как я жую. Потом взял себе, и мы ели молча. Это было невыносимо странно — сидеть с ним за столом, как… как ни в чём не бывало. После той ночи.

— Ты читала книгу, которую я прислал? — спросил он, отламывая кусок сыра.

— Да. Забавные заметки на полях.

— Правда? Я думал, они точны, — в его голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая усмешка. — Дипломатический иммунитет — это договорённость между равными. Мы не равны. Ни ты, ни твой отец, ни всё ваше королевство.

Хлеб застрял у меня в горле. Я отпила воды.

— Тогда что мы? Добыча? Игрушки, как вы изволили сказать?

— Пока что — интересный опыт, — он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его взгляд упал на мою руку, всё ещё сжатую в кулак вокруг кулона. — Я вижу, ты нашла свой подарок.

— Это не подарок. Это моё.

— Всё в этих покоях — моё, — напомнил он мягко. — Но я позволил тебе иметь это. Надевай.

Я разжала пальцы. Цепь блеснула в свете светильников. Я медленно надела её. Холодный металл лег на шею, знакомый и чужой одновременно.

— Почему? — не выдержала я.

— Потому что ненависть, подогреваемая чувством утраты, — это ярость, слепая и бесполезная, — сказал он, и в его тоне прозвучала усталая мудрость, от которой стало ещё страшнее. — А холодная, осознанная ненависть… она может быть интересной. Она даёт остроту.

Он встал и подошёл к прозрачной стене, глядя в ночь.

— Ты думаешь о побеге каждый раз, когда смотришь вниз, — констатировал он. — Не думай. Даже если бы ты смогла спуститься, лес не пустил бы тебя. Он чувствует мою печать на тебе. Для него ты — часть моей собственности. Чужак, но помеченный.

Я сглотнула. Даже природа здесь была против меня.

— Что будет… когда вам надоест? — спросила я тихо.

Он обернулся, и его золотые глаза в полумраке были нечитаемы.

— Тогда мы поговорим о твоих шахтах. Или не поговорим. Это будет зависеть от многих факторов. В том числе и от того, насколько «интересной» ты сумеешь остаться.

Он подошёл ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Но он лишь протянул руку и прикоснулся к кулону на моей груди, провёл пальцем по холодному металлу.

— Завтра, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые, властные нотки, — я вернусь поздно. После полуночи. Будь в купальне. В воде. Жди меня.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл тем же путём, через купальню. Я осталась сидеть за столом с крошками хлеба на тарелке и с ключом дома Даркель на шее, который теперь казался не символом свободы, а ещё одним звеном в цепи. Он дал мне кроху — еду, намёк на диалог, мой собственный кулон. И этим привязал крепче, чем если бы продолжал бить и унижать. Он показал, что контроль — полный. Что он может давать и забирать. Что даже моя личность, моя ненависть — часть игры, которую он ведёт.

Я была узником не башни, а его воли. И самое страшное было в том, что я начала понимать правила. А понимание — это первый шаг к принятию. Или к безумию.

Глава 5: Искра в темноте

Полночь давно миновала. Я сидела в огромной мраморной купели, подогреваемая какой-то скрытой магией, и вода доходила мне до груди. Ароматные масла, добавленные в воду, пахли кедром и чем-то пряным, вызывающим мурашки на коже. Он сказал: «Будь в купальне. В воде. Жди меня». Я ждала. Каждая секунда тянулась как смола. Тело, помнящее боль и наслаждение первой ночи, было напряжено до дрожи. На мне не было ничего, кроме воды и цепочки с ключом, холодный металл которого касался кожи между грудями.

Я слышала, как открывается потайная дверь — лёгкий щелчок, которого я не заметила бы, если бы не ждала его. Шаги по мраморному полу. Неспешные, уверенные. Я не обернулась, уставившись на рябь на воде перед собой. Он остановился у края купели. Я видела его отражение в тёмной воде — высокое, смутное.

— Выходи, — сказал он. Голос был ровным, без приветствия.

Я замерла на секунду, затем медленно поднялась. Вода хлынула с тела потоками. Холодный воздух купальни обжёг влажную кожу, соски сразу же затвердели от холода и напряжения. Я повернулась к нему, стараясь не прикрываться руками.

Он был одет, как и днём — в тёмные охотничьи одежды. Но теперь он смотрел на меня иначе. Его взгляд, обычно такой аналитический, был тяжёлым, почти томным. Он скользнул по каплям воды, стекающим с моих плеч, по линии рёбер, по бёдрам, задерживаясь на тёмном треугольнике между ног. Дышалось тяжело.

— Подойди, — приказал он, но в его голосе была хрипотца.

Я сделала шаг из купели, вода с ног хлынула на пол. Он не отступал, и когда я оказалась в шаге от него, я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом ночного леса и холодного металла.

Он протянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к моей мокрой ключице. Прикосновение было лёгким, но всё моё тело вздрогнуло. Его пальцы пошли вниз, скользнули по мокрой коже между грудями, обвели контур одной груди, не касаясь соска, затем другой. Я замерла, чувствуя, как под его прикосновениями внутри всё замирает, а затем разгорается медленным, густым огнём.

— Ты приготовилась, — пробормотал он больше для себя, и его пальцы наконец коснулись соска, зажав его между большим и указательным. Острая, сладкая боль пронзила меня, и я вскрикнула. Он не останавливался, продолжая мять и перебирать нежную плоть, пока сосок не налился твёрдым, болезненно чувствительным бугорком. Ко второй груди он приложил рот, и горячая влажность его языка, контрастирующая с прохладным воздухом, заставила меня выгнуться с тихим стоном.

Он отпустил меня, и его руки опустились на мои бёдра. Сильные пальцы впились в плоть, и он притянул меня к себе так резко, что я вскрикнула, ударившись бёдрами о твёрдую ткань его штанов. Я почувствовала под ней его возбуждение — длинное, твёрдое, пугающе реальное. Он прижал меня ещё сильнее, и сквозь ткань я ощутила каждый дюйм. Живот сжался в тугой комок страха и желания.

— Ты помнишь условия? — прошептал он, его губы коснулись моего уха, дыхание было горячим и прерывистым.

— Да, — выдохнула я, голос прозвучал сипло.

— Пассивность — оскорбительна, — напомнил он, и одна из его рук отпустила моё бедро и схватила мою руку. Он приложил мою ладонь к своему поясу, к пряжке. — Сними.

Руки дрожали, но я повиновалась. Пальцы скользили по холодному металлу, с трудом находя застёжку. Пряжка открылась с глухим щелчком. Он не помогал мне. Я потянула за концы пояса, и он соскользнул. Затем мои пальцы нашли застёжку его штанов. Я отстегнула её, и ткань ослабла. Он всё ещё держал меня прижатой к себе, и я чувствовала, как под моими ладонями его член пульсирует, рвётся на свободу.

— Дальше, — приказал он, и в его голосе уже слышалась нетерпеливая хрипота.

Я засунула пальцы за пояс его штанов и подплечников и медленно, с трудом, стянула их вниз по его бёдрам. Ткань упала на пол. Он стоял передо мной полностью обнажённый, и я не могла отвести глаз. Он был… великолепен. В свете тусклых светильников купальни его кожа отливала матовым золотом, каждые мускулы были вырезаны, как у статуи. А его возбуждение было пугающим и завораживающим — длинным, толстым, с натянутой кожей и крупной, тёмной головкой, на которой уже выступила прозрачная капля.

Он выхватил у меня из рук штаны и отшвырнул их в сторону. Затем обхватил меня за талию и в несколько шагов прижал к прохладной мраморной стене. Камень был холодным на спине, но его тело, прижатое к моему спереди, было обжигающе горячим.

— Руки на меня, — прошептал он, и я, повинуясь, обвила его шею. Он приподнял меня, и я автоматически обхватила его бёдра ногами, чувствуя, как его твёрдый член упирается мне в живот. Одна его рука поддерживала меня под ягодицей, другая опустилась между наших тел.

Его пальцы скользнули по моему животу, затем ниже, и дальше — к тому влажному, горячему месту, которое уже пульсировало в ожидании. Он провёл одним пальцем по щели, собрал влагу и застонал прямо мне в губы.