Долг эльфийского короля

Глава 1: Ядовитый приём

Лес встретил нас не шелестом листьев, а гнетущей тишиной. Воздух, густой от запаха вековой хвои и цветов, которым не было названия на человеческом языке, давил на грудь. Моя небольшая свита — три придворных дамы для приличия и двое старых дипломатов, отцовского возраста — нервно перешёптывалась позади. Мы ехали по тропе, которую эльфы назвали «дорогой смирения». Она была достаточно широкой для двух всадников, но нависающие ветви заставляли нас низко склонять головы. Я сжала поводья до побеления костяшек. Унижение начиналось уже здесь, на подступах к его чертогам.

Миссия была простой и невозможной: убедить Верховного Лорда эльфов Кэлана не разрывать древний Пакт о границах. Наши рудники слишком глубоко вгрызлись в склоны Сияющих Гор, которые они считали священными. Мы предлагали золото, знания, политические союзы. Отец, король, был уверен, что эльфы, эти холодные, надменные создания, будут торговаться. Но слухи о Кэлане, доходившие до нашего двора, рисовали портрет не рационального правителя, а капризного, жестокого божества, уставшего от бесконечной жизни.

Лес расступился.

Мы оказались на краю чаши гигантской долины, и у меня перехватило дыхание. Не от красоты, а от устрашающего величия. Белые башни, казалось, вырастали прямо из живых деревьев, переплетались с ними, а мосты из серебристого паутинного материала соединяли их на головокружительной высоте. Это была не архитектура, а природная аномалия, доведённая до совершенства. Ни единого намёка на грязь, бедность, суету. Смертная тоска сковала мне сердце. Как можно торговаться с теми, кто живёт в вечной, непорочной сказке?

Нас встретили у врат, которые выглядели как сплетённые лозы. Ни стражи, ни трубачей. Трое эльфов в простых, но безупречных серых одеждах.

— Посол Алерия фон Даркель, — представилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — С позволения Его Сиятельства, Лорда Кэлана.

Старший из них, мужчина с лицом неподвижным, как маска из слоновой кости, скользнул взглядом по мне, по моей скромной парчовой одежде, по людям за моей спиной. Его глаза, цвета весенней листвы, не выразили ничего.

— Его Сиятельство ожидает. Только вас.

Мои дамы ахнули. Старый дипломат, лорд Верн, выступил вперёд.

— Это неприемлемо! Посол королевства Людена не может…

— Может, — холодно перебил эльф. — Или может вернуться той же дорогой. Выбор невелик.

Я положила руку на руку лорда Верна, чувствуя, как дрожат его старческие пальцы.

— Всё в порядке. Я приму аудиенцию одна. Это, видимо, их обычай.

Я молилась, чтобы это прозвучало как достоинство, а не как капитуляция.

Меня провели по бесконечным, сияющим коридорам. Полы были из тёплого, золотистого дерева, стены казались сотканными из света и живых побегов. Эльфы, встречавшиеся по пути, смотрели сквозь меня. Я была для них пустым местом, пятном, нарушающим гармонию их мира. Жар унижения начал разливаться под кожей, сменяя начальный холод.

Величественные двери из тёмного, полированного дерева, в которое были вплетены серебряные нити, звёзды, бесшумно раздвинулись.

Тронный зал был не огромным, а… безграничным. Одна стена вовсе отсутствовала, открывая головокружительный вид на долину и водопад, низвергавшийся с высоты в облачную бездну. Воздух звенел от шума воды и далёкого пения невидимых птиц. В центре, на возвышении, стоял не трон, а нечто вроде живого кресла из корней могучего дерева. И в нём…

Мой разум на секунду отказался обрабатывать увиденное.

Я ожидала холодной, древней красоты. Бесстрастного лика, как на старых фресках. Я не была готова к этому.

Кэлан.

Он не смотрел на меня, изучая свиток в своих длинных пальцах. Сначала я восприняла его частями, потому что целое было ослепительно.

Волосы цвета цветущей сакуры, были собраны в сложный, небрежный узел, из которого выбивались пряди, касаясь острых кончиков ушей и высоких скул. Черты лица — будто высеченные из мрамора мастером, одержимым идеей совершенства: высокий лоб, прямой нос, полные, резко очерченные губы. Он был облачён не в парчу и золото, а в нечто струящееся, тёмно-зелёное, почти чёрное, что облегало его тело с вызывающей откровенностью. Оно подчёркивало широкие плечи, узкую талию, длинные, мускулистые ноги, протянутые вперёд.

Но главное — была аура. Мощь, исходившая от него, была почти физическим давлением. Это была не магия, которой пугали няньки в сказках. Это была власть. Древняя, утомлённая, абсолютная.

Он медленно поднял глаза.

И мир перевернулся.

Его глаза не были зелёными, как у его подданных. Они были цвета расплавленного золота, пронизанного тёмными искрами. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни интереса. Был лишь холодный, аналитический взгляд, которым осматривают нежеланный, но любопытный предмет.

Я заставила себя сделать шаг вперёд, подавив дрожь в коленях.

— Ваше Сиятельство. Я — Алерия фон Даркель, посол короля Людена. Благодарю за…

— Знаю, кто ты, — перебил он. Голос был низким, бархатным, как шорох шёлка по голой коже. Он отложил свиток. — Ты привезла мне слова своего отца. Скучные, полные лжи и человеческого высокомерия слова. Ты потратила пять дней в пути, чтобы произнести их.

Он поднялся. Он был высоким, намного выше любого мужчины в моём королевстве. Он сошёл с возвышения, и его движения были зверино-грациозными, бесшумными. Я почувствовала инстинктивный позыв отступить, но вцепилась каблуками в пол.

— Мы предлагаем щедрую компенсацию за неудобства, — начала я заученную речь, глядя куда-то в область его груди. Смотреть в эти глаза было невыносимо. — Расширение торговых путей, долю в добыче редких руд, которые…

— Мне не нужны твои руды, — он остановился в двух шагах от меня. Я почувствовала его запах — снег на кедре, холодная пряность, что-то неуловимо опасное. — Мне не нужно твоё золото. Ваш шум, ваша вонь, ваша жадность нарушают песню этих гор уже триста лет. Я устал от этого.

Его слова были как пощечины.

— Тогда что вам нужно? — вырвалось у меня, и я услышала, как в моём голосе задрожала ярость. — Чего вы хотите в обмен на мир?

Он медленно обошёл меня кругом. Я чувствовала его взгляд на затылке, на линии плеч, на талии, стянутой корсетом. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это была оценка. Как оценивают коня или клинок.

Он остановился снова передо мной, слишком близко. Теперь я была вынуждена поднять голову, чтобы встретиться с его глазами.

— Ты, — тихо сказал он.

Мозг отказался понимать.

— Я… не понимаю.

— Всё предельно просто, маленькая человечиха, — в его голосе прозвучала ядовитая, усталая усмешка. — Твои слова мне неинтересны. Твои дары — оскорбительны. Но ты… ты можешь быть… любопытной диковиной.

Он протянул руку, и длинный палец в холодном серебряном кольце коснулся моей щеки. Прикосновение обожгло, как удар током. Я отпрянула, сердце забилось где-то в горле.

— Что вы себе позволяете?!

— Всё, что захочу, — палец повис в воздухе. Его золотые глаза сузились. — Вот моё условие. Ты остаёшься здесь. В моих покоях. На моих условиях. И я… подумаю о том, чтобы не стереть ваши шахты с лица горы вместе с теми, кто в них копошится.

Ужас и бешенство слились внутри в ядерную смесь.

— Вы предлагаете мне стать вашей наложницей? В обмен на мир? — прошипела я. Каждое слово обжигало губы.

— Я предлагаю тебе единственную ценность, которую ты, возможно, представляешь, — отрезал он. Его взгляд скользнул вниз по моему телу, медленно, намеренно, и под этим взглядом ткань платья словно испарялась. Я почувствовала себя абсолютно обнажённой, униженной. — Ты не будешь наложницей. Ты будешь игрушкой. На время, пока мне не наскучишь. Возможно, неделя. Возможно, месяц. А затем, если ты будешь достаточно усердна и… изобретательна… мы поговорим о твоих шахтах.

«Условия». «Игрушка». Слова висели в воздухе, отравляя его.

— Я посол королевства! Дочь короля!

— Здесь ты никто, — голос его стал ледяным и абсолютно плоским. — Выбор за тобой. Соглашайся. Или садись на свою лошадь и вези своей короткоживущей расе весть о войне, которую вы не переживёте.

Он повернулся и снова пошёл к своему трону из корней, словно закрывая разговор. Его спина, прямая и неприступная, была оскорблением сама по себе.

Я стояла, парализованная. Воздух, пахнущий цветами и водопадом, стал пахнуть тюрьмой. Вид на бескрайние леса — решёткой. А его фигура на фоне этого безумного великолепия — моим тюремщиком, палачом и… хозяином.

Мысль об отказе, о гордом уходе, была сладкой и смертельной. Но за ней вставал образ отца, сестёр, шахтёров в долинах, которые даже не знали, что их судьба решается здесь и сейчас в обмен на… на моё тело.

Жаркая волна стыда накрыла меня с головой. Но под ней, в самой глубине, к собственному ужасу, я ощутила что-то ещё. Острый, запретный, порочный укол… любопытства. Что скрывается за этой маской холодного презрения? Каков он, этот древний, прекрасный монстр, без одежды, без власти, в моменте слабости?

Я ненавидела его. Ненавидела себя за эту мысль. Но долг, вбитый в меня с детства, был сильнее

Я сделала шаг вперёд. Голос, когда я заговорила, был чужим, низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Хорошо.

Он не обернулся. Но я увидела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью.

— Умная девочка, — прозвучало тихо, без одобрения. Констатация факта. — Тебя проводят в твои комнаты. Отдыхай. Вечером за тобой придут.

Он снова взял свиток, давая понять, что аудиенция окончена. Я превратилась из посла в собственность в течение десяти минут.

Меня вывели из зала тем же безликим эльфом. Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, отрезая вид на водопад и его одинокую фигуру, по моей спине пробежал ледяной пот. Но внизу живота тлел тот самый предательский, стыдный жар. Страх и отвращение смешались с чем-то тёмным и опасным.

Игра началась. И первая партия была безоговорочно проиграна.

Глава 2: Непристойное предложение

Меня привели не в покои, а в клетку. Прекраснейшую клетку, какую только можно вообразить.

Комната была круглой, с цельной стеной из какого-то прозрачного, но не стеклянного материала, открывавшей панораму на долину и тот самый водопад. Сейчас он был подсвечен заходящим солнцем в розовых и золотых тонах. Внутри царила прохлада, пахло влажным мхом и горными травами. Была огромная кровать, утопавшая в полупрозрачных шелковых пологах цвета лунной пыли, низкий стол из коряги, несколько томов в кожаном переплёте на полке и дверь, ведущая, как я предположила, в купальню. Ни замков, ни решёток на окне. В них не было нужды. Бежать отсюда было равносильно самоубийству — либо от падения, либо от его гнева.

Меня оставили одну. Тишина, нарушаемая только отдалённым рокотом воды, давила на уши громче любых криков. Я сбросила дорожный плащ, потом, с яростными рывками, принялась расшнуровывать корсет. Парчовое платье, символ моего статуса, вдруг стало мне ненавистно. Я скинула его на пол, осталась в тонкой льняной сорочке. Воздух коснулся кожи мурашками.

«Игрушка».

Слово жужжало в висках, как злая оса. Я подошла к прозрачной стене, прижала ладони к прохладной поверхности. Где-то там, внизу, кипела жизнь эльфийского города. А я была здесь, подвешенная между небом и бездной, купленная как диковинка.

Принесли ужин — изысканные фрукты, хлеб, похожий на облако, кувшин с водой, отдававшей мёдом и мятой. Я не притронулась. Желудок сжимался в тугой узел от унижения. Вместо этого я обнаружила в одной из книг на полке знакомые буквы — это был том человеческой поэзии, старинный, с пожелтевшими страницами. Ирония была настолько тонкой и ядовитой, что я чуть не рассмеялась. Он позаботился о досуге своей будущей наложницы.

Смеркалось. Долину поглотили синие сумерки, звёзды зажглись одна за другой — огромные, яркие, будто висящие в паре локтей от окна. Я не зажигала светильников, сидя на полу, обхватив колени, и наблюдала, как тень моей комнаты медленно ползёт по стене.

Он не приходил.

Напряжение, с которым я ждала каждое движение за дверью, начало сменяться странным, измождённым облегчением. Может, он передумал? Может, это была лишь проверка, изощрённая пытка ожиданием?

Но когда ночь окончательно вступила в свои права, дверь открылась бесшумно.

Он вошёл без стука. Один. В его руках не было свитков, оружия, ничего. Он был одет в простые тёмные штаны и свободную рубашку из тончайшего льна, расстёгнутую на пару пуговиц у горла. Босой. В свете звёзд, лившемся с неба, он казался не правителем, а духом этих лесов — диким, неподвластным, пугающе реальным.

Я вскочила на ноги, сердце тут же заколотилось в паническом ритме. Инстинкт велел отступить, спрятаться за кровать. Я вцепилась в край сорочки, заставляя себя стоять на месте.

Он медленно осмотрел комнату, его золотые глаза скользнули по нетронутой пище, по сброшенному на пол платью, по моей фигуре в тонкой ткани, сквозь которую угадывалось всё. Взгляд был тяжёлым, осязаемым.

— Ты не ела, — констатировал он. Голос в тишине комнаты звучал иначе — глубже, без публичной холодности. В нём слышалось раздражение.

— Не была голодна.

— Глупость. Тебе понадобятся силы.

От этих слов по коже пробежал ледяной трепет. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и пространство вдруг съёжилось. Я почувствовала его тепло, его запах — теперь более тёплый, древесный, с оттенком дыма.

— Зачем вы пришли? — сорвалось у меня. — Чтобы… чтобы начать сразу?

Мой тон был вызывающим, но внутри всё сжалось в комок страха.

Он остановился в двух шагах, рассматривая меня с таким видом, будто я говорила на неизвестном наречии.

— «Начать», — повторил он, и уголок его рта дрогнул — не улыбка, а скорее гримаса презрения. — Ты думаешь, я пришёл, чтобы бросить тебя на кровать и утолить похоть, как это делают твои грубые человеческие самцы?

Его слова были ударом. Я покраснела от ярости и стыда.

— А что же ещё? Вы ведь купили меня для этого!

— Я предложил сделку, — поправил он мягко, смертельно мягко. — А ты согласилась. Поэтому сейчас мы обсудим условия.

Он подошёл к столу, отодвинул кувшин и сел на край, закинув одну ногу на другую. Поза была непринуждённой, но в ней чувствовалась скрытая мощь, готовность в любой миг сорваться с места.

— Подойди.

Приказ. Простой и не терпящий возражений. Ноги, будто налитые свинцом, повиновались. Я остановилась перед ним, вынужденная смотреть сверху вниз. Это не давало преимущества — он всё равно доминировал, даже сидя.

— Первое, — начал он, глядя не в мои глаза, а куда-то в область шеи. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Никаких «Ваше Сиятельство» в этих стенах. Здесь я — Кэлан. Ты будешь обращаться ко мне по имени. Это не привилегия, а необходимость. Я не намерен заниматься любовью с титулом.

Слово «любовь» в его устах прозвучало так кощунственно, что я вздрогнула.

— Это не будет любовью.

— Нет, — согласился он. — Это будет секс. Чистый, лишённый сантиментов обмен. Ты — услуга. Я — оплата в виде отсрочки войны. Запомни это.

Каждое слово било по самолюбию, добивало остатки иллюзий.

— Второе. Твоё тело принадлежит мне на время действия нашего соглашения. Я буду прикасаться к нему, когда захочу, и как захочу. Ты не имеешь права отказывать, уклоняться или проявлять пассивность. Безразличие — оскорбительно. Сопротивление — наказуемо.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей кисти, лежавшей на боку. Прикосновение было лёгким, но от него по всему телу пробежал разряд. Я не отдернула руку. Не смогла. Это был шок — не от боли, а от простоты, с которой он заявлял свои права.

— Ты будешь отвечать мне. Ты будешь участвовать. Всячески. Поняла?

Я кивнула, с трудом проглотив ком в горле.

— Третье. Ты не выйдешь из этих покоев без моего позволения. Ты не будешь искать общения с другими. Ты — моя вещь, Алерия. Частная собственность. И я не люблю, когда мои вещи трогают чужие руки.

Он снова коснулся меня, на этот раз проведя тыльной стороной пальцев по моей щеке. Кожа под его прикосновением горела. Я зажмурилась.

— Открой глаза, — тихо приказал он. — Смотри на меня.

Я повиновалась. Его лицо было так близко. В полумраке золото глаз светилось собственным, тёплым светом. Я увидела в них не только холод. Увидела любопытство. Интерес хищника к новой, незнакомой добыче. И что-то ещё… Голод. Древний, нечеловеческий, пугающий голод.

— Зачем вам это? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Вы… вы могли бы иметь кого угодно. Среди своих.

— «Свои» надоели, — отрезал он, и его пальцы переместились к моей шее, скользнули по ключице. — Тысячелетиями. Ты — новое. Ты пахнешь страхом, гневом и… жизнью. Грубой, скоротечной, пылающей жизнью. Это интересно. Пока не надоест.

Его рука опустилась ниже, скользнула по ткани моей сорочки, обрисовывая контур груди. Я затаила дыхание. Тело взбунтовалось: сердце колотилось, в животе ёкнуло, между ног пробежала предательская волна тепла. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за эту реакцию.

— Четвёртое, и самое важное, — он наклонился ко мне, и его губы почти коснулись моего уха. Дыхание было горячим, голос — низким, вибрация от него отдалась где-то в самом основании позвоночника. — Ты получишь удовольствие. Я потребую твоего наслаждения. Я буду следить за каждым тремором, за каждым вздохом, за каждым стоном. Фальшь я почувствую. И накажу. Твоё тело будет говорить мне правду, даже если твой язык будет лгать. Поняла?

Я не могла ответить. Горло пересохло. Он отстранился, снова оценивая эффект своих слов. Его рука лежала на моей талии, большой палец водил по ребру, почти касаясь нижней кривой груди.

— С сегодняшнего вечера, — продолжал он, и его тон снова стал деловым, — у нас будет ритуал. Я буду приходить. Ты будешь готова. Чистая. Без этой, — он дернул за ткань сорочки, — или в чём-то, что я сочту подходящим. Ты будешь ждать меня здесь. Или в купальне. Или на кровати. Но ты будешь ждать. Это твоя единственная обязанность, пока ты здесь.

Он замолчал, давая мне прочувствовать всю тяжесть этих «обязанностей». Его пальцы начали медленно расстёгивать пуговицы на моей сорочке, одну за другой. Я стояла, окаменев, наблюдая, как его тонкие, умелые пальцы обнажают мою кожу. Холодный воздух коснулся живота, затем груди. Сорочка распахнулась, но он не стащил её, лишь откинул полы в стороны.

Я стояла перед ним обнажённой до пояса. Звёздный свет ласкал кожу, и я видела, как его взгляд, медленный и пристрастный, скользит по ней, изучая каждую родинку, каждую тень. Стыд полыхнул во мне жарким пламенем, но под ним, глубже, копошилось что-то тёмное и пленённое.

— Неплохо, — пробормотал он, больше для себя. — Хрупко. Но не лишено… потенциала.

Он наклонился и прикоснулся губами к точке у меня на плече, где бился пульс. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него всё внутри дрогнуло и сжалось. Его рука обвила мою талию, притягивая ближе. Я упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя под тонким льном твёрдые мышцы и тепло. Он был невероятно силён.

— Сегодня — только знакомство, — прошептал он в мою кожу. — Проверка реакции. Но завтра… завтра мы начнём по-настоящему.

Он выпрямился. Его глаза пылали в полумраке. Рука на моей талии была железной. Взгляд упал на мои губы.

— Ты боишься, — констатировал он.

— Да, — выдохнула я, не в силах лгать.

— Хорошо. Страх — это начало. Но он не должен парализовать. Он должен… обострять.

И затем он поцеловал меня.

Это не было поцелуем влюблённого или даже страстного поклонника. Это была демонстрация власти. Губы его были твёрдыми, требовательными. Он не просил — он брал. Захватывал мои губы, заставляя их открыться, и когда язык вторгся в мой рот, вкус его был ошеломляющим — пряным, холодным, как лесная клюква и металл. Я замерла, ошеломлённая. Потом инстинкт подсказал сопротивление — я попыталась оттолкнуть его, отстраниться. Он лишь глубже вдавил меня в себя, а его другая рука вцепилась мне в волосы у затылка, удерживая голову.

Поцелуй был долгим, исследующим, унизительно откровенным. Он изучал мои реакции, мой вкус, мою слабость. И к моему ужасу, тело начало отзываться. Колени подкосились, в животе зажёгся тот самый предательский огонь, груди налились тяжестью. Я издала тихий, подавленный звук — не протеста, а чего-то другого.

Он отпустил меня так же внезапно, как и начал. Я шатнулась, едва удерживаясь на ногах. Губы горели, дыхание сбилось.

— Завтра, — повторил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он обошёл меня кругом, его пальцы скользнули по моей спине, по изгибу позвоночника, едва не касаясь ягодиц. — Будь готова.

Он направился к двери. На пороге обернулся. В свете, падающем из коридора, его профиль был резким, как удар клинка.

— И поешь, Алерия. Я сказал — силы понадобятся.

Дверь закрылась. Я осталась одна, полуобнажённая, с губами, всё ещё хранящими вкус его поцелуя, и с телом, которое предательски дрожало — не только от страха, но и от пробудившегося, запретного возбуждения. Условия были поставлены. Игра, страшная и порочная, началась. А я только что получила первое, унизительное доказательство того, что моё тело — уже не совсем моё.

Глава 3: Ночь по контракту

День тянулся вязкой, мучительной пыткой ожидания. Я искупалась, вода в мраморной купели была тёплой и пахла незнакомыми цветами. Я натянула сорочку — другого выбора у меня не было, если не считать моё скомканное на полу парадное платье. Я попыталась читать, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Каждый шорох за дверью заставлял сердце замирать.

Он приказал «быть готовой». К чему?

Я стояла у прозрачной стены, глядя, как день угасает, и пыталась внушить себе ненависть, холод, безразличие. Всё, что могло стать щитом. Но память о его поцелуе, о тяжести его рук на моей коже, возвращалась снова и снова, вызывая предательское сжатие внизу живота. Я ненавидела себя за эту слабость.

Когда солнце скрылось за горами и долину поглотила густая синева ночи, дверь открылась. Он вошёл без предупреждения, как и вчера. Но сегодня всё было иначе.

Он был облачён в простые чёрные штаны и снова в той же льняной рубашке, но на этот раз полностью расстёгнутой. Она свободно развевалась за ним, открывая торс, покрытый гладкой кожей и чётко очерченными мышцами. В руках он нёс небольшой серебряный кувшин и две чаши. Его волосы были распущены и падали волной на плечи, делая его ещё более диким, первобытным.

Я стояла посреди комнаты, как он и велел — «готовая». Сорочка моя была чистой, волосы высохли после купания. Я сжала кулаки, чтобы они не дрожали.

Он поставил кувшин и чаши на стол, его движения были спокойными, будничными.

— Выпьешь? — спросил он, не глядя на меня, наливая в чаши густую, тёмную жидкость.

— Что это?

— Настой. Расслабляет нервы. И обостряет ощущения.

Я покачала головой. Он пожал плечами, поднёс одну чашу к губам и отпил. Его горло работало, я невольно проследила взглядом за движением кадыка. Он поставил чашу и наконец обернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились, как у крупного хищника.

— Подойди.

Я подчинилась. Он осмотрел меня с ног до головы — медленный, оценивающий взгляд.

— Сними это, — кивнул он на мою сорочку.

Здесь не было нежности, не было прелюдии. Это был приказ. Прямой и неприкрытый. Глотнув воздух, я потянула ткань через голову. Холодный ночной воздух обнял меня целиком, соски сразу же затвердели. Я стояла перед ним полностью обнажённая, пытаясь укрыться хотя бы взглядом, но он смотрел прямо, не мигая. Мне казалось, я вся горю под этим взглядом.

— Ложись на кровать, — сказал он, и его голос был низким, без эмоций. — На спину.

Я повернулась и сделала несколько шагов к огромному ложу. Шёлковые простыни были холодными под кожей. Я легла, как он велел, глядя в тёмный полог над головой. Сердце колотилось так, что, казалось, его звук наполняет всю комнату.

Я слышала, как он снимает рубашку, лёгкий шорох ткани о кожу. Потом шаги. Он подошёл к кровати и остановился рядом, рассматривая меня. Я видела его периферийным зрением: голый торс, тёмную линию волос, спускающуюся в низ живота, где штаны всё ещё сидели на бёдрах.

— Раскинь руки в стороны, — приказал он. — И не сжимай ноги.

Это было невыносимо. Выставить себя так, полностью открытой… Но я вспомнила его условия. Пассивность — оскорбительна. Я медленно развела руки, почувствовав, как растягиваются мышцы груди. Развела бёдра, оставив самое интимное беззащитным перед его взором. Стыд обжёг меня изнутри.

Он сел на край кровати. Его пальцы коснулись моей щиколотки. Прикосновение было тёплым, твёрдым. Он провёл ладонью по моей икре, медленно, вверх, к колену, затем по внутренней стороне бедра. Мурашки бежали за его прикосновением, кожа буквально горела. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука.