Коэффициент прочности

— Кшиштоф, у нас порядок второго блока утверждён вчера вечером.

— Хайнц, порядок утверждён под предположение, что за прошедшую ночь объём имеющихся данных по этому досье не сдвинулся. Сдвинулся.

Председательствующий полсекунды смотрел в свою папку и закрыл её.

— Излагайте, Кшиштоф.

— У Варшавы за последние десять дней по этому досье возникло четыре наблюдения, которые я хотел бы выложить на стол одновременно, потому что по отдельности они менее значимы, чем в совокупности. Первое наблюдение касается того, что у американских коллег по программе сведения существует две модели коридора падения, публичная и служебная, и расхождение между ними по точке падения в худшем сценарии, по нашим данным, составляет до тысячи двухсот километров вдоль коридора. Публичную нам передавали в марте. Служебную не передавали и не передадут.

Хайнц записной книжкой не пользовался; смотрел Кшиштофу в лицо.

— Второе. У Москвы на «Звезде» есть скрытый топливный резерв, не заявленный партнёрам по программе, который позволяет в течение двенадцати часов провести один экстренный толчок, и направление этого толчка — на выбор. По имеющимся у нас данным, расчёт ведётся не только в физических параметрах, но и в политических. Москва за последние полгода в нескольких направлениях формирует список тех территорий, которые в случае неблагоприятного сценария она будет стараться обойти, и список тех, которые она обходить не будет. Это третье наблюдение и оно ко второму примыкает.

— Кшиштоф, — сказал Хайнц, — это серьёзное заявление.

— Я знаю.

— Подкрепи.

— У Москвы в течение последних шести месяцев прошли двусторонние контакты с Бразилиа, Дели, Гаваной, Алжиром и Преторией по линии гражданского космоса, на которых обсуждались — формально — совместные программы. В каждом из этих пяти случаев в повестке встречи присутствовала тема «обеспечение безопасности территорий партнёра в условиях аварийных сценариев низких орбит». Я цитирую формулировку повестки, не свою.

Кьяра справа от Анн опустила карандаш на блокнот перед собой, и от этого движения у Анн в боковом зрении дрогнул лист; за окном на Rue de la Loi проходил трамвай номер девяносто два, и его скрип на повороте к площади Шумана прошёл сквозь стекло конференц-зала и осел в той паузе, которую Кшиштоф сделал между третьим и четвёртым наблюдением.

— Четвёртое. По нашим данным, аналогичную работу в той же логике параллельно ведёт Пекин. С Бразилиа, Дели, Исламабадом и Эр-Риядом. По существу — те же контакты, та же повестка, та же формулировка. Различие одно: Пекин в этих контактах не предлагает ничего физического, потому что физического рычага у него нет. Пекин предлагает информационную координацию и экономические гарантии. Бразилия и Дели сидят на двух стульях одновременно — на московском и на пекинском, — и ни один из этих двух стульев в нашей сегодняшней координационной картине не виден.

Кшиштоф закрыл папку и положил руки поверх неё.

— Господин председательствующий. Из этих четырёх наблюдений у Варшавы вытекает один процедурный вывод. В течение ближайших трёх-четырёх месяцев каждая из тех столиц, у которых нет собственного физического рычага управления станцией, будет искать себе двусторонние гарантии. Москва уже ведёт пять таких разговоров. Пекин ведёт четыре. По имеющимся у нас фрагментам, в этой логике в той или иной форме участвуют ещё восемь-девять государств, не включая европейских. Из европейских по этой же логике двусторонние разговоры ведут как минимум Берлин, Рим и Париж, и я подчёркиваю, что говорю это с полным уважением к коллегам за столом. Варшава таких разговоров не ведёт. И поэтому у Варшавы предложение к столу: либо мы признаём, что европейская координация по этому досье формальна, и каждая столица идёт своим двусторонним путём, либо мы открываем всю картину наших двусторонних контактов в этом зале и собираем общую позицию. Третьего варианта я в сегодняшнем раскладе не вижу.

Хайнц в эту секунду глаз с Кшиштофа не сводил.

— Кшиштоф, у меня уточнение по существу. На каком основании ты утверждаешь, что Берлин ведёт двусторонний разговор с Москвой по этому досье.

— Хайнц, на основании того, что в последние шесть недель у твоего ведомства резко сократились запросы в наш адрес по российскому каналу, при том что российская активность за этот же период не сократилась, а возросла. Это означает одно из двух — либо у тебя появился собственный канал, по которому ты получаешь то, что раньше получал от нас, либо у тебя появилось основание считать, что наши данные тебе больше не нужны. Первое я объясняю двусторонним разговором. Второе исключаю, потому что наши данные хорошие.

— Может быть третье.

— Назови.

— У нас могла появиться договорённость о том, что мы обмениваемся с тобой через другой формат.

— Хайнц, такой договорённости у нас нет.

— Тогда ты прав в первом.

Анн почувствовала, как в эту секунду все четыре пары глаз за столом — Кшиштофа, Хайнца, Кьяры и председательствующего — оказались направлены не на немца, чьё подтверждение только что прозвучало, а на неё; и каждый из четверых ждал, как Анн ответит на вопрос, который ещё не был задан.

Председательствующий ручкой провёл по своей папке короткую черту.

— Анн. У вас по этому же вопросу что-то есть?

Анн положила обе руки на стол ладонями вниз. В её левом кармане жакета лежала записка директора DGSE, согласованная с Кэ-д’Орсэ накануне в восемнадцать тридцать, на одной строке: «не идти впереди Берлина, держать Варшаву». До подтверждения Хайнца этих шести слов хватало. После — Берлин и Варшава встали на две взаимоисключающие позиции, и держаться обеих одновременно перестало быть возможно.

— У Парижа по двусторонним контактам с Москвой за последние шесть месяцев — необходимость отдельной консультации в столице, перед тем как обсуждать их в формате стола.

— Анн, — сказал Кшиштоф ровно, — то есть у Парижа двусторонние контакты с Москвой за последние шесть месяцев есть.

— Я этого не сказала.

— Не сказала. Но я тебя слышу.

В зале на эти три секунды стало тихо тем особенным звуком брюссельской тишины, в которой за окном на Rue de la Loi уже не проходил трамвай, а на нижнем этаже проходила секретарша по коридору, и её каблуки по мраморному полу слышались в любой комнате этого крыла; и в течение этих трёх секунд Хайнц смотрел не на Анн, а на свои сложенные в замок руки, и Кьяра справа от Анн смотрела не на Анн, а на свой карандаш на блокноте, и председательствующий смотрел не на Анн, а на свою ручку, лежащую поверх папки с короткой чертой, и каждый из них этим направлением своего взгляда говорил Анн одно и то же — что её ответ они слышали, и что слышали они в нём то, что она в нём не сказала.

Кшиштоф откинулся в кресле.

— Господин председательствующий. Из сегодняшнего обмена у Варшавы вытекает следующее. Если Берлин ведёт двусторонний разговор с Москвой, Париж ведёт двусторонний разговор, и Рим, по моим основаниям, тоже ведёт двусторонний разговор, — то у Варшавы остаётся один вариант обеспечения собственной территории в коридоре падения, и этот вариант не европейский. Я ставлю стол в известность, что в течение ближайших двух недель Варшава начнёт двусторонний разговор с Лэнгли в обход координационного механизма. Я делаю это публично и предварительно, чтобы наши коллеги имели возможность учесть это в своих расчётах.

Кьяра справа от Анн в эту секунду подняла руку.

— Если позволите. У Рима по предложению Варшавы — реакция. Мы ведём двусторонние разговоры с Пекином по гражданским сюжетам, и эти разговоры в нашем понимании к проблематике сведения МКС прямого отношения не имеют. Однако в свете того, что прозвучало сейчас, мы готовы рассмотреть возможность открытия фрагмента нашей пекинской коммуникации для координационного формата на условиях взаимного открытия со стороны Берлина и Парижа. Это наше предложение и наша попытка не уходить вслед за Варшавой в сторону Лэнгли.

Хайнц медленно разнял сложенные руки и положил ладони на стол.

— У Берлина по предложению Рима — необходимость отдельной консультации в столице.

— У Парижа — то же самое, — сказала Анн, и в её голосе на эти семь слов появилась интонация, которой у неё в этом зале до сегодняшнего утра не было; все четверо за столом её расслышали, и никто из них в течение оставшегося заседания вслух о ней не говорил.

Председательствующий аккуратно положил ручку поверх папки и в течение тех нескольких секунд, пока он смотрел на лежащую перед ним черту, в зале не произнесли ни слова; за окном на Rue de la Loi снова прошёл трамвай, на этот раз в обратную сторону, и в его скрипе на повороте Анн в первый раз за три года в своей нынешней должности услышала тот самый звук, который её отец, бывший преподаватель Sciences Po, в семьдесят восьмом году в Алжире однажды описал ей одной фразой: «когда стол перестаёт держать всех, кто за ним сидит, единственное, что у каждого за этим столом остаётся, — это его собственная сторона».

— Коллеги. По сегодняшнему второму блоку у нас четыре заявленные позиции, ни одна из которых не сводится с другими, и три объявленных намерения о двусторонних консультациях, ни одно из которых не подлежит координации в формате стола. В таком положении я предлагаю формулу, под которой могут подписаться все четыре стороны, не отказываясь от своих заявленных позиций.

Возражений ни у Кшиштофа, ни у Анн, ни у Кьяры, ни у Хайнца — ни у одного по своей линии в эту секунду не нашлось, потому что у каждого из них уже было собственное продолжение разговора, и это продолжение шло мимо стола.

Председательствующий сделал отметку в своей папке.

Рассмотрим все варианты.

Глава 9

— Рассмотрим все варианты.

Климчук произнёс это, не отрываясь от своей раскрытой папки, в кабинете на Бережковской, и фраза была обращена не к Кате, сидевшей напротив на одном из двух гостевых стульев у длинного приставного стола, а в сторону Прохорова, сидевшего справа. Катя подняла глаза от раскрытого блокнота.

Москва, Бережковская набережная, дом 22, кабинет 312. Четверг, десятое сентября две тысячи двадцать шесть, четырнадцать часов сорок одна минута.

Климчук перевёл взгляд с Прохорова на Катю.

— Катя. Андрей Васильевич сегодня здесь по моему приглашению. У вас через две недели Прага, и до Праги вам нужно в голове держать не только то, что я вам по моей линии расскажу, но и то, что Андрей Васильевич вам расскажет по своей. Слушайте его.

Прохоров, шестидесяти одного года, главный конструктор РКК «Энергия», в тёмно-зелёном свитере крупной ручной вязки, кивнул, не глядя в сторону Кати, перелистнул свой экземпляр документа на нужную страницу и положил руку на стол ладонью вниз.

— По публичной картине у нас российский сегмент сводится в две тысячи тридцатом году кораблём USDV — контракт «Спейс-Икс» с НАСА от июня двадцать четвёртого, восемьсот сорок три миллиона. Эту картину в Праге будут произносить ваши старшие. Вам её произносить не надо. Вы туда едете не как лицо делегации, а как технический эксперт. Молодой расчётчик. Поэтому от микрофонов вы держитесь в стороне. Ваше дело — слушать, что говорят другие. Слышать вы должны на двух уровнях. Первый — что они произносят вслух. Второй — то, чего они не произнесли, но что в их манере, в паузах, в тоне на это указывает.

— Я понимаю, Андрей Васильевич.

— Это публичная часть. Дальше — другое.

В кабинете на Бережковской за окном доносился далёкий шум с Бородинского моста.

— У нас, Катя, помимо публичной картины, есть служебная. Она не публикуется, в открытом доступе её нет, и в Праге вы на неё ссылаться не будете. Но носить её в голове должны. Служебная картина в том, что план А — то, что я только что назвал, — сам по себе под угрозой по техническим причинам, в которые я сейчас вдаваться не буду. Достаточно знать одно: план А может не сработать. И если не сработает, у нас есть план Б.

Катя ручку над страницей подержала секунду, потом опустила и написала: «План А может не сработать. План Б». На Прохорова посмотрела.

— План Б делится на две части. Названия — как в служебных документах, без украшений. Часть первая — «океан». Если по любому из сценариев, в которых план А не срабатывает, мы в течение двенадцати часов до фактического схода видим, что станция идёт в океан, — мы с этим планом ничего не делаем. Океан — это то, что мы и публично обещали. Мы говорим, что всё пошло как было запланировано, и публичная картина в этом случае от служебной не отличается.

— Понимаю.

— Часть вторая. Если в эти же двенадцать часов мы видим, что станция идёт не в океан, — у нас на «Звезде» есть резерв топлива, который мы партнёрам по программе не заявляли, и который позволяет в течение этих двенадцати часов произвести один импульс. Импульс — попросту толчок. Направление выбирается. Об этом в Праге вы не скажете ничего и никому. Это не закладка. Это инженерная возможность.

Катя ручку опустила во второй раз. В блокноте под строкой «План А может не сработать. План Б» теперь стояло: «Часть 1. Океан. Часть 2. Импульс на „Звезде”, 12 часов, направление выбирается». Под новой записью Катя провела двойную черту.

Прохоров от страницы поднял глаза и посмотрел на Катю впервые за полчаса.

— Если в Праге кто-то из коллег эту тему до вас донесёт — что вы делаете.

— Молчу. В тот же вечер передаю Петру Сергеевичу.

— Хорошо. Запишите.

Климчук медленно положил ручку поверх своих записей.

— Катя, дополнение. Если кто-то из иностранных коллег в Праге к вам с этой темой подойдёт, это означает, что разговор был ему заранее срежиссирован, и подошёл он не сам. Поэтому вы не реагируете как на знакомую формулировку. Говорите, что не уполномочены, и в тот же вечер звоните мне.

Катя записала. В блокноте теперь стояли пять строк, четыре подчёркнутых.

Климчук закрыл свою папку до половины и, прежде чем продолжить, посмотрел на Катю поверх неё.

— Катя. Прежде чем дальше пойдём по конкретике, я вам скажу одну вещь, которой нигде в инструкциях не написано, и которую вы поймёте за полминуты. Иначе вас здесь сегодня не было бы.

Катя ручку положила.