Коэффициент прочности

— Кто её провёл?

— Кэти.

— А она знает?

— Кэти из Texas A&M, не из Лэнгли. Она проверяет, что у журналиста есть подпись редактора и доменная почта. Caixin — реальное издание. Подпись редактора — реальная.

Скотт ладонью провёл по подбородку, по старому шраму на скуле. Хорхе оторвался от ноутбука: знал, что это значит.

— Они спросили про приёмку основных систем по отчёту о статусе от пятого июня.

— Я слышал.

— Этот доклад не публиковался. Внутренний, уровень субконтрактора. Список рассылки на тридцать одного человека.

— Я знаю. Я перечислил его в голове, пока ты говорил «спасибо за вопрос».

— Семнадцать.

Сото опустил взгляд на чашку с плёнкой и держал на ней дольше, чем требовалось.

— Семь моих, десять твоих, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Кэти с юристами и Джессика — семь, формально в рассылке, фактически читают первую строку. Стич с прямыми — пять. Архив на хранении — два. Семнадцать наших.

Скотт смотрел на ту же чашку. Сото назвал свои первыми, и числом меньше.

— Что мы делаем?

— Ничего открытого. С завтрашнего утра я хочу видеть, кто из этих семнадцати в каких чатах и на каких устройствах открывает текущий статус. Без шумного аудита. Бен поднимет это без журналов в течение часа, у него прямой доступ к корпоративной телеметрии.

— Бен не из Лэнгли.

— Из Райт-Паттерсона. Этого хватит.

— А Caixin?

— Это последнее звено в цепи, не первое. Их журналистка получила распечатку, на которой есть номер, дата и три цифры. Она их прочитала вслух, потому что её редактор сказал: задай этот вопрос. Кто положил распечатку её редактору на стол — не наш разговор. Но кто внутри нашего списка её туда передал — наш. С этого начинаем.

Скотт кивнул, встал и направился к двери; там остановился и обернулся.

— Хорхе. Эта распечатка нигде, кроме нашей внутренней рассылки, не существует.

Сото поднял на него глаза и держал взгляд ровно.

— Знаю.

Скотт вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было пусто — пятница, без двадцати три, в северном крыле в этот час обычно никого. Шесть шагов до окна в торце, остановился. За окном — бетонная стоянка, в дальнем её конце его серая Tesla, рядом — серебристая Honda Civic с наклейкой проката на заднем стекле, стоявшая криво, передним колесом на белой полосе.

Откуда они это узнали?

Глава 3

— Откуда вы это знаете?

Юбер Деларю посмотрел на Лю Шэна поверх очков, сложил руки на столе и ответил без задержки, ровным голосом человека, который эту реплику в своей карьере произносил много раз, и каждый раз в чуть других обстоятельствах.

— Двадцать пять лет в этом здании, господин Лю. По программе сведения МКС ни одно европейское агентство без согласия Вашингтона не двинется. Я видел этот цикл по семи направлениям и в трёх составах комиссии; в нынешнем — особенно жёстко. Если у вас завтра появится согласие Вашингтона — мы говорим дальше. Если нет — у нас с вами этот разговор по этой программе заканчивается через пятнадцать минут.

Брюссель. Schuman, штаб-квартира EEAS, кабинет на четвёртом этаже. Пятница, двадцать шестое июня две тысячи двадцать шесть, четверть седьмого вечера.

В кабинете было светло — низкое солнце входило через окно за спиной Юбера и ложилось длинной полосой на ковёр между ним и Лю. На рабочем столе перед Юбером лежала тонкая зелёная папка с распечатанной повесткой их сегодняшней встречи: Lunar Gateway, ExoMars, общие вопросы научно-технического сотрудничества. По первым двум пунктам они прошли быстро, минут за двадцать; по третьему — уже сорок минут, и за эти сорок минут Лю успел положить перед Юбером четыре формата помельче, по каждому из которых, по гипотезе Лю, можно было двигаться без согласия Вашингтона. Юбер закрыл четвёртый формат три минуты назад. Сейчас Лю задал свой вопрос, и Юбер ответил.

— То есть Брюссель в этой схеме — не точка входа, — сказал Лю.

— Брюссель в этой схеме — точка проверки. Когда согласие Вашингтона будет — мы здесь его проверим, удостоверимся, что оно настоящее, согласуем с двадцатью семью столицами и оформим в европейский протокол. Вход — там. Здесь — оформление.

Лю кивнул. Достал из кармана пиджака маленький блокнот в чёрной обложке, открыл его на чистой странице, написал две строки по-китайски, мелко. Закрыл блокнот, убрал обратно. Юбер на эти движения посмотрел без замечания — ему за двадцать пять лет такие записи в кабинете показывали все, кто к нему приходил, и он давно перестал предполагать, что их кто-то делает в расчёте на скрытость.

Лю не ответил больше ничего. Взял со столика стакан с водой, отпил, поставил обратно. Налил ему Юбер в начале встречи; сейчас вода была комнатной температуры. В коридоре за дверью прошли чьи-то шаги, постояли, ушли.

Юбер ничего не добавил. Они оба эту полминуты молчания использовали одинаково — каждый сделал у себя в голове ту прикидку, какую делают на этих этажах профессионалы за двадцать-двадцать пять лет работы. Ни Лю, ни Юбер прикидку не озвучивали; вслух её здесь произносить считалось дурным тоном, а главное — бессмысленным, потому что обе стороны её знали и без проговаривания.

— Спасибо, Юбер.

— Не за что.

Юбер посмотрел на свои часы и перевёл взгляд на тонкую зелёную папку с повесткой. По третьему пункту они прошли всё.

— У нас осталось ещё пятнадцать минут до семи. Если нет других вопросов по сегодняшней повестке — у меня есть две идеи по октябрьскому семинару ExoMars, и я хотел бы услышать вашу оценку.

Лю кивнул. По ExoMars они говорили оставшиеся пятнадцать минут спокойно, как говорят коллеги, у которых одна общая работа и один общий рабочий вечер впереди. В семь без четырёх Юбер закрыл папку, и они вышли в коридор. Попрощались у лифта по-европейски — без рукопожатия, коротким наклоном головы.

* * *

* * *

В аэропорту Завентем у выхода B-12 на пятничный рейс Air China до Пекина оставалось двадцать пять минут до начала посадки. Лю Шэн сидел у окна зала ожидания на красном пластиковом сидении, смотрел через стекло на стоянку — там между двух «Боингов» с европейскими опознаниями шёл по бетону техник в оранжевой жилетке, и за ним, чуть отстав, ехал маленький грузовичок с трапом. Над стоянкой стояли низкие облака; солнце, которое час назад в Schuman ложилось длинными полосами на стеклянные фасады, сюда уже не доходило.

Лю в зале ожидания был с открытым билетом — обратный, на Брюссель, через две недели. Билет лежал во внутреннем кармане пиджака, рядом с блокнотом. Он туда смотрел сегодня вечером уже два раза: один раз в посольстве, когда заходил к себе за чемоданом, второй — в такси по дороге сюда. Через две недели он сюда вернётся, и это формально будет означать, что направление за ним сохранено и работа продолжается. Содержательно это уже не означало ничего.

Слева от него, через два сидения, сидел китаец лет сорока пяти — в дорогом сером костюме без галстука, с ноутбуком на коленях, и говорил в гарнитуру по-мандарински, негромко, но в зале ожидания всё равно слышно: с Сингапуром, по сделке на двенадцать лет вперёд, по сжиженному газу, с цифрой, которую Лю про себя автоматически перевёл в порядок. Порядок был такой, какого в его шестилетней работе по европейскому направлению ни разу не случалось проходить через стол. Человек договаривался — не передавал чужие договорённости, не оформлял уже достигнутое, не проверял, можно ли двинуться, — а *сам, в зале ожидания, в гарнитуре, между двух «Боингов» и одним грузовичком с трапом, закрывал* условия, на которые завтра кто-то поставит подпись.

Справа от Лю, через одно сидение, сидела женщина лет шестидесяти, китаянка, читала книгу на упрощённом, и время от времени делала пометки на полях.

Над выходом на посадку загорелось табло с информацией о других рейсах из этого зала — Air China на Шанхай, Singapore Airlines на Сингапур, Etihad на Абу-Даби с пересадкой, Aeroflot на Москву, Turkish на Стамбул. Лю пробежал глазами по списку. В каждой из этих столиц у Китая в это лето шла активная работа — открытые повестки, текущие переговоры, недельные брифинги, на которых решения принимались в кабинетах участников, а не передавались туда из других кабинетов. Где сегодня летят его одноклассники по дипломатической академии, выпуска две тысячи третьего года, он мысленно знал по фамилиям, не считая. Шестеро из них в эти годы уехали в столицы из этого списка. Лю шесть лет назад про них в разговорах с женой говорил снисходительно: направления второго ряда, неблагодарная работа, что там делать, в Москве и в Анкаре. У него самого тогда была Европа — сердце старого мира, куда посылают как награду за выслугу. И он туда дошёл — выждал, отработал, получил.

Шесть лет.

Под окном по бетону прошёл другой техник в оранжевой жилетке, постоял у крыла «Боинга», постучал по нему ладонью два раза, ушёл.

Лю смотрел на это и чувствовал в себе ту тяжесть, какую человек его профессии в первый раз обнаруживает на пятом или на шестом году серьёзной работы — когда то, что считалось его главным, оказывается *вторым. Не плохим, не лишним, не позорным. Просто вторым*. Передаточным звеном между местом, где принимается решение, и местом, где это решение оформляется в протокол. И всё, что Лю в Брюсселе делал шесть лет — это, по сути, оформление протоколов на чужие решения. Содержательной строки на его столе не было ни одной. Брюссель не место для содержательных строк.

Сосед слева закончил разговор по сжиженному газу, снял гарнитуру, закрыл ноутбук. Через минуту достал телефон, набрал второй номер, заговорил снова — уже на английском, с лёгким китайским акцентом, с какой-то австралийской компанией в Сиднее, по медной проволоке. Опять — сам. Не передавал, не проверял, не оформлял.

Над выходом B-12 раздался лёгкий звуковой сигнал, и сотрудница в синей форме произнесла по-английски, потом по-китайски, потом по-французски: посадка на рейс Air China до Пекина начнётся через пятнадцать минут, пассажирам с детьми и пассажирам делового класса просьба пройти к стойке досмотра. Лю в делового класса не входил — его билет был в эконом, как обычно у атташе его уровня, — и он остался сидеть.

В небе над аэропортом, в просвете между низкими облаками, прошла яркая точка — быстрее самолёта, не мигающая. Лю её не увидел; он смотрел на стоянку, и в его поле зрения, ограниченном краем окна и линией крыши терминала, эта яркая отметка не попала. По расписанию орбиты, которое в брюссельском посольстве ему два раза в неделю присылал младший аналитик, в это время через северо-западный край Бельгии должна была проходить международная космическая станция.

Картинка сходится.

Глава 4

— Данные совпадают.

Хирано Дайчи проговорил эту фразу вслух на четвёртой секунде после того, как в окне сравнения у него на средней панели зелёная кривая — измеренная — догнала серую и легла на неё. До этой секунды он сидел не двигаясь, глядя на ту точку, где две линии должны были встретиться или разойтись, и держал ладони на коленях, чтобы не было видно с соседнего пульта, как они слегка подрагивают. Расчётная строилась в Цукубе годами; вторая пришла за последние шестьдесят пять секунд с акселерометров, гироскопов и тензометров на основных силовых элементах МКС. Кривые тянулись друг по другу, расходясь местами на доли процента, и сошлись снова к финальной точке.

Хирано выдохнул в сторону, чтобы Танака-сан этого тоже не услышал. Потом проговорил.

Танака-сан, заместитель руководителя смены, не поднимая глаз от своего экрана, кивнул и записал в чёрную А5-тетрадь — тонким мягким карандашом, какой он покупал в одном и том же магазине канцелярских товаров на улице Намики уже двенадцать лет.

Цукуба, префектура Ибараки, Япония. Tsukuba Space Center, JAXA. Пятница, двадцать шестое июня две тысячи двадцать шесть, по местному двадцать три двадцать четыре — суббота наступит через тридцать шесть минут.

Окон в зале не было — только панели акустического покрытия, в нижней части синие, в верхней чёрные. Ровный гул кондиционирования и тонкое пощёлкивание клавиатур восьми операторов, каждый — за своим пультом. На большом экране в центре зала — траектория МКС: эллипс с наклонением пятьдесят один и шесть градусов на высоте около четырёхсот километров. Четыреста двадцать тонн железа и алюминия идут по этой траектории двадцать восьмой год, делая полный виток за полтора часа. Под траекторией — свежая запись манёвра: малый reboost орбиты Международной космической станции силами двигателей HTV-X1, пристыкованного через Canadarm2 и общий стыковочный механизм к ноду Harmony. Шестьдесят пять секунд импульса. Закончился сию минуту.

Это был первый reboost в истории японской программы.

Малый reboost — поднять орбиту на километр-другой, когда атмосфера её опускает. Эту работу с двадцать первого года делают по очереди американский Cygnus, российский Прогресс и, с прошлого ноября, Cargo Dragon. У каждого — свой стыковочный порт, своя механика подачи импульса; у каждого — своя натурная модель отклика станции, наработанная за годы. У Японии до сегодняшнего вечера такой модели не было — было только то, что Цукуба насчитала на стенде в Цуруге и на цифровом двойнике в этом самом зале.

Большой манёвр — другой. Если на станции что-то откажет и она пойдёт вниз, отвести точку входа в атмосферу с одного полушария на другое можно только направленным импульсом — точно в нужном узле, в нужный момент, в нужном векторе. На такой манёвр нужно в десятки раз больше топлива, чем на малый reboost. И нужна — точно — проверенная модель того, как именно отзовётся станция в четыреста двадцать тонн на приложенную силу.

Сегодня в двадцать три двадцать три и десять секунд японские двигатели первый раз в истории JAXA подняли орбиту станции — а Цукуба первый раз в истории получила натурный отклик станции на свою модель. Кривые сошлись.

— Хирано-сан.

Это была Камия Мисаки, оператор телеметрии, шестнадцать лет в JAXA, девять из них — в этом зале. Голос у неё был ровный, но за этим ровным голосом Хирано слышал — она тоже эти шестьдесят пять секунд держала плечи выше обычного.

— Бортовая запись от Кояма Тиаки получена. Расход по техпаспорту.

— Принято.

Он не сразу спросил дальше. Поправил очки за дужку, посмотрел в свой служебный лист, потом обратно на экран.

— Наш файл?

— Открыт. Расход тот же. Остаток в баке — на четыреста килограммов больше техпаспортного.

— Принято. Камия-сан, в международный сегмент — по бортовой записи.

— Ввожу.

Камия ввела значение с экрана Кояма Тиаки в поле международной телеметрии и отправила. В правом верхнем углу её служебного интерфейса загорелась зелёная точка. Через сорок секунд тот же файл получат Mission Control в Хьюстоне, ЦУП в Королёве и операционный центр Columbus в Кёльне. Всё, что они увидят, — расход по техпаспорту HTV-X1. Всё, что увидит Кояма Тиаки на станции, когда утром сверит свой бортовой журнал с международным агрегатом, — то же самое.

— Танака-сан. — Хирано повернулся к соседнему пульту. — Внутренний журнал. Две строки.

— Открыт.

— Первая — расход на манёвр, ушёл в международный сегмент. Вторая — остаток в баке. На четыреста килограммов больше техпаспортного.

Танака открыл тетрадь на следующей чистой странице. Записал первую строку — цифрой. На второй провёл черту по диагонали и вписал: +400. Карандаш он держал тремя пальцами, без нажима — так, как держат каллиграфы, когда выводят знак, который потом не положено стирать.

— Записал.

Хирано посмотрел на эту вторую строку — теперь её увидят только три человека в этом зале и ещё двое в кабинете руководителя программы, которым она ляжет на стол утром в понедельник. Бак HTV-X1 был на четыреста килограммов топлива больше, чем значилось в его техпаспорте. На малый reboost эти четыреста избыточны: их хватит на десяток таких сегодняшних. На направленный импульс при катастрофическом сходе четырёхсот двадцати тонн с орбиты — ровно один.

Это знали в Цуруге, где бак проектировали. Это знали в Цукубе, где утверждали техпаспорт для международного обмена и инструкцию JX-RCS-MNV-018 для внутренней записи. Это знал Хирано, который сегодня в первый раз вёл эту смену на живой машине. Это знала Камия. Это знал Танака, который сейчас закрывал чёрную тетрадь на сегодняшней странице.

Никто никаких вопросов не задавал.

Хирано поднял глаза на стену между двумя панелями акустического покрытия — там висела рамка с фотографией HTV-1 на подходе к ноду Harmony, сентябрь две тысячи девятого, на дальнем плане шаттл «Дискавери», в правом нижнем углу между обшивкой шаттла и силовой фермой станции — край рукава скафандра астронавта, чьё имя на снимке не значилось. Под рамкой в рамке поменьше — восемь иероглифов, девиз центра: «Точность через повторение». Хирано задержал взгляд на каллиграфии секунду и вернулся к экрану.

На правой панели стояли в столбик одиннадцать пунктов послеманёвренных процедур. Хирано прошёл по ним сухо: подтвердил передачу международного файла, закрыл агрегированный файл, синхронизировал бортовой журнал станции, перевёл систему в режим ожидания следующего манёвра, проверил расход на сутки вперёд, подписался личным электронным ключом в конце смены.

* * *

В двадцать три пятьдесят одну Хирано встал из-за пульта, размял шею, обошёл зал по периметру против часовой стрелки — привычка с одиннадцатого года, из-за давнего смещения позвонка, на которое он давно не обращал внимания, но которое в конце двенадцатичасовой смены давало о себе знать тупой ровной болью в правой лопатке. Танака-сан уже закрыл свою тетрадь и стоял у автомата с холодным зелёным чаем в углу, разглядывая надпись на бутылке — японскую и английскую сразу, как принято на всех ёмкостях, продаваемых внутри ведомств.

Хирано перешёл в маленький смежный кабинет, где хранились внутренние журналы операционных смен. Шкаф был стандартный, металлический, серого цвета, с восемью полками; на каждой стояли в столбик чёрные пластиковые папки формата А4, по дате — слева новые, справа старые. Хирано вынул «июнь — двадцать шестой», пролистал до последней страницы, где Танака-сан перед уходом со смены распечатал и подшил две строки сегодняшней записи. На второй строке стояло: +400. Хирано закрыл и поставил обратно — в тонкий промежуток между «маем» и пустым местом, где через неделю встанет «июль».

Под полкой — отдельная табличка, отпечатанная обычным офисным способом и заклеенная прозрачной плёнкой против выцветания, иероглифами, ровным шрифтом, без жирного: «Внутренние журналы операционных смен. Хранение — постоянно. Доступ — по разрешению руководителя программы. См. инструкцию JX-DOC-ARC-002.»

Хирано закрыл шкаф, повернул маленький ключ в замке и положил его в правый верхний ящик стола Танаки-сана, как делали все сменные руководители в этом кабинете последние девятнадцать лет.

Вернулся в зал, сел на свой стул, открыл планшет с расписанием на следующую неделю. Окамура-сан уже подходил к двери — его шаги Хирано различал на слух за десять метров.

— Окамура-сан.

— Хирано-сан. Передача смены.

— Манёвр прошёл штатно. Бортовая запись — по техпаспорту, в международный сегмент ушла. Внутренний журнал — закрыт и в шкафу.

— Отклонения.

— В пределах. Подробности — во внутреннем журнале.

— Принято.

Окамура занял пульт, и Хирано встал, поклонился ему коротким поклоном того, кто передаёт смену, поклонился отдельно Танаке-сану и отдельно Камии-сан, надел пиджак, висевший на спинке его стула, и вышел из зала. В коридоре, на ровно освещённой стене рядом с дверью, висела ещё одна каллиграфия — четыре иероглифа: «Всё прописано в инструкциях». Хирано шёл мимо неё, как шёл каждый рабочий вечер двенадцать лет, и сегодня тоже — не остановившись и не повернув головы. У выхода из коридора, перед турникетом, он на полсекунды задержал руку над сканером пропуска, прежде чем приложить.

* * *

Через тридцать четыре минуты Хирано вернулся домой, где жена уже легла, оставив на кухне рис в термосе и накрытую плёнкой тарелку с маринованным сладким имбирём, и где старший сын, аспирант в Цукубском университете, ещё не спал — сидел за кухонным столом с раскрытым ноутбуком, в котором отражалась его очередная попытка дописать к понедельнику главу диссертации по теплофизике низкотемпературных систем.

— Папа.

— Сын.

Кивнули друг другу, и Хирано подошёл к раковине, налил себе тёплой воды, отпил, поставил стакан рядом с термосом и сел напротив сына — на тот же стул, на котором сидел в этой кухне последние двадцать восемь лет.

Сын смотрел в экран и медленно набирал что-то одной рукой, другой держа карандаш над раскрытой тетрадью. Хирано различал на странице почерк — мелкий, аккуратный, с лёгким наклоном вправо, тот самый, которому жена учила его в первом классе и которым он с тех пор писал уже двадцать один год. На стене висела старая школьная грамота за победу в районной олимпиаде по физике в две тысячи семнадцатом; жена настояла, чтобы её повесили, и когда сын в двадцатом уехал в общежитие, эта грамота так и осталась наверху все следующие годы. Через приоткрытую дверь спальни в глубину коридора шёл ровный свет — жена привыкла спать с ночником.

Сын поднял глаза.

— Папа, ты что-то сказал?

— Нет, сын. Думаю.

— О работе?

— Да.

— Сложный день?

— Обычный.

Сын кивнул и вернулся к экрану. Хирано смотрел на свой стакан с тёплой водой, поверх которой отражался свет кухонной лампы — мягкий, жёлтый, встроенный в потолок ещё до того, как они переехали в этот дом из квартиры в Минами-Ибараки. В отражении была, в общем-то, только лампа.

Через сорок минут МКС снова пройдёт над Цукубой. Через полтора часа — ещё раз. Двадцать восьмой год идёт по орбите. Когда-нибудь что-то на ней откажет — двигатели коррекции, ориентация, последний работающий контур охлаждения, — и она пойдёт вниз. Кухня, в которой сейчас тихо стучит карандаш сына, и спальня, в которой за приоткрытой дверью горит ночник жены, лежат в полосе её движения. Как лежит весь Хонсю. И Сикоку, и Кюсю, и пятая часть мира.

Бак HTV-X1 был спроектирован ровно на эту разницу. Сегодня в первый раз разница легла в журнал — четыреста килограммов топлива сверх техпаспорта. И сегодня в первый раз на живой машине сошлись расчёт и натура. Один точный толчок Япония, если придётся, теперь может приложить — в нужном векторе и в нужный момент, чтобы отвести.

Всё прописано в инструкциях.

Глава 5

— Вам надо изучить все инструкции.

Михаил Андреевич Ковалёв, начальник отдела нормативно-технической документации Роскосмоса, сидел спиной к двери, лицом к окну и компьютеру, и сказал это, не оборачиваясь и не отрывая глаз от экрана, той же ровной интонацией, какой за все эти годы выдавал свою стандартную фразу каждому, кто впервые переступал порог.

Москва, Бережковская набережная, дом двадцать два. Отдел нормативно-технической документации, цокольный этаж второго корпуса. Понедельник, первое июня две тысячи двадцать шесть, четверть десятого утра.

Зал был длинным, с низким потолком и рядами стеллажей от стены к стене; у окна, спинами к двери, сидели Ковалёв и Наталья Семёновна — невысокая, седая, в синем кардигане поверх белой блузки. Лампы под потолком гудели на одной ровной ноте, и на этом гудении разбирался редкий стук пальцев Ковалёва по клавиатуре. В открытое во внутренний двор окно заходил воздух после ночного дождя, с лёгкой примесью мокрой пыли, и смешивался в зале с запахом старой бумаги.

К столу в углу у торцевой стены — четвёртому, без компьютера, с настольной лампой на бронзовом основании — Пашу подвела Наталья Семёновна: подошла молча, показала рукой на стол и вернулась к окну. Паша поставил сумку у ножки стула, повесил пиджак на спинку и сел; лампу включил раньше, чем огляделся.

* * *

К полудню в понедельник пятнадцатого июня в зале было тихо так же, как в первый день: гудели лампы под потолком, и слышно было, как у окна Наталья Семёновна перевернула страницу в журнале — тонкий бумажный шорох через весь зал.

Перед Пашей лежала открытая дипломная тетрадь. На правой стороне разворота — последний график, расчерченный карандашом: прицельная точка входа в плотные слои, эллипс рассеяния, координаты Немо в Тихом океане. На левой — выводы, в три строки, мелким почерком. Тема диплома была стандартной для кафедры: расчёт зоны рассеяния обломков при управляемом сходе крупных орбитальных объектов. Управляемый сход держался на одном условии — к станции приходит транспортный модуль, пристыковывается и в расчётный момент выдаёт тормозной импульс.