Коэффициент прочности

В пятницу научный руководитель, дойдя до этих трёх строк, поправил очки и кивнул: «Хорошо, хорошо. Теперь оформляйте». На этом кивке Паша поставил карандашом в углу страницы птичку и закрыл тетрадь.

* * *

Та же лампа горела над столом и в понедельник двадцать второго июня, и тетрадь лежала та же, на последнем развороте.

В этот раз страница оказалась перевёрнута. На левой стороне нового разворота лежал чистый лист в клетку, без следа карандаша. Над ним рука с ручкой держалась минуту, потом вторую. На углу стола стоял стакан воды, налитый утром у Натальи Семёновны и к этому часу остывший до тёплого; внутри стакана, на дне, осела крошечная пузырьковая дорожка. У окна Наталья Семёновна перевернула страницу в журнале, и в эту секунду в зале не двигалось ничего, кроме её страницы и Пашиной ручки над листом.

Над верхней строкой листа появилось одной строкой: «Что было бы, если бы транспортный модуль не запустили». Снизу Паша подчеркнул её ровной чертой.

Паша несколько секунд смотрел на эту строку. Потом закрыл тетрадь и пошёл к столу Натальи Семёновны.

* * *

— Наталья Семёновна, простите. У меня по диплому возник вопрос: что было бы, если бы транспортный модуль для свода станции не запустили и она пошла вниз сама. Я в нашем фонде ничего такого не помню. Можно поискать по учёту?

Она оторвалась от компьютера, посмотрела поверх очков на Пашу, какое-то время молчала и потом снова повернулась к экрану.

— Зайдём в учётную систему. По «сходу» гляну.

В системе у Натальи Семёновны был доступ к указателю по индексам и заголовкам всего хранилища отдела, и этот указатель она знала наизусть: десять лет каждое утро начинала с того, что прогоняла по нему свежие поступления. Сейчас она ввела одно слово — «сход».

Запрос вернул массив в тысячи позиций — всё, что в учёте под этим словом стояло за десятилетия, от ранних программ до отработанных модулей МКС. Наталья Семёновна посмотрела на выдачу, прокрутила колесом мыши вниз и обернулась к Паше.

— По «сходу» у нас тысячи позиций, Соколов. Это вы, я думаю, по своему диплому большую часть уже видели. Если в этом массиве нужно что-то конкретное — скажите, как формулировать. По одному «сходу» я нужное вам не выловлю.

* * *

К утру следующей среды, двадцать четвёртого июня, у Паши на четвёртом столе под лампой лежал свежий листок: пять слов, какие за вторник он перебрал в уме как близкие к нужному. С листком он подошёл к Наталье Семёновне, положил его на угол её стола и отступил на шаг к стеллажу, чтобы не дышать ей в плечо.

Она посмотрела на листок, кивнула и стала прогонять слова по системе одно за другим. На каждое слово выдача либо открывалась пустой, либо содержала несколько заголовков, не имевших отношения к делу. Между запросами Наталья Семёновна не оборачивалась — только её правая рука перестукивала по клавиатуре.

К одиннадцати последняя строка листка была прогнана. Наталья Семёновна, не оборачиваясь, протянула листок обратно через плечо.

— Соколов, по этим словам — пусто или не то.

В понедельник двадцать девятого Паша принёс другой листок — на этот раз шесть формулировок, посуше, поофициальнее: те обороты, какие он встречал в собственных рабочих папках, когда автор методики оговаривал, что дальше его задача не идёт. Наталья Семёновна прогнала и эти. На экране у неё каждый раз открывалась короткая выборка — те же знакомые ему документы по управляемому.

К пятнице третьего июля у Паши кончились слова.

В этот день он подошёл к столу Натальи Семёновны без листка. Постоял, ничего не сказал. Наталья Семёновна, заметив его, отодвинула кресло, сняла очки и посмотрела на Пашу долгим утомлённым взглядом.

— Соколов, по всем словам, что вы приносили, у меня в учёте либо пусто, либо не то. Если есть конкретный индекс или название — попробую. По остальному — это, пожалуй, к Михаилу Андреевичу. Он по фондам помнит больше нас.

* * *

В шесть Наталья Семёновна выключила компьютер, надела жакет и ушла; по коридору в дальнем конце прошли чьи-то шаги и стихли на лестнице. В зале остался один Паша. Под лампой лежал тот же лист в клетку, со строкой «Что было бы, если бы транспортный модуль не запустили», и ниже — пусто.

Он сидел в одной позе, не двигаясь, и смотрел не вниз, а мимо листа — на лампу, в её жёлтый круг на столешнице. Правая рука лежала ладонью вверх, расслабленно; левая была сжата в кулак, и костяшки пальцев в нём белели от напряжения. Лампа гудела ровно, и за окном хлопнула дверь машины.

Этого не могло быть. Расчёт неуправляемого сценария — задача, какую любая инженерная организация обязана была посчитать. И обязана была хранить здесь, в этом самом архиве, рядом с управляемой, как пара к ней.

Паша выключил лампу и вышел.

* * *

В понедельник шестого июля Паша пришёл в зал к девяти, как обычно: на приветствие Наталье Семёновне кивнул в ответ, сел за свой стол, включил лампу. До десяти он не открывал тетради и не доставал ни одной папки.

В зале было то же ровное гудение, что в первый день. У окна Наталья Семёновна работала в системе, время от времени отвечая по добавочному. Ковалёв печатал свою утреннюю сводку — двумя пальцами, не торопясь, с короткими паузами на чтение.

Без десяти десять Наталья Семёновна вышла в коридор к копировальной машине — было слышно, как машина шумит на разогреве. В зале остались только Ковалёв и Паша.

Полминуты Паша ещё посидел, глядя на свою закрытую тетрадь. Потом из-за четвёртого стола встал, прошёл через зал и остановился у Ковалёва, чуть сбоку, чтобы не нависать над плечом. Ковалёв печатал ровно, не отрываясь от экрана. На его столе рядом с клавиатурой стояла кружка с чаем, в которой пакетик уже выцвел до бледно-жёлтого. Паша подождал — пять секунд, потом десять. Когда стало ясно, что Ковалёв сам не повернётся, пришлось заговорить поверх стука.

— Михаил Андреевич, простите. Я закончил основной расчёт по своей дипломной задаче. По ходу работы возник вопрос — что было бы, если бы транспортный модуль не запустили и станция пошла вниз сама. Я попросил Наталью Семёновну подобрать материал в нашем фонде. По этому сценарию у нас ничего не нашлось. Может быть, я плохо сформулировал? Подскажете, где можно ещё посмотреть.

Ковалёв оторвался от экрана не сразу — снял очки, положил на стол рядом с институтской ручкой, и поднял глаза на Пашу.

— Соколов, — сказал он, — вам надо получить допуск.

Глава 6

Совершенно секретно.

На пятом этаже здания на Чаоянмэньнаньдацзе, в кабинете заместителя министра иностранных дел КНР Сун Вэйдуна, слева направо лежали три папки — Москва, Вашингтон, Брюссель. Сун, в светло-серой рубашке без галстука — галстук он сегодня надел и снял дважды и оставил в ящике, — держал в руке четвёртую папку. За последние три недели каждая из первых трёх по очереди отпала: в Москву по такому не идут, в Вашингтон такое прямо не передают, в Брюссель передают, но через четверо суток то же самое оказывается в Вашингтоне; оставалась четвёртая. За эти же три недели Сун перебрал в ней столько вариантов одного предложения, что к этому утру оно ужалось до одной фразы, одного имени и паузы перед именем.

Пекин. Чаоянмэньнаньдацзе, дом 2. Среда, восьмое июля две тысячи двадцать шесть, без четверти одиннадцать утра по местному.

Сун положил её на стол поверх трёх остальных, снял трубку городского, набрал три цифры секретариата.

— Пригласите.

— На какое время? — спросил Чжоу.

— Японского посла. К одиннадцати.

Сун опустил трубку, подошёл к окну и с полминуты стоял у него молча, потом вернулся к столу, открыл четвёртую папку, перечитал лежавший сверху лист, в котором за прошедшие три недели уже не оставалось ничего, чего бы он не помнил наизусть, и закрыл папку обратно.

* * *

Канасуги Кэндзи, посол Японии в Китае, шестидесяти шести лет, за тридцать восемь лет в министерстве сменивший четыре посольства, два центральных департамента, шесть министров и одну жену, сидел сзади справа в служебном «Лексусе». Приглашение пришло вчера в шестнадцать сорок без формулировки. Это означало одно из двух: очень плохое или очень хорошее. И в обоих случаях работать предстояло без вчерашней подготовки — та была собрана к Тайваню или к экспорту двойного назначения, а тон голоса заместителя протокольного шёл мимо обоих.

«Лексус» прошёл КПП, обогнул клумбу со стриженным самшитом и встал у северного входа, и Канасуги, выходя из машины, попал из кондиционированной прохлады салона в пекинский июльский воздух, где было за тридцать.

Чжоу, протокольный, провёл его на пятый, в полушаге впереди; Танигути Кодзи, переводчик, шёл в полушаге сзади. У двери двести тридцать семь стоял Сун. Не за столом — навстречу.

— Господин посол.

— Господин заместитель министра.

* * *

В кабинете на овальном столике между креслами стояли две фарфоровые чашки с горячим жасминовым чаем; Канасуги опустился в кресло, чашки не тронул и ждал, пока хозяин сядет напротив. Сун сел, пригубил первым; тогда отпил и Канасуги.

В углу за креслом Сун висел свиток — четыре иероглифа на белом шёлке. В марте, в свой прошлый визит, Канасуги прочёл их про себя как «приходящий — друг». Сегодня посмотрел на свиток ещё раз и прочитал иначе: «гость определяет хозяина».

— Господин посол. — Сун поставил чашку. — Сегодняшний разговор — не по линии Тайваня. И не по линии экспорта.

— Я слушаю.

— У нас в Министерстве в последние месяцы зреет одна инициатива, и я хотел бы поделиться ею с вами в порядке предварительного зондажа — до того, как она пойдёт по официальным каналам. Если вы найдёте её несвоевременной, она в этой форме и останется.

— Прошу.

Сун помолчал. За спиной у Канасуги тикали наручные часы Танигути — старые швейцарские, отцовские, потёртые на рёбрах; стекло переводчик всё семь лет собирался поменять, да не доходили руки.

— Наша орбитальная станция «Тяньгун» начиная с двадцать седьмого года расширяется. Хабовый модуль, потом два лабораторных. Эксплуатационная высота — от трёхсот сорока до четырёхсот пятидесяти. У японской программы в этом коридоре двадцать лет измерений: HTV, теперь HTV-X. У нас в Институте механики и применений возникла мысль начать на институтском уровне разговор с японской стороной по обмену данными о среде — без бортовой телеметрии, исключительно среда. Я был бы признателен, если бы Япония рассмотрела эту инициативу.

— Я готов это довести до Токио.

— Благодарю. — Сун поставил чашку и несколько секунд молчал, глядя в окно поверх головы Канасуги; Канасуги паузу не торопил.

— И ещё одно.

— В этом разговоре, на нашей стороне, прозвучала одна японская фамилия — фамилия специалиста, с которым нашим коллегам было бы естественно начать. Окамура. Имя — Дайсукэ.

Канасуги кивнул, как будто всю жизнь знал это имя. До этого утра он его не слышал ни разу.

— Окамура Дайсукэ.

— Благодарю.

Сун улыбнулся коротко, одними губами; Канасуги встретил эту улыбку молча.

* * *

Они допили чай в молчании, и Сун посмотрел на наручные часы.

— Господин посол. Передавайте министру Мотэги поклон. Мы не виделись с двадцать третьего, до его повторного назначения.

— Передам.

Они встали, и Сун проводил Канасуги до двери, в дверях остановился — за порог не вышел.

* * *

В лифте Канасуги молчал, а Танигути смотрел в свой блокнот, в котором на третьей строке стояло имя, которого ни он, ни посол сегодня утром ещё не слышали.

«Лексус» прошёл КПП в одиннадцать пятьдесят шесть и двинулся по проспекту Чаоянвай в средней полосе; Юй вёл ровно, и ни на одном повороте посол не качнулся.

— Танигути-кун.

— Да, господин посол.

— По возвращении соедините меня с Токио. Спецсвязь, министру лично.

— Принято.

— И телеграмма. Обоснованное предположение об утечке внутренней структурной информации Японского космического агентства. Срочный аудит по фамилии. Сопровождающую записку подпишу я лично.

— Принято.

Танигути записал — перо у него ложилось мелко, ровными вертикальными столбцами, — а Канасуги отвернулся к правому окну: по соседней полосе шёл городской автобус, и в одном из его окон, прислонившись к стеклу лбом, стоя спал мальчик лет восьми.

Жена в Токио в эту минуту, по-видимому, обедала. Канасуги подумал об этом и тут же остановился: продолжать значило вспоминать, что через полтора года выходить в отставку, ещё через полтора возвращаться к жене насовсем, что за тридцать восемь лет совместной жизни они прожили под одной крышей хорошо если двенадцать. Эту мысль он знал наизусть, и ходить по ней ещё раз сегодня не было ни сил, ни смысла.

* * *

В посольстве Японии на Лянмацяо «Лексус» встал у северного крыльца в двенадцать семнадцать. Канасуги поднялся к себе на третий этаж, снял пиджак, повесил его на спинку стула и подошёл к окну. В саду с июня цвели лилейники — оранжевые, плотные, без запаха. Садовник, работавший в посольстве одиннадцатый год, три года назад сказал по поводу лилейников фразу, которую посол с тех пор запомнил: «Они цветут одно утро. Один цветок — одно утро. На следующее — новый. Поэтому смотрите утром».

Канасуги посмотрел.

Танигути зашёл в час двадцать.

— Господин посол. Шифровка ушла в двенадцать сорок одну. Получение подтверждено в час восемнадцать.

— Хорошо.

— Министр на совещании. Референт обещал, что прочтёт сразу.

— Подождём.

Танигути сел в кресло у стены и не двигался. Канасуги опустился за свой стол, налил из графина воды и отпил половину стакана; в правом углу стола стояла рамка с фотографией годовалого внука, и на неё посол сегодня не посмотрел. Через несколько минут он встал, прошёлся до двери и обратно, снова сел и поглядел на стенные часы — было час двадцать восемь.

* * *

Телефон спецсвязи стоял на отдельном столике у левой стены — чёрный, без диска, с одной красной кнопкой сбоку. Зазвонил он в два сорок шесть.

— Канасуги.

— Канасуги-сан. — Голос Мотэги в шифрованном канале шёл с задержкой в полсекунды. — Прочёл вашу телеграмму.

— Да, господин министр.

— Сделал у себя одно уточнение. По существу — вы поняли правильно.

— Хорошо.

В трубке стояла тишина — короткая, чистая, без фона.

— Канасуги-сан. У меня к вам два пожелания. Первое — в Пекине ничего самостоятельно не предпринимать. Источник мы будем искать здесь.

— Не предприму.

— Второе — завтра у меня в десять разговор по обычному каналу. После него я вам перезвоню — на посольский телефон, в течение дня. Если до конца рабочего дня по Пекину звонка не будет — значит, разговор пошёл не туда; в этом случае получите указания через секретариат.

— Понял, господин министр.

— Канасуги-сан. — Мотэги выдержал паузу. — Сегодня у вас был длинный день.

— Да.

— Спасибо.

Линия дала разрыв.

* * *

Канасуги положил трубку и посмотрел в окно: лилейник, на который он смотрел утром, к двум сорока восьми сложился — оранжевые лепестки свернулись в трубку, и трубка лежала на том же стебле, а Танигути в кресле у стены закрыл блокнот.

— Идите домой, Танигути-кун. Завтра в восемь.

— Господин посол…

— Я сам всё закрою.

Танигути встал, поклонился и вышел, и дверь за ним закрылась.

Канасуги сидел за столом ещё минуту, потом поднялся, подошёл к окну, постоял у него полминуты и отвернулся.

Знают.

Глава 7

— Да мы всё это знаем.

Эшли Парк положила кликер на трибуну, выдохнула в микрофон короткое «спасибо, Майкл», и Хэнк в первом ряду уголком губ улыбнулся в свой бумажный экземпляр, не отрываясь от него.

Вашингтон, заседание подкомитета по космосу. Четверг, тридцатое июля две тысячи двадцать шесть, десять часов сорок две минуты утра.

— Тогда у меня всё, господа. Если есть вопросы — я тут. Если нет — комитет работает быстрее, чем SpaceX делает слайды.

Хэнк отложил карандаш на бумажный экземпляр, поверх той строки, которую только что подчёркивал, и перевёл взгляд на Эшли; за её спиной на экране всё ещё стоял первый слайд. В зале часть мест пустовала, кто-то из членов подкомитета смотрел в телефон, кто-то перешёптывался по своему делу. Руку никто не поднял.

Председательствующая ударила молотком, поблагодарила SpaceX за informative update, попросила приобщить материал к пакету по двадцать седьмому fiscal year и закрыла заседание.

Эшли убрала ноутбук в сумку, кабель сложила в футляр, кликер положила в боковой карман — и за это время к трибуне подошёл Майкл.

— Эшли. У меня час. Хэнк свободен. Сходим в Off the Record?

Эшли застегнула сумку и перекинула ремень через плечо; ассистентка собирала ноутбук в серый рюкзак и при слове Off the Record кивнула, не поднимая головы; Хэнк уже стоял у двери с распечаткой под мышкой.

* * *

— Давай я угадаю, — ассистентка ставила свой Aperol на середину стола, — у тебя в Хоторне на этой неделе опять про Марс.

Эшли держала бокал chardonnay перед собой и смотрела не на ассистентку, а на Хэнка через стол. Хэнк смотрел в свой old-fashioned.

— Не угадывай.

— Я же не от себя спрашиваю. У меня сенатор сегодня в три позвонил, спросил, что у вас на повестке в августе. Я сказала, что в SpaceX не работаю и мне неоткуда знать. Сенатор ответил, что вообще-то это единственное, ради чего он сейчас в комитете сидит.

Майкл, не глядя ни на кого, помешал Manhattan палочкой.

— Передай сенатору, что у нас на повестке Марс. На завтра, на следующую неделю и до конца года. Если ему этого мало, пусть приходит в ноябре на open hearing — мы и там будем про него.

Хэнк допил остаток bourbon одним глотком и сразу подозвал бармена за стойкой жестом, который тот поймал с другого конца зала.

— Эшли, у вас в Хоторне по дозаправке на орбите какой сейчас сценарий?

— Реалистично — октябрь.

— А запасной?

— Уже следующее окно.

Хэнк забрал у бармена новый old-fashioned, попробовал на язык и, оставшись доволен пропорцией, поставил стакан перед собой. Эшли допила chardonnay; от второго бокала отказалась лёгким движением пальца над сумкой, давая бармену понять, что больше не нужно.

Ассистентка повернулась к Эшли всем корпусом.

— Эшли. Я не для протокола спрашиваю. У сенатора с двадцать восьмым окном что-то не сходится. У него в комитете лежит цифра по подрядчику: семь и две на три года. И у нас к этому подрядчику на двадцать восьмой год в отдельном пакете — ещё четыре и шесть. Сенатор смотрит и не понимает, четыре и шесть — это к семи и двум добавляется или это вместо.

— Идёт отдельной строкой через OMB и складывается с предыдущей.

— Точно?

— Я последнюю версию свода видела во вторник.

Майкл, всё это время сидевший рядом с Эшли спиной к залу, в эту секунду повернул голову к ассистентке.

— Это и так в служебной записке проходит чёрным по белому.

— У сенатора служебной нет. Сенатору давали выжимку.

— Тогда пусть запросит служебную.

— Майкл, ты знаешь, что он этого не сделает.

Майкл положил палочку поперёк стакана.

— Эшли, ты только что подтвердила цифру, которую тебе подтверждать было не положено.

— Я подтвердила цифру, которую у нас в Хоторне знает любой на втором этаже. Если у сенатора этой цифры не знает его собственный комитет, это не моя проблема.

Хэнк через стол посмотрел на Эшли и подержал взгляд две секунды дольше обычного.

* * *

К семи Майкл встал — у него в телефоне щёлкнуло сообщение от сенатора, и он, не читая текста, по одному звуку щелчка понял, что выезд в Александрию сдвинули, но всё равно пора, — попрощался с Эшли формальной тёплой фразой про подкомитет, который всегда рад её слышать в Hart, и пошёл к выходу. Ассистентка поднялась за ним, потому что ехала в Maryland в ту же сторону и предложила Майклу подбросить её до Foggy Bottom, где она оставляла свою машину; на ходу она ещё раз поблагодарила Эшли за разъяснение по двадцать восьмому окну, и в её благодарности было ровно то количество искренности, какое в этом баре между лоббистом и ассистенткой сенатора уместно за вечер, не больше и не меньше.

Хэнк допивал второй old-fashioned ещё минут двадцать, пока Эшли сидела напротив, и за это время он говорил мало, а Эшли — ещё меньше, и разговор шёл о вещах нейтральных, какие в Off the Record обсуждают между собой профессионалы, понимающие друг друга без необходимости подтверждать это словами; в какой-то момент Хэнк, не глядя на Эшли, сказал, что в августе он будет в Лос-Анджелесе по своему делу, и что если у неё найдётся свободный вечер, он был бы рад её увидеть, и Эшли ответила, что её график сообщит ему ближе к датам, и они оба это запомнили.

Без двадцати восемь Хэнк подписал чек, повёл рукой бармену в знак благодарности и поднялся; у выхода из кабинета он на секунду остановился и обернулся.

— Эшли.

— Да, Хэнк.

— То, что ты сегодня сказала про четыре и шесть — этого ты не говорила.

— Я и не говорила.

Хэнк прошёл через зал и поднялся по лестнице, не оглянувшись. Эшли осталась в кабинете одна; у неё на столе стоял пустой бокал и недопитая вода в стакане, и она ещё минуту просидела, глядя на эту воду, потом достала телефон, посмотрела на время, убрала обратно в сумку и встала.

* * *

В Lafayette Square было тёплое июльское вашингтонское восемь часов вечера, и через сквер шли в обе стороны те же люди, что ходили по нему все эти двадцать лет в это же время — туристы с фотоаппаратами у статуи генерала Джексона, пожилой мужчина с табличкой про Палестину у северного входа в Белый дом, молодая мать с двумя детьми у фонтана с южной, бегунья в розовых наушниках, не замечавшая никого вокруг себя, — и Эшли, остановившись на углу 16-й и Pennsylvania, посмотрела через дорогу на Hay-Adams, потом на парк, потом на Pennsylvania Avenue, по которой в эту минуту шла обычная для конца дня плотность движения, и подумала о том, что слушание сегодня прошло точно так, как должно было пройти, что Off the Record прошёл так же, что август в Лос-Анджелесе с Хэнком, скорее всего, пройдёт похожим образом, и что в её работе, в Хоторне, во всех тридцати восьми слайдах, которые она готовила, не оставалось ни одного решения, какое сейчас ещё нужно было бы принять, потому что в Вашингтоне между профессионалами иначе ничего не делается, и Эшли это знала с того дня, как в две тысячи семнадцатом году впервые вошла стажёром в стеклянную дверь Hogan Lovells на Тринадцатой улице.

Мы всё согласовали.

Глава 8

— Согласовано.

Анн Морван вытащила из-под стола пачку Gauloises, проверила пальцем, осталось ли там что-нибудь — оставалось три, — закрыла её обратно; Кьяра Конти из AISE справа от неё проследила это движение одними глазами, не поворачивая головы.

Брюссель, координационный стол по орбитальной обстановке. Вторник, восемнадцатое августа две тысячи двадцать шесть, девять часов тридцать одна минута утра.

Слово произнёс председательствующий, бельгиец в сером без галстука, отметив таким образом конец первого блока повестки, и в эту же секунду на дальнем конце овала зажглась лампочка микрофона у Кшиштофа из Варшавы — опередил он бельгийца на полсекунды, не дав тому закрыть папку и перейти ко второму.

— Один момент, господа.

— Слушаю, Кшиштоф.

— У меня к началу второго блока процедурное предложение. Мы обсуждаем сегодня обмен данными по сведению МКС в рамках объявленной повестки, и я хотел бы попросить о расширении формулировки повестки до того, как мы войдём внутрь.

Хайнц напротив Анн, представитель BND, мужчина пятидесяти с лишним лет в тёмно-синем костюме третьего дня, через стол медленно сложил руки в замок поверх кожаной обложки своей записной книжки. Этот жест Анн уже видела — за ним у немца обычно стоял разговор, к которому он был не готов.