Невеста инквизитора

Кира выбралась наружу, щурясь от непривычного света. Воздух пах озоном, дорогим табаком и чем-то металлическим, тревожным — как запах крови после грозы.

— Иди за мной, — бросил Рейн через плечо, направляясь к центральному входу. — Не отставай. В западном крыле завелись тени. Охрана их еще не выжгла.

Он пошел вперед размашистым шагом. Кира подхватила саквояж и поспешила следу, стараясь попадать шаг в шаг. Ее стоптанные ботинки издавали жалкое, постыдное шарканье по идеальной глади камня.

Внутри оказалось еще мрачнее. Ни ковров, ни гобеленов, ни приветливых слуг с канделябрами. Гладкие стены цвета остывшей, запекшейся лавы освещались редкими газовыми рожками, заключенными в клетки из толстого бронированного стекла. Света хватало ровно настолько, чтобы не переломать ноги на лестнице, но недостаточно, чтобы разогнать жирные, живые тени по углам. Дом глотал звуки. Шаги тонули в абсолютной акустической пустоте, словно падали в вату.

Они поднялись на второй этаж. Прошли галереей, мимо бесконечных рядов одинаковых черных дверей, наводящих мысль на тюремные камеры. Остановились у последней.

Рейн достал ключ — тяжелый, старинный, с головкой в виде черепа ворона. Замок щелкнул с сухим, омерзительным треском ломающейся кости.

— Это ваши покои, — сказал он, толкая тяжелую створку внутрь. — Слева гардеробная, справа будуар, прямо — спальня. Купальня в конце коридора.

Кира замерла на пороге, боясь переступить черту. После плесени Кривого переулка комната выглядела как внутренность саркофага невероятно богатого фараона. Пол из цельных плит теплого розового кварца. Потолок такой высокий, что терялся во мраке, откуда вниз смотрели бронзовые крюки для люстр. Мебель — массивная, из эбенового дерева, обитая темно-фиолетовым бархатом, который не отражал, а пожирал остатки света. Огромная кровать под балдахином, способная вместить десяток любовников короля. На стенах — голый камень, прикрытый лишь в нескольких местах строгими, жестокими офортами с изображением сцен аутодафе. Никаких цветов. Никаких лент. Только геометрия, холодный камень и концентрированная власть.

— Где мои вещи? — глупо спросила Кира, оглядываясь на пустой центр комнаты. Ее голос прозвучал слишком высоко и одиноко.

— Ваши вещи остались в той жизни, — отрезал Рейн, проходя вглубь спальни. — Завтра придет портной. Послезавтра — ювелир. Все остальное вам доставят посыльные. Я распоряжусь, чтобы старый хлам из вашего… бывшего жилища сожгли сегодня же. Нечего приносить грязь в этот дом.

Он прошел в центр комнаты, остановился спиной к ней, глядя в окно. Снял перчатки. Звук тонкой кожи, скользящей по коже, показался Кире оглушительным выстрелом в этой гробовой тишине.

— Наш брак консуммирован не будет, — произнес он прежним ледяным тоном университетского лектора. — По крайней мере, до моего назначения Магистром Ордена. Мне нужен безупречный моральный облик для Совета. Вы будете спать в этой постели одна. Если мне захочется женщину, я найду ее в городе. От вас требуется другое. Ваше тело должно быть моим политическим капиталом. Оно должно выглядеть так, чтобы герцогини Валлары давились собственным отравленным вином при одном взгляде на вас. Вы поняли задачу?

Кира кивнула, хотя смысл слов едва доходил до сознания, оглушенного масштабом пространства и абсурдностью происходящего.

— Хорошо, — Рейн наконец повернулся.

Он сделал небрежный знак рукой. Из густой тени за колонной выступил тот самый невзрачный секретарь, следовавший за ним тенью. В руках он держал кожаный мешок, раздувшийся так тяжело, будто внутри лежали камни. Мешок упал на кварцевый пол с глухим, болезненным стуком.

— Здесь пятьсот империалов, — сказал Рейн. Золотые монеты даже сквозь дубленую кожу излучали ауру тяжести и слепящей власти. — Это аванс. Жалование жены Верховного Инквизитора. Тратьте.

Кира посмотрела на мешок. Потом перевела взгляд на профиль Рейна.

— Что именно мне… покупать? — голос дрогнул впервые с момента подписания брачного контракта, сорвавшись на тихий сип.

Рейн раздраженно вздохнул, словно объясняя очевидные вещи умственно отсталому ребенку, которому приходится повторять дважды. — Всё. Платья, которые стоят дороже годовой аренды торгового брига. Обувь ручной работы, которую вы наденете один раз ради ужина и снимете. Веера из перьев птицы феникс, если сможете их найти. Драгоценности, способные физически ослепить человека. Ваш вид должен кричать о моем могуществе громче, чем трубы Судного дня. Когда жена самого страшного человека в Империи выглядит как оборванка — это слабость. Когда она сияет, как корона — это угроза. Покупайте статус. Покупайте страх. Покупайте зависть.

Он направился к двери. На пороге обернулся: — Ужин в восемь. В малой столовой. Не опаздывайте. Опоздание я расцениваю как попытку отравления. Повару плевать, кого травить ради общего блага.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал для Киры как удар гильотины, навсегда отрезающий прошлое.

Она осталась одна. В гробу стоимостью в небольшое графство.

Первым делом она подошла к окну. За стеклом раскинулся сад — идеальный, геометрически выверенный лабиринт из стриженых самшитов. Ни одного сорняка. Ни одной лишней ветки. Даже природа здесь была подчинена воле хозяина и обрезана под корень, лишенная права на хаос.

Затем она посмотрела на мешок.

Пятьсот золотых империалов.

Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы перевести эту сумму на язык своего прошлого, соотнести цифры с памятью. Год назад тетушка Агата отказала им в займе в десять серебреников, заявив с кислой миной, что семья де Фальконе — банкрот. Отец тогда продал библиотеку предков за пятнадцать империалов, и они плакали неделю всей семьей, считая это концом света, полным крахом чести. Сейчас на полу перед ней лежало состояние, которого хватило бы выкупить половину Кривого переулка вместе с жителями и крысиными норами.

Страх никуда не делся. Страх свернулся холодным змеем внизу живота, туго сдавливая внутренности. Но поверх него, затапливая жилы горячей лавой, поднималось нечто иное. Дикое, пьянящее, почти безумное чувство вседозволенности.

Трать.

Слово билось в висках в такт пульсу, отдаваясь болью в затылке.

Кира опустилась на колени перед мешком. Руки, привыкшие штопать драные чулки при свете лучины, коснулись тяжелой кожи. Она развязала тугие тесемки.

Золото. Настоящее, имперской чеканки. Профиль Императора Эдварда VII на одной стороне, весы Правосудия — на другой. Монеты были странно теплыми. Или это ее собственные ладони горели лихорадочным огнем.

Она запустила руки внутрь, преодолевая легкий трепет суеверия. Зачерпнула полную, тяжелую пригоршню металла. Монеты потекли между пальцами обратно в мешок с тяжелым, влажным шелестом. Ш-ш-шух. Звук падающего водопада. Звук обрушивающихся старых стен родного дома.

Кира запрокинула голову и расхохоталась. Тихо сначала, зажимая рот ладонью, потом смех вырвался наружу, стал громче, заполняя огромную комнату, пока не перешел в откровенную истерику. Она смеялась, сидя на полу посреди огромной мертвой спальни, сжимая золото, которое ей заплатили за ее душу и имя.

Смех иссяк так же внезапно, как начался, оставив после себя звенящую пустоту. Осталась только ясность. Холодная, острая, режущая сознание, как осколок разбитого зеркала.

Если игра началась, нужно играть по правилам. Но правила всегда можно использовать против того, кто их написал.

Она встала. Подошла к звонку для прислуги — медному шару на длинной бронзовой цепочке. Дернула трижды, вложив в рывок всю свою новую злость. Звук улетел гулким эхом в недра дома, но ответа не последовало. Рейн предупредил, что первый день слуг не будет. Проверка на самостоятельность хищника.

Кира прошла в гардеробную.

Это был не шкаф. Это был зал. Двадцать шагов в длину. Вдоль стен тянулись ряды пустых деревянных перекладин, ожидающих дорогих тканей. Лишь в самом дальнем углу сиротливо висело одно платье. Простое черное сукно, глухой воротник-стойка. Форма траура или форма послушницы. Рейн оставил ей униформу служанки, чтобы напомнить о месте, указать на самую низкую ступень.

Рядом с платьем стоял туалетный столик. На нем — кусок грубого, вонючего мыла, жесткая мочалка из лыка и полотенце из колкого небеленого льна. Зубной порошок из древесной золы. Забота о теле должна быть функциональной, как чистка оружия перед боем.

Кира сбросила свое старое синее платье прямо на пол, даже не заботясь о складках. Стащила через голову ветхую рубашку, которая расползалась под пальцами. Оставшись обнаженной перед зеркалами огромного трюмо, она впервые за много лет позволила себе посмотреть на себя не глазами голодающего попрошайки, ищущего сочувствия, а глазами придирчивого покупателя.

Худоба граничила с истощением, ключицы остро выступали, но линии тела оставались чистыми, скульптурными. Высокая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Природа одарила ее статью герцогини, а жизнь пыталась превратить в щепку. Жизнь проиграла эту схватку.

Она смыла с себя пыль Кривого переулка жесткой мочалкой, содрав верхний слой старой, серой кожи. Боль была резкой, но приятной, очищающей. Это было крещение.

Чистые волосы рассыпались по плечам тяжелой, влажной волной. Янтарные глаза в желтоватом свете газовых ламп вспыхнули ярче обычного, поймав отблеск пламени.

Она вернулась в основную комнату. Подошла к мешку. Достала оттуда ровно двадцать монет. Ровно столько, сколько отец выручил за всю родовую библиотеку, продав мудрость поколений за еду. Положила их в карман халата, который нашла в ванной (грубый хлопок, такие носят корабельные повара). Остальные завязала намертво.

Затем она вышла из комнаты.

Коридор встретил ее гулким, торжествующим эхом собственных шагов. Кира шла уверенно, расправив плечи, ориентируясь на слабый запах угля и улицы, тянущийся со стороны парадного входа. Она спустилась по главной мраморной лестнице, игнорируя черные винтовые ходы для прислуги. Солдат у подножия вытянулся по струнке, услышав шаги.

— Откройте ворота, — приказала она. Голос звучал ровно и властно, глубоко изнутри. Именно так, как учил ее отец, будучи еще в своем уме, управляя поместьем. — Я еду в город.

— Госпожа Инквизитор не имеет права покидать резиденцию без сопровождения Верховного или специального пропуска с тремя печатями, — прогудел страж сквозь решетку маски-намордника.

Кира посмотрела ему прямо в прорези шлема. Медленно, театрально она достала из кармана одну золотую монету. Бросила ее солдату. Тот рефлекорно поймал ее на лету, чуть не потеряв равновесие.

— Это за информацию, — сказала она, наслаждаясь властью этого слова. — Где находится лучшая портная мастерская в пределах десяти минут езды отсюда? Та, куда ходят фаворитки Короля и содержанки герцогов.

Солдат моргнул. Двадцать империалов год назад спасли бы ее семью от выселения на улицу. Одна монета просто за указание направления. — «Шелк и Шип», госпожа, — пробасил он, пряча деньги в нарукавный подсумок. — Угол Алмазной площади и улицы Благодати. Хозяйка — мадам Элара. Но там очередь на полгода…

— Очередь подождет, — отрезала Кира, отворачиваясь. — Ворота.

Страж отступил в сторону, лично, своими руками отодвигая тяжелые створки, предназначенные для танков.

Улица встретила ее шумом совсем другого сорта. Это был шум достатка, сытости и скуки. Цокот копыт редких породистых рысаков, приглушенный смех из-за тонированных стекол других экипажей, перезвон хрусталя в открытых верандах кафе.

Кира пошла пешком. Первый раз в жизни она шла по этому району не крадучись, пытаясь слиться со стенами и стать невидимой, а глядя прямо перед собой, встречая взгляды прохожих. Она чувствовала эти взгляды кожей. Лакеи богатых господ в пудреных париках смотрели на нее с недоумением: девушка в старом синем платье, идущая пешком по брусчатке Алмазной площади, — зрелище аномальное, сбивающее с толку. Но в ее походке появилась новая пружина, новый ритм победителя.

Мастерскую «Шелк и Шип» она узнала сразу. Витрина была забита живыми белыми орхидеями, цена каждой из которых равнялась годовому заработку грузчика в порту.

Кира толкнула тяжелую дубовую дверь. Над головой тихо, мелодично звякнул колокольчик из чистого серебра.

Внутри пахло пачулями, нагретым утюгом и деньгами — тем самым запахом, который невозможно спутать ни с чем. Помещение было небольшим, но каждый дюйм пространства вопил о роскоши. Бархатные пуфы, зеркала в тяжелых рамах из красного дерева, тихая музыка, льющаяся откуда-то из-под потолка.

Из-за ширмы выплыла хозяйка. Мадам Элара оказалась женщиной неопределенного возраста, закутанной в изумрудный шелк, который струился при каждом движении. Ее лицо было таким гладким, фарфоровым, что наводило на мысли о запретной магии или очень дорогих хирургах.

— Закрыто на частный заказ Герцогини Орлеанской, — певуче сообщила мадам, смерив Киру взглядом с головы до ног и явно готовясь указать на дверь легким движением подбородка. — Приходите в следующую среду, милочка. И пришлите записку от вашей покровительницы.

Кира улыбнулась. Той самой ленивой, опасной улыбкой, которой Рейн пользовался в Совете Старейшин, прежде чем уничтожить оппонента одним словом. — Передайте Герцогине мои глубочайшие извинения, — сказала она мягко. — Ее заказ придется отложить. Теперь эта мастерская шьет только на меня.

Она извлекла из кармана оставшиеся девятнадцать империалов и бросила их на низкий столик из красного дерева. Монеты раскатились по полированной поверхности с веселым, вызывающим, праздничным звоном.

Мадам Элара побледнела так, что белая кожа стала отдавать синевой. Деньги исчезли со стола быстрее, чем капля воды испаряется на раскаленной жаровне. Взгляд хозяйки изменился мгновенно: из презрительного он стал подобострастным, масляным, бегающим.

— Ваше… сиятельство, — пролепетала она, делая глубокий, торопливый книксен. — Какая честь. Чем могу служить?

— Мне нужно самое дорогое платье, которое у вас есть, — заявила Кира, проходя вглубь зала и скидывая на ходу потертое пальто. — Прямо сейчас. На примерку. Нет, два платья. И манто.

— Но ткани… эскизы… мерки… Индивидуальный крой требует недель! — засуетилась мадам, всплеснув руками.

— У меня нет недель, — отрезала Кира, останавливаясь перед огромным зеркалом. — До вечера. Если справитесь, получите еще сотню золотом сверх счета. Если нет… я расскажу Верховному Инквизитору, что ваше заведение используется для контрабанды запрещенных некромантских артефактов. Говорят, иголки ваших швей оставляют в ткани следы демонической энергии. Очень удобная улика для внезапного обыска.

Угроза возымела действие лучше любого золота. Лицо мадам Элары приняло профессионально-безмятежное выражение опытного хищника, защищающего свою территорию. — Разумеется, госпожа. Мы оденем богиню за час. Раздевайтесь. Девочки, несите лучшие образцы!

Следующий час превратился для Киры в странный, гипнотический ритуал посвящения. Впервые в жизни чужие руки касались ее тела не для того, чтобы оттолкнуть, избить, проверить зубы перед покупкой или потребовать долг, а чтобы измерить, украсить и восхититься.

Портнихи, вызванные звонком экстренной тревоги, работали молниеносно, их пальцы летали над тканью. Иглы мелькали в воздухе серебристыми молниями. Шелка шуршали, как крылья гигантских тропических бабочек.

Первое платье было решено делать из ткани цвета полночного неба. Атлас оттенка «вдовья ночь». Плотный, тяжелый, текучий, он ложился складками самостоятельно. Корсаж затянули так туго, что Кире стало трудно сделать полный вдох, но зато грудь поднялась дерзко и высоко. Юбку кроили по новой моде — асимметричную, с турнюром, переходящим сзади в длинный, стелющийся по полу шлейф, готовый мести любую грязь.

Когда мадам Элара набросила на плечи Киры невесомую шаль из паучьего шелка, расшитую настоящим черным жемчугом, девушка посмотрела в зеркало и не узнала себя.

Из мутного стекла на нее смотрела незнакомка. Царственная, смертельно опасная, отстраненная. Синяки под глазами скрыла искусная работа белил. Губы, всегда сжатые в нервной, защитной линии, теперь пылали цветом запекшейся крови благодаря помаде, которую мадам нанесла сама тонким кистью.

Абсурдная стоимость этого наряда перестала иметь значение. Дело было не в тряпках. Дело было в броне, выкованной из чужой жадности.

— Жемчуг тусклый, — задумчиво сказала Кира, поворачиваясь боком к зеркалу. — Принесите бриллианты. Те, что размером с перепелиное яйцо. И сапфиры. Глубокие, синие, как трупные пятна утопленника.

Мадам Элара сглотнула, но покорно кивнула. Спорить с клиенткой, которая платит чистым золотом за час работы и угрожает гневом Инквизиции, мог только самоубийца.

Пока мастера крепили к корсажу брошь в виде паука из крупных сапфиров, Кира стояла неподвижно. Внутри нее боролись две сущности. Девчонка из Кривого переулка визжала от первобытного ужаса перед собственной наглостью, закрыв лицо руками. Новая женщина — та самая картинка, которую требовал Рейн — холодно наблюдала за процессом сборки идеального механизма уничтожения.

— Сколько? — спросила Кира, когда последний стежок был сделан, а шлейф расправлен двумя помощницами.

Мадам назвала сумму. Четыре тысячи империалов за весь ансамбль. Сумма, за которую можно было купить небольшой военный корабль береговой охраны.

Кира не моргнула. Ресница даже не дрогнула. — Добавьте туда вон то манто из голубого горностая, — она указала длинным пальцем на белые меха в соседней витрине. — И туфли. Самые высокие каблуки, какие только сможет придумать ваша фантазия. Сделайте их такими, чтобы я хромала завтра утром. Мужчины любят смотреть, как красивая женщина страдает от боли ради них, но делает это изящно, не теряя достоинства.

Хозяйка мастерской начала мелко дрожать. Экстравагантность заказа переходила все границы здравого смысла, балансируя на грани помешательства. — Но оплата… такая сумма требует перевода через банк Королевской палаты…

Кира подошла вплотную, сократив дистанцию до интимной. От нее пахло дождем, простым мылом и новым, невероятно дорогим парфюмом, который ей тоже навязали, втиснув флакон в сумку. — Оплата будет здесь и сейчас, — прошептала она, глядя прямо в расширенные зрачки мадам. — Мой муж любит наличные. Особенно когда они переходят из рук в руки вне налоговых ведомостей Казначейства. Несите мешок.

Через десять минут Кира вышла из «Шелка и Шипа». На каждом пальце правой руки красовалось по кольцу. На шее тяжело, почти до боли, висело колье, впиваясь в нежную кожу. Горностаевое манто укутывало плечи облаком смерти.

Она шла по Алмазной площади, и люди расступались перед ней. Расступались сами, шарахаясь в стороны. Не потому, что узнали невесту Инквизитора — ее никто не знал в лицо. Они расступались перед воплощением денег. Перед запахом такого концентрированного богатства, что оно становилось физически ощутимым, как духота перед грозой, от которой звенит в ушах.

Сев в случайный наемный экипаж, Кира назвала адрес особняка. Всю дорогу она гладила рукав атласа кончиками пальцев. Ткань отвечала мягким, глубоким вздохом, принимая форму ее тела.

Она потратила почти всё выданное золото. Вернее, перевела его из формы бесполезного мертвого веса в форму влияния, страха и статуса.

Подъезжая к черным воротам резиденции, она увидела фигуру на ступенях.

Рейн ждал ее. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Черный силуэт на фоне темного, мокрого камня. Лампадка над входом подсвечивала его профиль снизу, превращая красивое, точеное лицо в маску древнего, кровожадного идола.

Экипаж остановился. Кучер открыл дверцу.

Кира вышла. Каблуки новых туфель действительно были рассчитаны на пытки — каждый шаг отдавался острой искрами боли в пояснице, но спину она держала идеально ровно, вздернув подбородок.

Она прошла по дорожке к крыльцу. Шлейф платья оставлял на идеально чистых плитах мокрые следы от растаявших снежинок. Горностаевый мех развевался на сыром ветру, ловя редкие капли дождя, проникающие за купол.

Рейн не двинулся с места, пока она не преодолела последнюю ступеньку. Он осмотрел ее снизу вверх. Медленно. Оценивающе. Так мясник оценивает тушу премиальной говядины на рынке, проверяя свежесть мяса.

Его взгляд задержался на сапфировом пауке, ползущему по ее груди. На бриллиантах в ушах. На бледности ее ключиц, подчеркнутой опасным вырезом.

Губы Рейна тронула едва заметная усмешка. Одобрительная. Жестокая. Похотливая.

— Неплохо для первого часа свободы, — констатировал он. Голос стал чуть ниже, в нем появились новые вибрации. — Вы выглядите достаточно дорого, чтобы вдова герцога Валлара выпила свой цианид прямо сейчас, не дожидаясь рассвета.

— Спасибо, — спокойно ответила Кира. Она научилась этому слову сегодня. Слову, которое ничего не значит, но служит лучшей смазкой для шестеренок власти. — Бюджет исчерпан. Нужно еще минимум три тысячи на белье и домашнюю одежду. Старый халат сгорел вместе с прошлым.

Рейн полез во внутренний карман камзола. Достал чековую книжку в сафьяновом переплете. Золотое перо блеснуло в свете фонаря. — Три тысячи мало, — неожиданно сказал он, раскрывая книгу на чистой странице. — Вы забыли про парфюм. От вас все еще пахнет отчаянием и улицей, замаскированным тройной дозой фиалки. Купите что-нибудь с нотами туберозы и цианида. Запоминается. Пишите: пять тысяч.

Он вписал цифру твердой рукой, расписался размашистым росчерком, вырвал лист и протянул ей. Бумага была теплой от тепла его бедра.

— Продолжайте тратить, Кира, — сказал он, вкладывая чек в ее похолодевшую руку. Держал он ее пальцы чуть дольше необходимого, когтем большого пальца поглаживая кожу на запястье, там, где бешено билась синяя жилка. — Помните правило. Каждый потраченный вами золотой — это гвоздь в крышку гроба моих врагов. Чем шире вы распахнете кошелек, тем плотнее мы заколотим их карьеру.

Он отпустил ее руку и развернулся, чтобы уйти в темноту холла. — И да, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Ужин через полчаса. Постарайтесь не испачкать атлас супом. Я ненавижу пятна. Они напоминают мне о несовершенстве мира.

Дверь особняка закрылась за ним с мягким пневматическим шипением, оставив Киру одну на ступенях.

Она стояла под светом фонаря, завернутая в меха и шелка, стоящие целое состояние маленькой страны. В кармане лежал открытый лимит, способный прокормить небольшую провинцию в течение года. В голове было пусто и легко, как бывает после долгого, тяжелого обморока.

Она сделала первый ход. Она приняла правила игры.

Девчонка из Кривого переулка окончательно умерла там, наверху, задохнувшись в холодных объятиях горностаевого манто. На ступенях дома Верховного Инквизитора стояла его жена. Идеальная, дорогая, смертоносная кукла.

И где-то глубоко под слоями атласа и бриллиантов, в том месте, где раньше билось открытое, доверчивое сердце, теперь размеренно тикал часовой механизм отложенной мести.

Глава 3. Искусство быть трофеем

Императорский дворец в Астерии не имел ничего общего с понятием «дом». Это был город, заключенный внутри другого города; бесконечный лабиринт из холодного стекла, тусклого золота и безжизненного мрамора, построенный параноиками для таких же запертых в золотой клетке безумцев. Кира стояла перед Зеркальной Галереей, и ее собственное отражение дробилось на тысячи осколков, уходя в сияющую, холодную бесконечность.

На ней было платье цвета застывшей крови — густое, темное бордо из тяжелого шелка-сырца. Ткань жила своей жизнью: при каждом вдохе она то проваливалась в глухую черноту, то вдруг вспыхивала рубиновым пожаром от случайного блика свечи. Корсаж мадам Элара затянула так жестоко, что дышать приходилось лишь верхушками легких, ловя воздух крошечными глотками. Грудь украшала брошь в виде спящего василиска. Его глаза были инкрустированы редчайшими александритами. — Сейчас они зеленые, как молодая трава, — тихо предупредил Рейн еще в карете. — Но под светом магических фонарей у императорского трона станут кроваво-красными. Как свежая рана. Не моргайте часто.

Его голос раздался совсем рядом, за спиной, заставив ее вздрогнуть. — У императрицы нервный тик левого века. Если вы начнете хлопать ресницами, решив стряхнуть наваждение, она решит, что вы насмехаетесь над ее недугом. И прикажет проверить ваш чай на наличие спор бледной поганки. Вы ведь хотите жить, Кира?