Невеста инквизитора

Торговец икнул от ужаса и ретировался, опрокинув стул. Лейтенант оказался смелее, но бесконечно глупее. Он попытался взять ее властным жестом за подбородок. — Кошечка выпустила коготки? — ухмыльнулся он, обдавая ее дешевым табаком. — Люблю диких. Пойдем, папочка научит тебя хорошим манерам в подсобке. Бесплатно, за красивые глаза.

Кира не стала кричать. Не стала звать охрану. Она действовала инстинктивно, вспоминая уроки Кривого переулка, усиленные холодной ненавистью сытого человека к голодному шакалу. Она резко наклонилась вперед, сокращая дистанцию до неприличия, и вцепилась зубами в его мясистый нос. Не укусила — сомкнула челюсти с такой силой, что хрящи омерзительно затрещали.

Лейтенант взвыл раненым зверем, отшатываясь, зажимая лицо руками. Между пальцев хлынула горячая артериальная кровь. — Передай своему генералу, — прохрипела она, брезгливо вытирая губы белоснежным платком, — что жена Верховного Инквизитора кусается. И нам очень, очень скучно.

Она бросила на липкий стол увесистый мешочек с золотом — плата за выпитое и компенсация морального ущерба — и вышла из бара. Холодный ночной воздух ударил в разгоряченное лицо, приводя в чувство.

Ее тошнило. От абсента, от запаха дешевого табака и мужского пота, от собственного падения.

Она стояла в грязной, вонючей подворотне, опираясь спиной о мокрую кирпичную стену, и впервые за долгое, бесконечное время плакала. Тихо, беззвучно, давясь солеными слезами. Она ненавидела этот чертов особняк. Ненавидела медведя. Ненавидела пятьдесят пар идиотских туфель. И больше всего на свете она ненавидела саму себя за то, что укушенный нос зарвавшегося лейтенанта принес ей больше физического облегчения, чем любая молитва пресветлым богам.

Обратно в особняк ее вез наемный экипаж. Кучер поглядывал на странную богатую даму в разорванном у ворота платье через прорези кожаной маски.

Кира поднялась по черной лестнице для прислуги. Проскользнула в свою спальню, миновав бдительных стражей. Упала на кровать лицом вниз, раскинув руки. Сон не шел. Алкоголь смешивался в крови с адреналином, вызывая мерзкую дрожь.

Скрипнула тяжелая дубовая дверь кабинета рядом. Шаги. Тяжелые, знакомые, мерные. Рейн работал допоздна, сжигая свечи целыми охапками. Сквозь тонкую перегородку она слышала, как он ходит, как янтарное вино льется в его бокал, как шуршит плотная бумага отчетов.

Ей вдруг отчаянно, до сведенных судорогой пальцев захотелось, чтобы он пришел. Не как хозяин приходит проверить вещь. Как мужчина приходит к женщине. Чтобы сорвал это дурацкое дорогое платье, причиняющее боль каждой перетянутой лентой, швырнул ее на простыни и взял грубо, жестоко, исступленно, доказывая себе и ей, что она всё еще живая, теплая плоть, а не фарфоровая статуэтка в его коллекции редкостей. Чтобы наказал ее за поход в кабак. Или похвалил. Всё равно.

Она лежала в темноте, прислушиваясь к его шагам, и понимала всю глубину своего безумия. Она хотела монстра. Потому что только настоящее чудовище могло заполнить ту сосущую, космическую пустоту внутри, которую не брали ни горы золота, ни живые медведи, ни самые дорогие напитки мира.

Шаги приблизились к двери, соединяющей их спальни. Кира затаила дыхание, вжимаясь в матрас. Сердце билось где-то в горле, мешая вдохнуть.

Щелчок замка. Дверь открылась бесшумно.

В проеме возник силуэт Рейна. Он был без тяжелого камзола, в одной расстегнутой на груди рубашке. Верхние пуговицы вырваны с мясом. В руке — стакан с янтарной жидкостью. Он остановился на пороге, глядя на скомканную фигуру жены посреди огромной кровати. Втянул ноздрями воздух. Почуял запах другого мужчины, дешевой выпивки и улицы.

Кира зажмурилась, ожидая удара. Проклятий. Приказа собрать вещи и убираться обратно в свою промерзшую дыру.

Рейн сделал шаг в комнату. Поставил стакан на тумбочку. Сел на край кровати. Матрас глубоко прогнулся под его весом.