Ферма

Она не упомянула второй свой каталог — неофициальный, за который можно было получить выговор. В отделе о нём знали все и все делали вид, что не знают.

Анна забрала чашку и поднялась.

— Когда будет полная карта этих четырёх систем, покажи мне, — сказала она уже в дверях. — Если там кто-то есть, я хочу знать, кто.

Дверь закрылась. Полную карту четырёх систем облегчённый и даже полный режим не давали: для неё нужен был прицельный скан, а прицельный скан вне расписания требовал двух подписей. Савин оформил запрос, указал обоснование — «подтверждённые изменения звёздного масштаба в домене без зарегистрированной разумной жизни» — и отправил.

Ответ пришёл через сорок минут, за подписью директора комплекса.

«Результаты внепланового сканирования G-417 приняты к рассмотрению. Вопрос будет обсуждён на совещании дирекции в четверг. До рассмотрения дополнительные сканирования домена не проводятся. Е. Рихтер».

Это был не отказ — пауза, оформленная так, что возразить на неё было нечего. До четверга оставалось два дня. Для G-417 это было около пяти тысяч лет.

Можно было подняться к Рихтер и попробовать объяснить, почему два дня — это много. Савин представил себе этот разговор — её паузу перед каждым ответом, её безупречно законченные фразы — и решил, что к четвергу у него должно быть что-то, кроме арифметики.

Он сидел, глядя на строку G-330. Полгода эта строка висела у него перед глазами каждое утро, и все полгода он читал в ней одно слово — «коллапс». Теперь он не мог прочесть в ней ничего, кроме «октябрь». Потом он открыл базу нормативных документов и нашёл регламент.

Регламент занимал сорок страниц, последняя редакция — две тысячи сто четырнадцатого года, и был написан тем языком, каким пишут всё, что должно выполняться без размышлений.

Раздел седьмой, «Порядок проведения плановой декомиссии». Расхолаживание удерживающих колец — одиннадцать минут. Сброс поля горловины — пять секунд. Контроль гашения индикатора. Оформление акта. Приложение третье: заключение ксенобиологической службы — «при наличии». О том, что в это время происходит по ту сторону горловины, не было ни строки. Регламент описывал процедуру, а не её последствия. Все регламенты так устроены.

Савин открыл карточку G-417 и посмотрел на коэффициент. Пять секунд — это пятьдесят суток по их часам. Одиннадцать минут расхолаживания — восемнадцать лет.

Он записал оба числа на обороте вчерашней распечатки, под вероятностью, у которой не было физического смысла.

Глава 5. Небо

Доклад назначили на последний день сезона, когда совет школы собирался в полном составе, и Эн готовился к нему дольше, чем к чему-либо в жизни. Готовиться, собственно, было не к чему: данные он знал на память, а выводов у него не было. Было три факта, и он собирался изложить их в том порядке, в каком получил, не добавляя ничего от себя.

Первые два факта были старыми. Постоянная связи колеблется в девятнадцатом знаке с периодом около десятой доли суток, и колебание началось в определённую смену, до которой его не существовало. Колебание одинаково везде, где он ставил установку, и его фаза не зависит ни от места, ни от того, работает ли прибор.

Третий факт был новым. На пятом году, почти через две тысячи смен после начала, период колебания изменился. Не поплыл, не начал дрейфовать — сменился за одну смену, скачком, стал короче на четыре сотых и с тех пор держался на новом значении так же твёрдо, как на прежнем.

Эн изложил всё это ровно, как изложил бы чужой результат. Потом сказал единственное, что считал себя вправе сказать. У колебания нет причины внутри вещества: ни одна известная система не способна раскачать постоянную. Ни один естественный процесс не меняет свой период скачком, одновременно везде, чтобы после этого снова стать неподвижным. Значит, причина лежит вне всего, что школа умеет измерять. Больше он ничего не утверждал.

Совет слушал долго и внимательно — так в школе слушали всех, и это была одна из немногих вещей, которые Эн в ней по-настоящему любил. Потом начались вопросы.

Его спросили про сезоны, и он показал шесть лет ряда без единого годового цикла. Спросили про прибор, и он напомнил, что менял датчики, мастерскую, схему и в конце концов место, а колебание продолжалось с той же фазы, будто ничего не менялось.

Кто-то предположил, что скачок периода — это перенастройка его собственных часов. Эн ответил, что тоже так подумал, и предъявил журнал настроек: в ту смену и в тот год часы никто не трогал. Каждое возражение было разумным, и на каждое у него был ответ, потому что каждое из них он когда-то задал себе сам.

Когда вопросы кончились, заговорил старейший.

— Вне всего, что мы умеем измерять, — повторил он. — Ты понимаешь, что это значит для метода?

— Понимаю.

— Это значит, что твою причину нельзя найти. Ни сейчас, ни потом. Ты предлагаешь признать то, что по определению лежит за пределами проверки. — Он помолчал. — Где же она, твоя причина? На небе?

Кто-то в зале коротко рассмеялся — не зло: слово было старое, смешное, из тех, какими называли всё непонятное задолго до того, как появилась школа.

— Возможно, — сказал Эн. — Я не исключаю.

Возражение было честным, и Эн понимал это лучше всех в зале. У него была одна установка — единственная, способная дотянуться до девятнадцатого знака. Всё, что он показал, держалось на одном приборе и одном исследователе. Школа не принимала таких результатов и правильно делала: он сам много раз отклонял подобное в чужих работах.

Совет решил так, как на его месте решил бы сам Эн: построить вторую установку — независимую, по другой схеме, силами других мастеров — и повторить измерение. Строить вызвался Тал. Он так ни разу и не сказал, что верит в колебание. Сказал только, что сорок первую систему теперь будет искать сам, на собственном приборе, и если найдёт — Эну придётся это признать.

Постройку оценили в восемь лет. Эн не спорил. Возразить было нечего, а восемь лет для школы были обычным сроком.

Отношение к нему после доклада не изменилось — в школе это было не принято. С ним так же здоровались, так же давали время на установке, так же звали на разборы чужих серий. Изменилось другое: его перестали спрашивать, над чем он работает. Спрашивать было неловко. Все знали ответ, и все знали, что ответа на этот ответ пока нет.

Он продолжал измерять. Смена за сменой колебание шло с новым периодом, ровное и ко всему безразличное. Эн знал его теперь лучше, чем что-либо в своей жизни: мог предсказать фазу на годы вперёд, мог назвать амплитуду в любую смену, не обращаясь к записям. Иногда, дожидаясь очередной серии, он отпускал в покой половину сознания и оставшейся половиной держал в себе ритм — как держат в памяти далёкий, ровный, никогда не смолкающий звук.

Он пробовал понять, сколько это может длиться. Если у колебания было начало, мог быть и конец — но способа узнать, когда именно, у него не было. Период он знал до восьмого знака; длительность — ни до какого. Иногда ему казалось, что колебание будет всегда, что оно теперь часть мира, как сама постоянная. Иногда — что оно кончится в следующую смену. Он заставлял себя не думать ни о том, ни о другом.

Школа дала ему двоих младших — не для колебания, а для программы наставника, которую никто не отменял. Эн учил их работать с установкой так, как когда-то учили его: сначала вычитать известное, потом искать неизвестное в остатке. Про колебание они знали, как знали все. Он ни разу не заговорил о нём первым, но замечал, что оба, закончив свою серию, задерживаются у ряда дольше, чем требует работа.

Постройка второй установки, как всякая постройка, растянулась. Восемь лет стали десятью, потом одиннадцатью. Тал присылал короткие отчёты: собрали камеру, заменили датчики, переделали охлаждение. Эн читал каждый и ни разу не ответил ничего, кроме подтверждения.

На шестнадцатом году, в середине обычной смены, колебание прекратилось.

Он не поверил этому так же, как когда-то не поверил началу, и сделал то же самое: свернул ряд по известному периоду. До этой смены свёртка давала волну — ту самую, которую он изучал шестнадцать лет. После неё не давала ничего. Колебание не затухало и не слабело. Оно кончилось так же, как когда-то началось, — за одну смену.

До запуска второй установки оставалось меньше года. Эн понимал, что это значит: если колебание не вернётся, Тал не найдёт ничего, и шестнадцать лет работы станут артефактом одного прибора. Можно было промолчать. Никто, кроме него, не читал ряд каждую смену; сообщение о том, что эффект исчез, ничего не прибавляло к знанию и отнимало у него всё. Он думал об этом одну смену, целиком, не отпуская в покой ни части себя.

Потом отправил в школу короткий отчёт: колебание прекратилось, смена такая-то, свёртка прилагается. Иначе он не умел. Истина, которую держат при себе, чтобы уберечь собственную работу, переставала для него быть истиной.

Вторую установку запустили через год. Её первая серия показала постоянную связи неподвижной до девятнадцатого знака. От Тала пришла одна строка: «Сорок первой нет». Эн перечитал её несколько раз, прежде чем понял, что Тал имеет в виду обе вещи сразу, — и был ему благодарен за то, что тот не написал больше.

Совет закрыл вопрос без обсуждения. К записи Эна в архиве добавили пометку: вероятный артефакт установки, устранившийся до независимой проверки. Эн не стал возражать. На месте совета он написал бы то же самое.

Потом он сделал то, от чего отворачивался все эти годы, потому что это было слишком просто. Каждая установка его школы, как и всякий прибор, работающий в пределе точности, оставляла в измеряемом собственный след. Зонд бил по вакууму импульсами с постоянной частотой, и каждый импульс немного тревожил то, что измерял.

Этот след был известен со времён наставника и вычитался автоматически, прежде чем данные попадали в ряд. На него никто никогда не смотрел — так же, как никто не смотрит на собственную тень, когда ищет чужую.

Эн отключил вычитание и вытащил след целиком. След был периодическим. Его период задавали часы зонда. Он появлялся в ту смену, когда зонд включали, и исчезал в ту, когда выключали. Однажды, много лет назад, мастера перенастроили часы — и период следа сменился скачком, одновременно во всём объёме, куда дотягивался зонд, и остался на новом значении.

Эн положил след рядом с колебанием. Начало — внезапное. Период — ровный, как ход механизма. Скачок — одновременно везде. Конец — за одну смену. Всё совпадало, кроме масштаба. Его зонд дотягивался до стенок камеры. То, что оставило колебание, дотягивалось до всего.

Постоянная не должна была меняться. Если только её не измеряли.

Эн долго держал эту мысль в себе, проверяя её на прочность, как проверял всё остальное, и не нашёл, где она ломается.

Дальше этого он не пошёл. Он не стал думать о том, чьи это могли быть часы и зачем кому-то измерять постоянную, на которой держится всё. Такие вопросы не имели ответа средствами его эпохи, а задавать вопросы без ответа он считал делом не школы, а тех, кто был до неё. Он думал о другом: если это измерение, его могут повторить. Через сколько — он не знал и понимал, что, скорее всего, не узнает сам.

Потом дописал к своей старой записи в архиве одну строку — единственную за всю жизнь, в которой позволил себе гипотезу:

«Колебание имеет все признаки следа измерения — со стороны измеряемого».

Глава 6. Протокол

Утро среды Савин начал с того, что попросил у системы всё. Не сырьё и не сводки — полное досье G-417: паспорт запуска, протоколы стадий, первые годы наблюдений, когда домен ещё снимали целиком, и решение двадцать первого года, отправившее его в малоинтересные. Если к четвергу у него должно было быть что-то, кроме арифметики, начинать следовало с того, каким домен был, пока его ещё разглядывали.

Список к совещанию он набросал ещё вечером, на той же распечатке. Первое: изменения настоящие, два независимых скана. Второе: четыре системы — соседи, значит, одна причина. Третье: структура в поясе не размазывается — либо резонанс, либо её держат, и тогда причина действует сейчас. Всё это было правдой и всё это было арифметикой. Не хватало четвёртого пункта — ответа на вопрос, который Рихтер задаст первым, потому что его задал бы любой руководитель: почему этого не увидели раньше. Ответ лежал в досье.

Система думала секунду и ответила:

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. ОСНОВАНИЕ: ДОМЕН НА РАССМОТРЕНИИ ДИРЕКЦИИ.

Такой формулировки он раньше не видел, но смысл её был прозрачен. Как только вопрос о домене поднимался на уровень дирекции, досье автоматически закрывалось для всех остальных — чтобы, как выражались в регламенте, «исключить параллельные интерпретации». Сырьё и текущие сканы остались открыты. Закрыто было ровно то, что ему требовалось.

Заявка на пересчёт с замороженными фильтрами стояла в очереди вычислительного зала на прежнем месте — четвёртой, за тремя задачами без названия. Он заполнил запрос на временный доступ. Форма требовала подписи директора. Директор, судя по её письму, собиралась рассматривать вопрос в четверг.

Через двадцать минут в дверь постучали. Стучали в этот кабинет редко, и Савин не сразу сообразил, что это к нему.

— Савин? Ильин, служба безопасности. — Человек у двери подождал, пока его пригласят, и только тогда вошёл. — Система отметила попытку доступа к закрытому разделу. Это стандартная проверка. Я могу сесть?

Савин видел его раньше — раз, может быть, два: на инструктаже по режиму и в столовой, где тот стоял с подносом в очереди и ни с кем не разговаривал. Лет тридцати пяти — сорока, аккуратный, в сером, с тем выражением спокойного внимания, какое бывает у хороших врачей и у людей, которым нечего скрывать. Он сел, положил планшет на колено и стал ждать.

— Кофе? — спросил Савин, больше по привычке.

— Спасибо, нет.

— Давно у нас? Я вас, кажется, видел только на инструктаже.

— Год и два месяца, — сказал Ильин.

— Мне нужно досье четыреста семнадцатого, — сказал Савин. — Полное. Оно закрылось вчера, когда домен ушёл на рассмотрение.

— Для чего?

— Для рассмотрения.

Это прозвучало грубее, чем он хотел, и Савин объяснил как следует: домен семь лет считался пустым, а теперь в нём перестроены звёздные системы; нужно понять, что видели в первые годы и на каком основании решили, что смотреть не на что.

Ильин слушал не перебивая. Когда Савин закончил, он задал один вопрос:

— Вам нужно чтение или изменение?

— Чтение.

— Хорошо.

Он опустил взгляд на планшет. Савин ждал того, что обычно начиналось дальше: ссылок на регламент, направления к Штерну, совета подождать до четверга. Прошла минута, может быть, меньше.

— Попробуйте ещё раз, — сказал Ильин.

Савин попробовал. Досье открылось. В углу экрана стояла пометка: «Только чтение. Основание: служебная проверка».

— Как вы это сделали?

— Через службу, — сказал Ильин.

Савин ждал продолжения. Продолжения не последовало. Ильин смотрел на него с тем же спокойным вниманием, будто ответил исчерпывающе, — и, если вдуматься, так оно и было.

Временный доступ к досье на рассмотрении мог разрешить только директор. Это Савин знал точно: сам читал формуляр полчаса назад. Служба безопасности, видимо, умела что-то, чего формуляр не описывал. Для службы безопасности это было, пожалуй, естественно.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста. — Ильин поднялся. — Если понадобится ещё что-то закрытое, лучше сразу ко мне. Так быстрее, чем через систему. И система меньше волнуется.

Последняя фраза, по-видимому, была шуткой. Савин понял это с опозданием, когда дверь уже закрылась: Ильин произнёс её тем же ровным тоном, что и всё остальное, и не стал дожидаться, засмеются ли.

Из любопытства Савин открыл внутренний справочник. Ильин Марк, служба безопасности, специалист. На комплексе — с весны двадцать третьего, переведён из смежной структуры. Больше в карточке ничего не было, но больше там ни у кого ничего не было: справочник составляли люди, считавшие, что сотруднику достаточно знать, где кого искать. Фотография была похожа на оригинал ровно настолько, насколько вообще бывают похожи служебные фотографии.

Штерн появился через четверть часа — без стука, как всегда.

— Досье четыреста семнадцатого открыто с вашего терминала, — сказал он. — Оно на рассмотрении дирекции.

— Открыто службой безопасности, — сказал Савин. — Основание — служебная проверка. Там написано.

Штерн наклонился к экрану, прочёл пометку и выпрямился с видом человека, которому в очередной раз напомнили о несправедливом устройстве мира.

— Безопасность, — сказал он. — Режим согласовывает каждую подпись, а у них полномочий больше, чем у режима. — Жаловаться было некому, и он спросил о единственном, что оставалось в его ведении: — Отчёт по сто восемнадцатому?

— Сдан вчера вечером.

— Я видел, — сказал Штерн, как будто это тоже было упущением, и вышел.

Досье оказалось толще, чем Савин ожидал, и скучнее, чем надеялся. Паспорт запуска: две тысячи сто семнадцатый, стандартные константы. Протоколы стадий, один за другим, с автоматическими пометками о снижении коэффициента: звёзды, планеты, химия. Первые четыре года домен шесть раз снимали в полном режиме; биосфер не выявлено. Савин отметил это и вспомнил Анну: одна из пяти.

Решение двадцать первого года занимало одну страницу. Его вынесла автоматика по итогам очередного скана, а утвердила дирекция — подпись Рихтер, дата. Основание: «отсутствие признаков технологической активности на протяжении четырёх лет наблюдений». Мера: перевод в фоновый режим, облегчённое сканирование раз в квартал, коэффициент времени зафиксировать. Ниже, мелким шрифтом, примечание к технической части: «Финальная подстройка коэффициента (−4%) выполнена автоматически в ходе классификационного скана».

Савин пробежал его глазами и перелистнул. Подстройки коэффициента делали сотнями, ни одна из них ничего не значила, и никто никогда их не читал.

Зато четвёртый пункт для четверга нашёлся — и оказался проще, чем он думал. Домен перевели в облегчённый режим, потому что за четыре года в нём не увидели признаков технологической активности. Облегчённый режим таких признаков почти не видит. Значит, признаков не будет и дальше — а раз их нет, домен остаётся в облегчённом режиме.

Классификатор при этом сравнивает каждый скан только с предыдущим и поднимает тревогу, лишь когда разница выходит за порог. Всё, что происходит медленнее одного квартала или тише порога, для такой системы почти не существует — в лучшем случае она выдаёт строку, которую никто не обязан читать. Её не обманули: она была устроена так, чтобы не видеть.

Савин записал это пятью строками и понял, что пишет, в сущности, не про G-417, а про любой из девятисот доменов в фоновом режиме.

Внизу страницы стоял блок, который он видел впервые, хотя за четырнадцать лет прочёл, наверное, сотню классификационных листов. Раньше этот блок, видимо, просто не попадался ему на глаза: он был пустой строкой в форме, которую все заполняли не глядя.

«Признаки обнаружения наблюдателя (Протокол 4): не выявлены. Критерии — по прецеденту G-088 (2114)».

Что такое Протокол 4, он знал, как знали все: регламент на случай, если домен начнёт вести себя так, будто понимает, что за ним смотрят. Изоляция, карантин и третья ступень, которую вслух не обсуждали. За четырнадцать лет Савин ни разу не видел, чтобы Протокол 4 применяли, и относился к нему как к пожарной инструкции в здании, которое не горит.

Но о G-088 он не слышал никогда.

Две тысячи сто четырнадцатый. Тот же год, что и последняя редакция регламента сброса, который он читал вчера. Он отметил совпадение и не стал ничего из него выводить: в четырнадцатом году на «Ферме» переписали половину регламентов, это знали все, кто застал те времена.

Сам протокол был открыт для всех — три страницы, которые при поступлении на работу подписывали, не читая. Савин прочёл их теперь. Три ступени, сроки, ответственные, порядок уведомления. Раздел «Критерии применения» состоял из одной фразы: «Признаки обнаружения наблюдателя определяются по прецеденту G-088 (приложение 1)». Приложение 1 в открытой версии отсутствовало. Вместо него стояла ссылка: «Доступ — дирекция».

Инструкция на случай пожара, в которой не сказано, как выглядит огонь.

Вопрос напрашивался сам, и Савин задал его себе честно: не про это ли всё? Перестроенные звёзды, структура в шуме, изменения, которые не цепляют классификатор. Он перебрал это по пунктам и отвёл.

Всё найденное было признаками цивилизации — сильной, аккуратной, непонятной, — но не признаками того, что она знает о «Ферме». Цивилизация может перестраивать звёзды у себя дома, не имея ни малейшего представления о том, что её дом снаружи выглядит как мячик для настольного тенниса. Для Протокола 4 нужно было другое, и что именно — знал только прецедент, которого он не мог прочесть.

Он запросил карточку G-088.

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. ОСНОВАНИЕ: РЕШЕНИЕ ДИРЕКЦИИ.

Основание было другое, не вчерашнее, и пометка «служебная проверка» на него не распространялась.

Решение дирекции означало решение директора. Под классификацией G-417 стояла подпись Рихтер; доступ к образцу, по которому эту классификацию проверяли, тоже был у Рихтер. В этом не было ничего странного — директор подписывает всё, и всё закрытое закрыто её решением. Савин отметил это так же, как отмечал совпадение дат: отдельно, не связывая.

Можно было позвонить Ильину. Савин не стал — сначала хотелось понять, о чём именно он собирается просить. Он набрал Анну.

— Ты знаешь, что такое G-088?

В трубке помолчали — не так, как молчат, вспоминая, а так, как молчат, проверяя.

— Подожди. — Он слышал, как она что-то открывает, потом ещё что-то. — Нет. И это странно.

— Почему?