Полная версия
Ферма
Константин Тренин
Ферма
Содержание
Пролог. Сфера
Глава 1. Наблюдатель
Глава 2. Шум
Глава 3. Эн
Глава 4. Четыреста семнадцать
Глава 5. Небо
Глава 6. Протокол
Глава 7. Мёртвый мир
Глава 8. Прометей
Глава 9. Наследники
Глава 10. Ответ
Глава 11. Карантин
Глава 12. Первый бит
Глава 13. Стратегия
Глава 14. Чужое изобретение
Глава 15. Дождь
Глава 16. Подпись
Глава 17. Переход
Глава 18. Человек из комнаты 12
Глава 19. Приёмник
Глава 20. Гости
Глава 21. Решение Рихтер
Глава 22. Одиннадцать минут
Глава 23. Побег
Глава 24. Тёмная сфера
Глава 25. Марк
Глава 26. Следующий наблюдатель
Глава 27. Эксперимент
Глава 28. Шум
Эпилог. Наблюдение
Пролог. Сфера
К трём часам ночи Галерея становилась тем, чем её, наверное, и задумывали: местом, где никого нет.
Данилов любил эти часы. Ему было двадцать шесть, он второй год работал на «Ферме» техником инженерной службы и сам попросился в ночные смены — к общему удивлению и к тихой радости тех, кого он от них избавил.
Он не сказал бы этого вслух — ни Орлову, ни ребятам из дневной смены, которые считали ночные вахты наказанием и меняли их при первой возможности. Но он любил. Днём Галерея была цехом: здесь ходили люди с планшетами, звонила связь, кто-то ругался из-за перерасхода азота, кто-то искал запасной датчик. Ночью оставался только гул.
Гул был всегда. Низкий, на самом краю слышимости, от полей, которые держали кольца, и поверх него — ровный свист азота в магистралях. Кто проработал здесь больше месяца, его уже не слышал. Данилов слышал. Ему казалось, что в гуле можно различить отдельные голоса: каждая стойка гудела чуть-чуть по-своему, и, походив по рядам достаточно долго, начинаешь узнавать их, как узнают соседей по шагам на лестнице.
В полночь он поднимался наверх подышать. Там шёл дождь, ровный, без ветра, как почти всегда в этих горах; он постоял под козырьком шлюза, посмотрел, как вода стекает с крыши метеостанции, и спустился обратно. Внизу погоды не было. Внизу было ровно девятнадцать градусов в любое время года, и воздух пах озоном и пылью, которую за двадцать пять лет так и не сумели вывести.
Он шёл по третьему сектору с блокнотом. Блокнот был бумажный, в клетку, купленный ещё в метрополии, и почти исписанный.
Автоматика записывала всё сама — температуру каждого кольца, каждый ток, каждую десятую долю градуса — ежесекундно, без пропусков, и никто никогда этого не читал. Данилов записывал от руки. Не всё — раз в обход, по каждой стойке: номер, температура, ток, «норма». Орлов однажды спросил, зачем ему это. Данилов подумал и сказал: чтобы руками помнить. Орлов хмыкнул, но больше не спрашивал, и Данилов решил, что это было одобрение.
Ряд девятый. Стойки уходили вперёд в полутьму, и над каждой, в кольцевом подвесе, висела сфера — маленькая, с мячик для настольного тенниса — и ровно светилась голубым. Девятьсот тринадцать таких огоньков во всей Галерее. Ночью, когда верхний свет убавляли вполнакала, они были видны лучше всего — ряды голубых точек, уходящие в темноту, как огни посадочной полосы, по которой никто никогда не сядет.
Данилов останавливался у каждой стойки, смотрел на табло, писал. 3-9-01, норма. 3-9-02, норма. Над табло были наклейки с индексами доменов — старые, затёртые, половину уже нельзя было прочесть. Он и не читал. Он знал их по номерам гнёзд, как знают людей по лицам, а не по фамилиям. 3-9-05, норма.
Он подошёл к шестой стойке, посмотрел на табло — температура в норме, ток в норме, дата последнего скана: четырнадцатое июня, двенадцать дней назад, фоновый режим, раз в квартал, — и поднял глаза на сферу.
Она погасла.
Не совсем — на секунду, меньше, на ту долю мгновения, которую не успеваешь осознать, а только замечаешь потом, как замечают пропущенную ступеньку. Голубой свет дрогнул, потускнел почти до темноты — и вернулся. Сфера висела в подвесе, как висела, и светилась ровно.
Данилов стоял и смотрел на неё. Потом, сам не зная зачем, положил ладонь на кожух подвеса — холодный, как всегда, с тонкой изморозью на патрубке азота. Ничего. Холод был правильный. Гул не изменился. Свист азота не изменился. Табло показывало то же, что секунду назад. На соседних стойках огоньки горели ровно — пятая, седьмая, дальше по ряду.
Он посмотрел на часы. Три ноль две.
Первым делом он подумал, что устал. Он был на ногах с девяти вечера, и глаза под этим светом иногда делали странное — плыли, двоили, рисовали тени там, где их не было. Вторым делом он подумал, что не устал. Не настолько.
Он открыл на стойке панель диагностики — маленький экран сбоку, под табло, — и запустил проверку. Проверка шла сорок секунд. Он смотрел, как ползут по экрану строки — кольца, подвес, поле, питание, подсветка, — и всё это время краем глаза держал сферу. Сфера горела ровно.
Экран мигнул и выдал одну строку:
ОТКЛОНЕНИЙ НЕТ.
Данилов постоял ещё немного. Потом открыл блокнот, нашёл свободную строку и написал — мелко, аккуратно, как писал всё:
«Пн, ночь. 03:02. 3-9-06 — подсветка мигнула. Секунду, меньше. Диагностика — отклонений нет».
Он подумал, не дописать ли, что больше не мигала. Решил, что это и так понятно.
Дежурный оператор сидел в стеклянной будке в торце сектора и смотрел в экран — то ли в сводку, то ли в кино, Данилов не стал выяснять. Он постучал по стеклу, оператор снял наушник.
— Шестая в девятом ряду, — сказал Данилов. — Подсветка мигнула.
Оператор посмотрел на свои экраны. Долго, секунд десять, листал что-то.
— Ничего нет, — сказал он. — Ни в журнале, ни в диагностике. Поле ровное, токи ровные.
— Я видел.
— Бывает, — сказал оператор без всякого раздражения, как говорят о погоде. — Три часа ночи, ты с девяти на ногах. Показалось.
Он надел наушник обратно. Данилов постоял у будки, потом вернулся к блокноту и дописал в ту же строку, после точки: «Доложил деж. опер. Сказал — показалось».
Он закончил обход девятого ряда. Седьмая, восьмая, десятая — норма, норма, норма. Сфера на шестой горела ровно, и, проходя мимо обратно, он нарочно не поднял глаз — чтобы не видеть того, чего нет.
В половине четвёртого он пошёл к лифтам — на минус четвёртый, в машинный зал, где его ждала вторая половина обхода. Лифты были в конце третьего сектора, и от них, если обернуться, весь девятый ряд был виден насквозь — длинная линия одинаковых голубых огоньков, уходящая в темноту, как нитка бус.
Он нажал кнопку вызова и, пока ждал, обернулся. Просто так, без причины.
Шестой огонёк в девятом ряду — он нашёл его сразу, будто знал, куда смотреть, — потускнел. Ненадолго. Меньше секунды. Потом вернулся.
Двери лифта открылись у него за спиной.
Данилов стоял и смотрел вдоль ряда. Огоньки горели ровно — все, до последнего. Он стоял далеко, свет был слабый, и между ним и шестой стойкой лежало пятьдесят метров полутьмы, в которой глаза могли увидеть что угодно.
Двери лифта постояли открытыми и начали закрываться. Он шагнул внутрь в последний момент.
В машинном зале было светло, шумно и пахло маслом; он работал там до утра и больше не думал о девятом ряду. Сдавая смену в шесть ноль пять, он открыл блокнот, чтобы переписать показания в журнал, и увидел свою запись — «подсветка мигнула», «показалось». Второй раз он не записывал. Второй раз он был слишком далеко и не был уверен.
Он закрыл блокнот и расписался в журнале: смену сдал. Наверху, за двумя дверями шлюза и сотней метров камня, шёл дождь. Он шёл с вечера и, судя по прогнозу, должен был идти весь день.
Глава 1. Наблюдатель
Смена Савина начиналась в шесть, и первые сорок минут он ничего не делал — только пил кофе и смотрел, как система догружает ночную выборку. Кофе был обычный, то есть плохой: в автомат заливали ту же деионизованную воду, что шла на охлаждение колец, и получалось нечто среднее между напитком и техническим раствором. За четырнадцать лет он привык. Привычка — не то же самое, что примирение, но работает похоже.
На большом экране разворачивалась сводка за сутки. Девятьсот тринадцать действующих доменов, из них сто двадцать в активной фазе наблюдения, остальные — фоновые, по расписанию раз в квартал. Столбцы, коды, дельты. Работа аналитика состояла не в том, чтобы смотреть на галактики. Работа состояла в том, чтобы смотреть на числа, описывающие галактики, и находить среди них те, которые вели себя не так, как вчера.
Савин иногда думал, что с тем же успехом мог бы работать в страховой компании. Разница была в масштабе последствий, и то в основном для другой стороны.
Он пришёл сюда в тридцать, из теоретической физики. Не потому, что там стало нечего делать — работы было сколько угодно, институты строились, деньги давали. Просто здесь то же самое получалось быстрее.
Гипотеза, на проверку которой в нормальной лаборатории уходило пять лет и два поколения аспирантов, здесь проверялась за смену: заводишь домен с нужным набором констант и смотришь, что из него выросло. Научный руководитель называл это жульничеством, не скрывая зависти, и через год попросил взять его консультантом. Савин тогда думал, что пробудет здесь года три.
Он открыл режим наблюдателя — так назывался интерфейс, в котором аналитику показывали не сырые данные, а отклонения. Название придумали в первые годы «Фермы», когда всё ещё казалось торжественным. Сейчас его сокращали до «набла», и в этом было больше правды.
Первые двадцать позиций были знакомыми, он пролистал их не глядя. G-330 продолжал коллапсировать на своей поздней стадии, там всё шло по модели, и его собирались списывать к осени. G-604 дал скачок по металличности — известный артефакт калибровки, его правили третий месяц и никак не могли доправить. G-711 молчал. На двадцать первой строке Савин остановился.
G-417. КЛАСС ОТКЛОНЕНИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.
Он перечитал строчку дважды, потому что «не определён» система ставила редко. Классификатор был устроен просто: он сравнивал новое измерение с моделью, считал невязку и вешал ярлык. Шум. Артефакт. Помеха аппаратуры. Реальное изменение, соответствующее модели. Реальное изменение, модели не соответствующее. Пять исходов, и на любой набор чисел приходился один из них.
«Не определён» означало, что классификатор посчитал невязку и не смог отнести её ни к одной категории. Такое случалось, когда данные были повреждены. Савин поставил чашку и открыл карточку домена.
G-417. Запущен в две тысячи сто семнадцатом. Стандартный набор стартовых констант, ничего экспериментального. Стадия — поздняя, стабильная. Статус — малоинтересный, присвоен в двадцать первом, три года назад, с формулировкой: «признаков технологической активности не зафиксировано». Частота сканирования — квартальная. Последний плановый скан — двенадцать дней назад.
Он вывел на экран результат этого скана рядом с предыдущим, трёхмесячной давности, и минуту сидел неподвижно.
В квартале, который система охватывала одним замером, у домена изменились четыре звёздные системы. Не эволюционировали — изменились. Спектр главной звезды в одной из них сместился так, как не смещается звезда её класса и возраста ни при каких обстоятельствах, которые Савин мог себе представить. Во второй системе поменялось распределение вещества в поясе астероидов: масса никуда не делась, но перераспределилась в структуру с периодичностью, которой у естественного пояса быть не могло. Третья и четвёртая давали более слабые сигналы того же рода.
Он проверил очевидное в первую очередь, как проверял всегда. Индекс домена — совпадает: не перепутали позицию в Галерее, не подсунули данные соседа. Метка времени скана — корректная, в графике. Целостность архива — подпись сходится, файл не бился.
Он запросил лог сканирующего контура за день замера. Ни одного сбоя. Кольца держали поле в пределах трёх тысячных, что было даже хорошо для этого участка Галереи.
Тогда он сделал то, что делал раз в несколько лет: поднял всю историю домена целиком, все двадцать восемь замеров за семь лет, и прогнал через сравнение вручную, не доверяя автоматике.
Семь лет ровных строчек. Домен жил своей жизнью, гасли звёзды, рождались новые, крутилась обычная физика без единого сюрприза. Именно поэтому его и пометили малоинтересным: за первые четыре года наблюдений — ни одной причины смотреть чаще. А потом, между двумя последними замерами, четыре системы перестали вести себя как физика.
Савин откинулся на спинку кресла. Первая мысль была профессиональная и скучная: это ошибка, просто он её ещё не нашёл. Он работал здесь четырнадцать лет и знал, что «невозможное» в отчёте почти всегда означает «кто-то напутал в настройках». Дважды за карьеру он видел, как у домена на ровном месте появлялись признаки разумной деятельности, и оба раза это оказывался сбой в конвейере обработки.
Вторая мысль была хуже. Он развернул спектр главной звезды первой системы и стал смотреть на него по-настоящему, а не как на строку в сводке. Смещение было — но аккуратное.
Именно это не давало покоя. Когда цивилизация начинает перестраивать свою звёздную систему, это видно как грубое вмешательство: аномальное инфракрасное излучение, лишнее тепло, мусор, куски вещества не там, где им положено быть. Термодинамика не умеет прятаться. Всякая работа оставляет след, и след этот выглядит как беспорядок.
Здесь беспорядка не было. Все четыре системы изменились так, что каждое отдельное изменение можно было списать на редкий, но допустимый естественный процесс. Странная звезда — ну, бывают странные звёзды. Периодичность в поясе — резонанс, орбитальная механика умеет и не такое.
Четыре редких допустимых процесса в одном домене за один квартал.
Савин посчитал вероятность ручкой, на обороте распечатки, потому что так лучше думалось. Получилось число, которое не имело физического смысла. Захотелось курить — впервые за много месяцев. Он бросил три года назад, и желание возвращалось только в двух случаях: когда он чего-то не понимал и когда ему было не по себе. Он решил, что сейчас первый случай, и сходил за второй чашкой.
По дороге, в коридоре второго горизонта, он обнаружил, что думает о старой студенческой скуке — о тонкой настройке. Константы нашей Вселенной подозрительно удобны для существования вещества; сдвинь любую на процент, и не будет ни звёзд, ни химии, ни разговоров об этом. В аспирантуре об этом спорили до трёх ночи, потом всем надоело. Ответ был либо «нам повезло», либо «вселенных много», либо «вопрос некорректен». Никакого четвёртого ответа никто не предлагал, потому что четвёртый ответ не был наукой.
Он не понял, почему вспомнил об этом именно сейчас, и на обратном пути забыл.
Вернувшись, он сделал ещё одну проверку. Если изменения настоящие, у них должна быть предыстория: звезда не меняет спектр за один день, пояс астероидов не перестраивается мгновенно. Где-то в более ранних замерах, ниже порога, который замечает классификатор, должны были остаться первые признаки. Он прошёл по всем четырём системам назад, скан за сканом, до самого запуска, с чувствительностью, выкрученной до уровня шума.
Ничего. До предыдущего замера включительно все четыре системы были абсолютно нормальны — обычные звёзды, обычные пояса. Всё произошло в последнем квартале, без разгона и без предыстории.
Это означало одно из двух. Либо в домене за три месяца — три земных месяца, при его коэффициенте порядка двухсот тысяч внутренних лет — возникла цивилизация, способная перестраивать звёздные системы. Из ничего, в домене, где за семь лет не нашли даже биосферы. Правда, последние три года его снимали в облегчённом режиме, а облегчённый режим биосферы и не ищет, но двести тысяч лет — это не срок даже для эволюции, не то что для инженерии звёздного масштаба.
Либо цивилизация возникла раньше, намного раньше, и до последнего квартала её просто не было видно.
Савин посмотрел на второй вариант и понял, что он ему не нравится сильнее, чем первый. Первый был чудом, а чудо можно изучать. Второй означал, что три года, пока домен числился малоинтересным и его сканировали раз в квартал для галочки, внутри что-то происходило — и это что-то не попадало в отчёты.
Он открыл форму служебной записки, набрал заголовок и остановился. В поле «характер отклонения» полагалось выбрать из списка. Список был короткий и составлялся людьми, которые не предполагали такого случая. Он пролистал варианты дважды, потом закрыл выпадающее меню и написал в свободном поле:
«Признаки технологической активности в домене, ранее классифицированном как лишённый разумной жизни. Требуется внеплановое сканирование».
Перечитал. Стёр «требуется» и написал «прошу разрешить» — с Рихтер такие формулировки работали лучше. Отправил.
Часы показывали без четверти девять. Смена шла третий час, и за это время он не сделал ничего из того, что планировал сделать сегодня. Он подумал, что надо бы позвонить дочери, и что звонить в это время бессмысленно — в метрополии сейчас глубокая ночь, — и что он думает об этом уже вторую неделю, всегда находя причину отложить. Потом он встал и пошёл вниз.
Спускаться на третий горизонт аналитику было незачем. Всё, что можно узнать о домене, узнаётся с рабочего места; смотреть на сферу глазами имело столько же практического смысла, сколько разглядывать корпус жёсткого диска, пытаясь понять, что на нём записано. Савин знал это и всё равно пошёл, и по дороге придумывал себе объяснение, но так и не придумал.
Галерея встретила его тем, чем встречала всегда, — звуком. Низкий гул полей на пределе слышимости, поверх него ровный свист азота в магистралях. Этот звук стоял здесь круглые сутки все двадцать пять лет существования комплекса. Новички жаловались первую неделю, потом переставали замечать. Савин не замечал его лет десять и сейчас услышал снова — так бывает, когда приходишь в знакомое место с непривычной мыслью в голове.
Зал уходил вдаль рядами стоек, сектор за сектором. В каждой стойке, в кольцевом подвесе, висела сфера размером с мячик для настольного тенниса. Девятьсот тринадцать штук, не считая пустых гнёзд. Над каждой — табло: индекс, стадия, коэффициент, дата последнего скана. Индексы наносили наклейками, по старинке, и половина была затёрта до нечитаемости. Пахло озоном и пылью, которую здесь не могли вывести с самого запуска.
Савин прошёл вдоль ряда до нужной стойки. G-417 ничем не отличался от соседей. Сфера как сфера, тускло-голубоватая в свете подвеса. Новичкам всегда казалось, что светятся сами сферы, и почти каждый в первый раз спрашивал, что это за свечение. Ответ был прозаический: светится подсветка удерживающей системы, диагностическая, чтобы оператор видел состояние колец. Сферы не светятся. Сферы вообще никак себя не проявляют — у них нет способа что-либо проявить в нашем пространстве, кроме как через прибор.
Он стоял перед стойкой и смотрел на пять сантиметров ничем не примечательного стекловидного объекта. Внутри было около сорока тысяч световых лет пространства. Около двух миллиардов звёзд. Четыре звёздные системы, которые за последний квартал перестали вести себя как физика. И, если верить числам на обороте его распечатки, кто-то, кто эти системы перестроил.
Оператор смены — молодой парень, фамилию Савин вспомнил не сразу, Кай — оторвался от терминала и посмотрел на него без особого интереса.
— Четыреста семнадцатый? — спросил он.
— Он самый.
— Что-то с ним не так?
Савин подумал, что вопрос хороший и что честного ответа у него нет.
— Пока не знаю, — сказал он. — Когда его в последний раз смотрели живьём? Не по автоотчёту.
Кай пожал плечами и полез в журнал.
— Год назад плановая ревизия подвеса. С тех пор ничего. А зачем на него смотреть? Он же в малоинтересных.
— Вот и я думаю, — сказал Савин. — Зачем.
Он поднялся обратно на второй горизонт, сел за стол и снова открыл спектр той самой звезды — и стал смотреть на него, как смотрят на слово, которое вдруг перестало выглядеть знакомым. Аккуратное смещение. Тихое. Такое, что, если не сравнивать с предыдущим замером, а смотреть на один только последний, не заметишь ничего.
Ему пришла мысль, которую он тут же отложил, потому что она была ненаучной: если бы кто-то захотел перестроить четыре звёздные системы и не попасть в квартальную сводку, он сделал бы примерно так. Каждое изменение по отдельности — в пределах допустимого, ни одного, за которое зацепился бы классификатор.
Мысль была удобная — она объясняла всё сразу, а такие объяснения за четырнадцать лет его ни разу не выручили. Редкие процессы иногда идут кучно. Красивые закономерности разваливаются при втором замере. Если внеплановый скан согласуют, половина этих изменений, скорее всего, окажется ошибкой обработки, и он будет этому рад.
Классификатор, во всяком случае, ничего не утверждал. Он честно посчитал невязку по каждому параметру, нигде не превысил порог и вывел то единственное, что мог вывести, когда все частные проверки проходят, а картина в целом не собирается. Савин допил остывший кофе. За четырнадцать лет он впервые видел, чтобы машине не хватило слов.
G-417. КЛАСС ОТКЛОНЕНИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.
Глава 2. Шум
Ответ пришёл в половине двенадцатого, и это было быстро — обычно служебные записки лежали сутки.
«Внеплановое сканирование G-417 согласовано. Слот: завтра, 09:40. Приоритет обычный».
Савин перечитал и нашёл, к чему придраться. Обычный приоритет означал, что его поставили в общую очередь, между ревизией G-118 и калибровочной серией по третьему сектору. Никто не увидел в его записке срочности. Собственно, он и сам не написал ничего срочного — «признаки технологической активности» звучало серьёзно ровно до строки «домен: малоинтересный». До завтрашних девяти сорока было двадцать два часа.
Он мог заняться чем-нибудь полезным. У него висело четыре отчёта по активной фазе, из них два просроченных, и Штерн уже дважды напоминал об этом в общем канале, с той особой интонацией, с которой напоминают люди, которым больше нечем заняться. Вместо этого Савин открыл сырьё.
Сырьём в отделе называли то, что приходило со сканирующего контура до всякой обработки. Никаких галактик, никаких звёздных систем — многомерный массив откликов, из которого модель потом собирала картинку. Смотреть на сырьё глазами было бессмысленно примерно в той же степени, в какой бессмысленно читать необработанный сигнал с радиотелескопа: там нет изображения, там есть числа.
Но там есть всё. Обработка — это всегда выбрасывание лишнего, и Савину хотелось посмотреть, что именно система выбросила за семь лет.
Он выгрузил полный архив сырых откликов по G-417. Двадцать восемь сканов, по одному в квартал, начиная с две тысячи семнадцатого. Объём оказался приличным, но не запредельным — домен всё-таки считался неинтересным, его снимали в облегчённом режиме.
Первым делом он посмотрел разметку. Каждый фрагмент отклика система помечала: полезный сигнал, известный артефакт, помеха от соседней стойки, шум.
Шум был самой большой категорией, и это было нормально. Контур работал на пределе чувствительности, ловил колебания на грани термодинамики, и значительная часть того, что он приносил, была просто ничем — дрожанием мира. По третьему сектору доля шумовой разметки держалась около двадцати двух процентов. Это знали все, это писали в методичках, на это никто не смотрел.
По G-417 было двадцать девять.
Савин посмотрел на цифру и не почувствовал ничего особенного. Семь процентов разницы — не открытие. Домены отличаются друг от друга; у одного плотнее вещество, у другого хуже стоит стойка, у третьего сосед по ряду фонит. Он полез сравнивать с соседями по ряду, чтобы закрыть вопрос. У соседей было двадцать один и двадцать три.
Тогда он построил график доли шума по G-417 за все семь лет, ожидая увидеть ровную линию с двумя-тремя всплесками. Почти пять лет линия так и шла — ровно, около двадцати одного процента, как у соседей. Потом, с весны двадцать второго, начала расти. Медленно, без скачков, и к последнему скану дошла до двадцати девяти. Как будто в домене год за годом становилось чуть больше ничего.
Савин налил себе кофе, сел обратно и стал думать, почему это может быть неинтересно. Причин нашлось несколько. Стойка могла стареть — подвесы служат двадцать лет, но деградируют с первого дня. Контур могли перекалибровать, и тогда изменилась бы сама граница между «сигналом» и «шумом». Мог измениться коэффициент времени домена, а вместе с ним и то, как выглядит для прибора его внутренняя динамика.
