Дневник желаний

Алекс сглотнул вязкую слюну. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Это было безумием. Чистейшим, незамутненным самоубийством. Магические гримуары требовали крови девственниц, слез единорога или душ младенцев. Они сводили с ума королей и уничтожали континенты. А он собирался использовать эту бездну… для чего? Чтобы передать записку?

Но мир снаружи умер. Старые правила сгорели. Инквизиция, если она еще существовала, сейчас наверняка пыталась удержать собственные штаны, пока небеса падали им на голову. Да и разве не этого он хотел всегда? Достучаться до нее. Преодолеть пропасть одним прыжком.

Порыв иррациональной, отчаянной смелости накрыл его горячей волной, смывая остатки здравого смысла. Если эта штука хочет вопросов — она их получит. Самый глупый, самый невозможный вопрос во вселенной.

Нужно было перо. И чернила.

Алекс поднялся, бесшумно ступая по каменному полу. Его глаза привыкли к темноте, работая почти как кошачьи. Он прошел мимо спящего вповалку отряда Фроста. Сам Одноглазый храпел, прижимая к груди арбалет, выставив единственный открытый глаз в сторону входа — даже во сне паранойя не отпускала старого лиса.

Удальней стены, там, где беженцы сортировали награбленное добро, Алекс нашел то, что искал. Среди рассыпанного приданого какой-то богатой горожанки валялась походная чернильница-дорожница из бронзы. Она была раздавлена чьим-то тяжелым сапогом, серебро высохших чернил запеклось вокруг трещины причудливыми узорами. Рядом лежало гусиное перо — дорогое, из тех, что используют столичные писцы, с золотым наконечником. Перо было сломано пополам.

Этого достаточно.

Алекс вернулся в свой угол. Присел на корточки. Положил книгу на колено, открыв чистый титульный лист. Бумага матово светилась в темноте собственным, едва уловимым лунным светом. Провел пальцем по краю листа — холодный, гладкий, идеальный. Ни единой пылинки, хотя они находились в самой грязной дыре города.

Он обмакнул острие сломанного пера в засохшее серебро чернил. Металл царапнул бумагу, не оставляя следа. Сухие чернила отказывались писать. — Ну же, — прошептал Алекс. — Давай. Будь хоть немного полезным.

Он нажал сильнее. Острие пера вдруг легко вошло в плоть бумаги, словно та была не сплетением волокон, а куском теплого сливочного масла. На поверхности проступила тонкая серебристая линия. Чернила начали оживать прямо под нажимом, превращаясь из сухой корки в тягучую, светящуюся жидкость.

Алекс замер. Его рука дрожала. Одно дело — читать чужие символы, проявляющиеся сами по себе. Другое — вписывать свою волю в саму ткань магии. Он почувствовал себя голым. Каждая мысль, каждое тайное желание, которое он когда-либо прятал на дне души, казалось, сейчас отпечатается на этом листе помимо его воли.

Он собрался. Выдохнул. Облизнул пересохшие губы.

И начал писать.

Буквы выходили неровными, детскими. Почерк кузнеца никогда не отличался каллиграфическим изяществом, а дрожь в пальцах делала их похожими на мечущихся насекомых. Но стоило ему закончить слово и поднять перо, как буквы на странице пришли в движение. Они вытянулись, сбросили лишнюю шелуху неуверенности, стали четкими, острыми и властными. Изменился даже наклон — теперь надпись выглядела так, будто ее высек на камне опытный мастер.

Хочу, чтобы Анастасия меня поцеловала.

Последняя точка вспыхнула рубиновым огнем и погасла.

Алекс откинулся назад, прислонившись затылком к влажному чугуну опоры. Он зажмурился, ожидая грома, молнии, появления демона с контрактом или того, что книга просто испепелит его руку за такую пошлость.

Он написал имя. Настоящее имя дочери герцога. В мире имперской бюрократии и магии имен это было равносильно объявлению войны. Назвать истинное имя объекта желания — значит заявить на него права.

Ничего не произошло. Только тихий гул в ушах да капанье воды с потолка.

— Идиот, — вслух сказал Алекс своему отражению в лужице на полу. Голос прозвучал хрипло и жалко. — Романтик помойный. Думаешь, если реальность треснула, феи начнут исполнять твои сопливые мечты? Сейчас потолок рухнет тебе на голову, вот и всё чудо. Вот и поцелуй. Последний.

Он горько усмехнулся, глядя на текст. Буквы слегка мерцали в темноте, но никакого эффекта не наблюдалось. Книга съела его слова и, похоже, подавилась абсурдностью запроса. Требовать спасения мира — логично. Просить власти — понятно. Но просить поцелуй у той, что считает тебя пылью под ногами? Даже всемогущая реликвия имеет предел терпения.

Смех оборвался так же резко, как начался. Горечь разочарования сдавила горло. Зачем он вообще это делает? Почему не пошел грабить банк, как советовала логика выживания? Почему сидит в грязи и пишет любовные письма дьявольскому артефакту? Потому что золото нельзя забрать с собой на тот свет. А несбывшаяся любовь сжигает заживо надежнее любой кипящей смолы. Гюнтер мог переломать ему пальцы за венец, стража могла насадить на пику за нарушение границ парка, но никто не мог причинить боль большую, чем осознание того, что он умрет, так и не коснувшись ее руки.

Усталость навалилась внезапно, тяжелая и свинцовая. Адреналин уходил, сменяясь апатией. День выдался слишком длинным: молот, гнев Гюнтера, побег, восстание неба, разговор с черепом изо льда. Тело требовало отдыха.

Алекс подтянул колени к груди, стараясь занять как можно меньше места — старая привычка бродяги, привыкшего спать вполглаза. Он положил книгу рядом с собой, не закрывая обложку. Пусть смотрит на свои серебряные буквы. Пусть видит, какое ничтожество стало ее хозяином.

Книга молчала. Серебряная надпись «Хочу, чтобы Анастасия меня поцеловала»медленно тускнела, впитываясь в волокна бумаги, становясь невидимой для обычного зрения.

Сон пришел мгновенно, тяжелый и черный, как деготь. Последней осознанной мыслью Алекса было сожаление о том, что он забыл попросить у книги хотя бы сухую буханку хлеба.

Ему снился парк.

Тот самый вечерний парк, наполненный ароматом роз и журчанием фонтана. Но во сне краски были ярче, контрастнее, болезненнее. Небо цвета индиго сияло огромными, незнакомыми созвездиями. Мраморная беседка казалась хрустальной.

Она стояла спиной к нему. Платье цвета ночи стекало с ее плеч на скамью, образуя лужицу звездного света. Тот же локон выбился из прически. Тот же жест — палец, скользящий по краю чаши фонтана.

Алекс сделал шаг. Во сне гравий не хрустел. Он двигался абсолютно бесшумно, как призрак, которым, по сути, и являлся. — Ана-ста-си-я, — позвал он. Имя вышло паром изо рта, хотя во сне было тепло.

Она обернулась. Это было лицо Анастасии, но лишенное человеческих пропорций. Идеальное до жуткости. Глаза ее не были аквамаринами. Это были два провала в ледяную бесконечность, заполненные вращающимися галактиками. Губы цвета артериальной крови чуть дрогнули.

— Ты звал меня, — сказала она. Но звук исходил не от нее. Голос вибрировал прямо в костях Алекса, в его зубах, в основании черепа. — Ты использовал неправильную формулу. Язык Желаний требует точности. «Поцелуй» — это глагол обмена. Ты предложил пустоту взамен сущности.

— Я ничего не предлагал! — возмутился Алекс. Страх исчез, осталась только тупая досада человека, которого уличили в грамматической ошибке перед лицом смерти. — Я просто попросил!

— Попросил? — Она улыбнулась, и от этой улыбки тени в парке удлинились, превратившись в острые клинки, тянущиеся к его горлу. — Нет. Ты отдал приказ. Артефакт принял твою воду. Теперь сосуд должен быть наполнен. Баланс нарушен.

Она подняла руку. На ее указательном пальце блеснуло кольцо — то самое, платиновое, с черным бриллиантом, которое он видел на ней днем в карете. Бриллиант пульсировал, втягивая в себя свет фонарей.

— Наклонись, — велела она.

Алекс понял, что не может сопротивляться. Суставы обратились в свинец. Шея отказалась повиноваться. Мир сузился до пространства между ними. Шаг за шагом он приближался, чувствуя, как нарастает давление в груди. Воздух становился густым, сладким и ядовитым, как запах орхидей-убийц.

Когда между их губами осталось расстояние в ладонь, он увидел изменения. Кожа вокруг ее рта начала покрываться тонким слоем инея. Фарфор дал трещину.

— Стой, — прохрипел он. — Это неправильно. Ты не…

Договорить он не успел.

Анастасия сделала резкое, стремительное движение вперед. Это не был нежный жест влюбленных. Это был выпад змеи. Ее губы прижались к его рту с силой кузнечного пресса. Холод, исходящий от нее, был абсолютным — нулевым. Температурой глубокого космоса.

Ледяной поцелуй вошел в него, минуя плоть. Иглы мороза пробили зубы, заморозили язык, проникли в легкие. Боль была ослепительной, белой вспышкой, выжигающей сознание. Он попытался оттолкнуть ее, но его руки прошли сквозь ее плечи, схватив лишь пустоту и морозный дым.

Она пила. Не кровь, не дыхание. Она пила само понятие «Алекс». Его воспоминания о матери, кашель которой разрывал легкие. Злость на отца, пропивающего медяки. Жар раскаленной печи Гюнтера. Всю грязь Нижнего города, всю его ненависть, всю его никчемность и всю его слепую, животную любовь. Она всасывала это в себя через их соприкоснувшиеся губы, заполняя ту пустоту, которую он оставил своим нелепым желанием.

Мир начал крошиться. Мрамор беседки превратился в соль и посыпался вниз. Звезды на небе сорвались со своих мест, падая огненными росчерками.

Алекс проснулся от удара собственного сердца.

Он сел так резко, что врезался макушкой в низкий чугунный свод опоры. Вспышка боли отрезвила, выбросив остатки липкого кошмара. Несколько секунд он хватал ртом воздух подземелья, пытаясь понять, где находится. Воняло плесенью, страхом и немытым телом. Наверху снова трясло землю.

Во рту стоял привкус. Медный, соленый вкус крови смешивался с чем-то еще. Со вкусом озона после грозы и… мела. Чистого школьного мела. Такого вкуса не могло быть в этих катакомбах.

Он провел языком по внутренней стороне губ. Ничего необычного. Никаких следов инея. Никакой фантомной боли. Просто сон. Самый страшный сон в его жизни.

Рука сама метнулась к поясу. Под курткой, у самого сердца, покоился прямоугольник черного льда.

Алекс вытащил книгу. Руки дрожали так сильно, что края обложки отбивали дробь по колену. Он открыл титульный лист, готовясь увидеть насмешку судьбы, новые руны угрозы или пустой смех демонического переписчика.

Первая страница изменилась.

Серебряная надпись никуда не делась. Она всё еще была там, безупречно ровная, выведенная почерком профессионального каллиграфа: Хочу, чтобы Анастасия меня поцеловала.

Но теперь под ней появилась вторая строка.

Черные, жирные, хищные буквы, написанные тем самым шрифтом, напоминающим осколки стекла, прорезали бумагу там, где минуту назад было пусто. Текст гласил:

[условие принято][задание активировано][цель: физический контакт (поцелуй) с объектом "анастасия ди фальконе"][срок выполнения: до полного оседания атмосферного пепла (примерно 72 часа)][штраф за невыполнение: поглощение носителя (изъятие всей жизненной эссенции)][аванс списан]

Ниже шла приписка мелким, издевательским курсивом, словно нацарапанная иглой: [Качество поцелуя на оценку штрафа не влияет. Достаточно факта касания.]

Алекс перечитал текст трижды. Слова не менялись. Срок в семьдесят два часа означал три дня. Три дня до того, как книга выпьет его досуха, оставив лишь ссохшуюся мумию в луже черной слизи.

Аванс списан. Сон. Ледяной поцелуй. Она действительно приходила. Через пространство, через слои реальности, используя энергию его собственного подсознания. Она взяла плату авансом — часть его страха, часть его воспоминаний, частичку его тепла.

Он громко, лающе рассмеялся. Смех эхом отразился от стен цистерны, заставив ближайшего соседа — огромного мужика с перерезанным горлом в прошлом — испуганно дернуться и схватиться за тесак. Мужик посмотрел на смеющегося Алекса, на черную книгу в его руках, сопоставил беззвучную вибрацию воздуха и поспешно отвернулся, делая знак против скверны.

— Семьдесят два часа, — выдохнул Алекс, отсмеявшись. Его глаза лихорадочно блестели, зрачки расширились, поглотив почти всю радужку. — Три дня.

Это было невозможно. Замок ди Фальконе находился в центре бурлящего хаоса. Даже если город перестанет трястись, улицы забиты паникующей толпой. Гвардия будет резать каждого встречного. А он — беглый подмастерье с кровью мастера на рукаве. Первый же патруль подвесит его на воротах ради развлечения.

Но альтернатива… Поглощение эссенции звучало крайне неприятно. Судя по сну, это будет не быстрая смерть. Это будет растворение личности. Вечность в виде ингредиента для чужой силы.

Алекс захлопнул книгу. Механический щелчок взбодрил лучше нашатыря. Страх никуда не делся, но трансформировался. Когда твоя жизнь оценена в один поцелуй, приоритеты меняются кардинально. Поход в банк за «Первой Костью» отменяется. Все золото мира бесполезно, если ты мертв. Сначала — выполнение контракта. Потом — спасение мира. Или наоборот. Главное — дожить до рассвета третьего дня.

Он встал. Вода хлюпнула в сапоге. Мышцы, затекшие от сна на камне, отозвались протестом.

— Эй, Уголек! — раздался сиплый голос.

Одноглазый Фрост стоял в проходе, опираясь на костыль. Его единственный глаз профессионально ощупывал фигуру Алекса, задерживаясь на книге. — Народ волнуется, — продолжил Фрост, кивнув в сторону толпы. — Говорят, парень, который спит с такой рожей, — он указал на иллюстрацию черепа, которая вновь проступила на коже переплета, реагируя на близость других людей, — либо святой, либо конец света лично заказывал. Мы тут решили, что выходы надо проверить. Гильдия Пауков лезет снизу, хотят наши запасы отобрать. Пойдешь в головной группе. У тебя взгляд подходящий. Для покойников дорогу расчищать.

Обычно Алекс огрызнулся бы. Или схитрил. Но сейчас каждая минута промедления работала против него. Время утекало, как песок в часницах Судьи Мертвых.

— Где ближайший люк на поверхность? — спросил он, поправляя куртку так, чтобы книга совсем не выделялась под тканью. — Мне нужен аристократический квартал. Восточная стена замка.

Фрост удивленно приподнял бровь. Аристократический квартал сейчас наверняка представлял собой филиал преисподней с золотыми решетками. — Свихнулся окончательно? Там гвардейцы кишки выпускают всем подряд. Золото везешь скидывать? — Целую принцессу везу целовать, — серьезно ответил Алекс. — Открывай люк, старый пират. У меня очень мало времени на романтику.

Контрабандист моргнул единственным глазом. Затем разразился булькающим смехом, перешедшим в приступ кашля. Сумасшествие заразительно. Когда небеса падают, верить в ограбление банка становится скучно. Вера в идиота, идущего за поцелуем — вот настоящее топливо для конца времен. — За мной, сумасшедший, — прохрипел Фрост, разворачиваясь. — Люк в мясницкой ведет в ливневку Старого Города. Оттуда есть ход в катакомбы под Садами Благодати. Это восточная сторона. Проводишь моих ребят до Винных погребов — дам карту верхних коммуникаций. Попробуешь обмануть — скормлю крысам. Живьем.

Группа собралась быстро. Десять человек. Самые отчаянные, те, кому нечего было терять даже до падения неба. Вооружены ржавыми тесаками, кухонными топориками и одной алебардой без древка. Свет давали три масляные лампы, сделанные из гильз больших осадных орудий. Жирный оранжевый свет делал лица похожими на маски демонов из церковных постановок.

Они подошли к задней стене бывшей мясницкой. Фрост отодвинул огромную деревянную колоду для рубки мяса, бывшую вдвое старше его самого. Под колодой обнаружилось железное кольцо. — Запах будет дерьмовый, — предупредил Фрост, упираясь ногой в стену. — Канализацию прорвало местами. Зато выйдете точно под статуей Святого Юргена. До внешней стены замка оттуда рукой подать. Если мосты не рухнули.

Алекс кивнул. Он глубоко вдохнул спертый воздух подземелья. В последний раз взглянул на сотни теней, прячущихся от конца света. Затем ухватился за кольцо обеими руками. Мышцы спины напряглись, хребет хрустнул. Каменная плита, служившая полом, с влажным чавканьем пошла вверх, открывая зияющий черный провал, из которого пахнуло гнилью и холодом речной воды.

— Помни про время, мальчик, — бросил вслед Фрост, когда Алекс начал спускаться по скользким скобам лестницы. — Три дня. Моя крыса ждать десерт не любит.

Алекс ничего не ответил. Он спускался в темноту, крепко прижимая к груди черную книгу. Теперь это был не просто странный артефакт. Это был вексель на предъявителя. И подпись на нем стояла его собственная.

Впереди, в кромешной тьме канализационного коллектора, зажглись две точки. Сначала Алекс принял их за отражение лампы. Но свет был зеленым. Таким же, как зарево погибающего неба. Две пары голодных глаз смотрели на него из потока нечистот.

Твари уже поднимались снизу. Те-Кто-Ждет, о которых предупреждала книга.

Алекс перехватил ручку сломанного пера, которое всё еще сжимал в кулаке, удобнее. Железо легло в ладонь, как кастет. Три дня. Начнем с малого. Сначала нужно выжить в канализации. А потом заставить дочь герцога его поцеловать.

Глава 4. Случайность или Чудо?

Старый Город пахнул победой.

После ночи, проведенной в кишках подземелий Кривого квартала, где воздух был густым от человеческого отчаяния и плесени, дневной свет показался Алексу физическим ударом. Он выбрался из люка на задворках Рыбного ряда вместе с остатками отряда Фроста — выживших осталось семеро, трое остались кормить крыс внизу после встречи с тварями, чьи глаза горели зеленым огнем.

Земля больше не дрожала так яростно, как ночью. Великий Раскол затянулся черной коркой по краям, но небо всё еще было цвета застарелого синяка. Вместо пепла теперь падала мелкая, жирная угольная пыль, оседая на мокрой брусчатке серым саваном. Половина лавок была заколочена, из других выносили последнее добро. Начались грабежи. Хаос переходил из стадии паники в стадию первобытного дележа.

Алекс отделился от группы контрабандистов сразу у выхода. У него были свои сроки. Семьдесят два часа, отведенные книгой, превратились уже примерно в шестьдесят пять. Аванс в виде ледяного поцелуя из сна жег его изнутри похлеще лихорадки. Кожа под курткой там, где покоилась книга, онемела и потеряла чувствительность, словно примерзшая к металлу.

Он шел быстро, опустив голову, стараясь не привлекать внимания. Его план был прост до идиотизма и строился исключительно на теории вероятности, помноженной на отчаяние. Замок ди Фальконе закрыт. Гвардия режет мародеров без суда. Значит, искать Анастасию нужно там, где рушатся границы. Там, где страх заставляет аристократов бежать из своих золотых клеток прямо в грязь улиц. На Центральном рынке. В дни великих потрясений даже герцогская казна пустеет, а еды в подвалах замка хватает ненадолго. Рынок всегда остается последним нервом города, который умирает самым долгим спазмом.

Площадь гудела растревоженным ульем. Сотни людей метались между перевернутыми прилавками. Крестьяне из окрестных деревень, успевшие довезти товар до закрытия ворот, дрались насмерть за собственные мешки с репой, которые пытались отобрать горожане. Визжали свиньи, плакали дети, потерявшиеся в толпе, надрывался глашатай, пытающийся читать королевский указ о введении комендантского часа, но его никто не слушал. Воздух звенел от брани и ударов палок.

Алекс двигался против течения. Его плечи, закаленные годами работы молотом, работали как таран. Он уворачивался от летящих корзин, перепрыгивал через рассыпавшиеся яблоки и обходил стороной отряды городской стражи. Стражники сегодня выглядели хуже бандитов: их алебарды гуляли по спинам толпы без разбора чинов, лишь бы очистить проход для собственных офицеров.

— Дорогу! Именем Короны! — раздалось совсем рядом.

Толпа шарахнулась, прижимая Алекса к стене рыбной лавки. Мимо, расчищая путь ударами тупых концов копий, пробивался отряд «Золотых Плащей» — личной гвардии герцога. Они шли клином, оставляя за собой полосу придавленных тел.

И тут время замедлилось.

Алекс увидел ее не глазами — кожей. Это чувство он знал по кузнице: когда стоишь слишком близко к расплавленному золоту, жар ощущается всем телом еще до того, как посмотришь в тигель. Волна чужеродного тепла прорезала холодный, пахнущий гнилью воздух рынка.

Она стояла всего в тридцати шагах от него, у лотка торговца тканями.

Анастасия ди Фальконе.

На ней не было платья цвета индиго. Никакого жемчуга. Никакого шелка. Она куталась в грубый шерстяной плащ мышиного цвета, явно снятый с плеча служанки или купленный впопыхах у перекупщика. Капюшон был наброшен глубоко на лицо, скрывая золотые локоны, но осанка… Осанку невозможно спрятать. Спина оставалась идеально прямой, голова высоко поднята, даже когда какой-то пьяный грузчик толкнул ее плечом, обматерив сквозь зубы.

Рядом с ней суетилась та самая сгорбленная старуха Марта, пытаясь загородить госпожу своим тщедушным телом от напирающей толпы. Но Анастасия не смотрела на старуху. Ее взгляд, невидимый из-под капюшона, был устремлен вперед, на площадь. Она искала кого-то. Или что-то. Вокруг нее клубилось облако абсолютного одиночества, настолько плотное, что люди инстинктивно обходили это место стороной, сами не понимая почему.

Сердце Алекса пропустило удар. Затем второй. Оно забилось медленно, тяжело, гоняя по венам не кровь, а жидкий огонь. План испарился. Логика рухнула. Остался только голый факт: она здесь. Живая. Без гвардейцев, без кареты, без защиты стен. Стоит посреди воющей толпы, которая разорвет ее на части просто ради серебряной пряжки на башмаке, если узнает, кто она такая.

Из ступора его вывел звук. Низкий, вибрирующий рев труб, усиленный медью.

К рынку приближалась процессия. Не городская стража. Что-то гораздо более тяжелое и быстрое.

Карета. Черная, лакированная, запряженная четверкой вороных коней, подкованных серебром. На дверцах красовался герб дома Лоран — графская лилия, обвивающая меч. Жених. Граф приехал забрать свою собственность прямо из пасти хаоса.

Карета неслась сквозь толпу, кучер орал и хлестал лошадей, не разбирая дороги. Люди бросались в стороны, давя друг друга. Это была не поездка, это был прорыв бронированного тарана.

Алекс стоял ровно на пути правой пары коней.

Его мозг работал холодно и отстраненно, как вычислительная машина. Если он останется стоять — лошади собьют его, втопчут в грязь, и он умрет нелепо, так и не дойдя до цели. Если он отпрыгнет вправо — прямо туда, где стоит Анастасия. Толпа сейчас схлынет волной именно в тот сектор, спасаясь от копыт. Ее либо задавят, либо она сама упадет под ноги обезумевшим животным.

Если же он прыгнет влево — на освободившееся пространство перед лотком пекаря — он спасется сам. Выживет. Сохранит свой аванс времени.

Инстинкт самосохранения взвыл пожарной сиреной. Ноги напряглись, готовые бросить тело в сторону, прочь от смерти.

Но потом он вспомнил вкус мела во рту. Вспомнил слова книги: «Аванс списан».

Мир снова сузился до туннеля. Шум рынка отсекло ватой. Медленно, почти лениво, переставляя ноги, будто двигаясь под водой, Алекс сделал шаг. Ровно один шаг вперед и влево, перекрывая траекторию конских морд.

— Эй, полоумный! — взвизгнул кто-то сзади. — Слепой?!

Первая лошадь всхрапнула, поднимаясь на дыбы. Огромное черное животное нависло над ним, заслоняя небо. Из ноздрей бил горячий пар, запахло едким потом и кровью — конь наступил кому-то на ногу позади. Кучер рванул поводья, выворачивая шею животному. Уздечка лопнула с сухим треском.

Всё произошло за долю секунды.

Конь, лишившийся управления, дернулся вбок, теряя равновесие на скользкой грязи. Его массивный бок пошел юзом прямо на замершую в ужасе фигуру девушки. Старая Марта вскрикнула тонким, птичьим голосом и закрыла лицо руками, готовясь увидеть смерть своей госпожи.

Алекс не думал. Тело само приняло решение двадцать лет назад, когда ему приходилось убегать от разъяренных отцовских собутыльников по крышам Нижнего города. Он нырнул вперед, уходя от удара передних копыт, прокатился кубарем по липкой брусчатке, сгруппировавшись в последний момент.

Удар пришелся не мягкий. Подкованное серебро врезалось ему в бедро. Хруст ткани, острая вспышка боли, темнота в глазах. Но траектория была сбита.

Он врезался плечом в доски торгового прилавка. Прилавок переломился с пушечным грохотом. Алекс пролетел еще фут, сбив с ног какого-то лоточника, и впечатался спиной в каменную тумбу городского колодца. Дыхание вышибло из легких. В левом бедре пульсировал раскаленный гвоздь боли — открытый перелом исключался, но ушиб будет чудовищным, идти дальше он сможет только хромая.

Когда звон в ушах немного утих, он услышал тишину. Рев толпы оборвался. Десятки глаз смотрели на него. Кто-то тыкал пальцем. Кто-то крестился. Бродяга-подмастерье, грязный, одетый в рванье, только что принял на себя удар графской кареты и остался жив, свалившись практически под ноги герцогу... то есть графу.