Дневник желаний

Она не была похожа на молнию. Она была геометрически правильной, идеальной формы — длинная, извилистая линия антрацитового цвета, прорезавшая синеву. Из трещины не полился огонь. Из нее посыпался пепел. Мелкий, серый, теплый на ощупь вулканический пепел, пахнущий серой и озоном.

Первый хлопья опустились на лицо Алекса. Он стер его тыльной стороной ладони. Пепел оставил на коже блестящий, жирный след, похожий на растертый в пыль обсидиан.

Золотая краска заката окончательно умерла, поглощенная наступающей темнотой. Но город не погрузился во мрак. Вместо этого начали загораться другие огни. Зеленые, ядовитые, холодного спектра. Они вспыхивали в окнах, на шпилях, в кронах деревьев. Призрачное свечение мертвой луны.

Алекс стоял посреди улицы, сжимая в руке кусок железа, и смотрел на небо. Мир разваливался на куски. Империя, стоявшая тысячу лет, герцоги, капитаны, долги, кузни, любовь к недоступным девушкам — всё это внезапно показалось мелкими, бессмысленными царапинами на поверхности огромного зеркала, которое сейчас пошло трещинами.

Где-то там, за проломленной стеной, в глубине парка, мраморная беседка начала покрываться этим серым пеплом.

И впервые за всю свою жизнь Алекс ди Фальконе — ибо в этот момент падения мира фамилия имела не большее значение, чем пыль на его сапогах — почувствовал не страх.

Он почувствовал зияющую, головокружительную пустоту. Свободу, ради которой не нужно было лезть через стены. Свободу, у которой больше не было цены, потому что исчез покупатель. Пропасть между ним и Анастасией действительно была непреодолима. Но только что случилось кое-что похуже: обрушился сам край пропасти.

Золото и пепел стали неразличимы.

Глава 2. Чёрная находка

Пепел падал густо, превращая привычный мир Нижнего города в призрачную декорацию из кошмаров пьяного стеклодува. Улицы, которые Алекс знал с закрытыми глазами — каждая выбоина, каждый сток для нечистот, каждый шатающийся камень брусчатки — исчезли под ровным слоем серой смерти. Зеленое свечение мертвых огней, вспыхнувших в окнах верхних этажей, пульсировало в такт с его собственным сердцебиением, делая тени длинными, ломаными и хищными.

Алекс шел быстро, почти бежал, прижимая к груди узелок с пожитками. Рогач он держал на отлете, готовый ударить любого, кто выпрыгнет из зеленого марева. Но переулки были пусты. Жители заперлись в своих гнилых домах, забаррикадировав двери мебелью, или же их уже поглотила та бездна, что разверзлась в небесах. Слышался лишь вой ветра, запутавшегося в печных трубах, да далекий, монотонный гул треснувшего неба.

Он срезал путь через Рыбный ряд. Обычно здесь стояла такая вонь, что слезились глаза, а торговки орали громче рыночного набата. Сейчас прилавки были перевернуты. Мореходы побросали свой товар — теперь по скользкой от рыбьей требухи мостовой катались сотни дохлых угрей, разевая беззубые рты. Их чешуя тускло отражала зеленое пламя.

Впереди замаячил тупик — глухая кирпичная стена, обычно заставленная пустыми бочками. Единственный проход дальше вел через арку старой прачечной, где вечно висели веревки с мокрым бельем.

Алекс шагнул в темноту арки. Зеленый свет сюда почти не доставал, поглощаемый сыростью камня. Под ногами хлюпало. Он занес ногу, чтобы перешагнуть через лужу застарелой мыльной воды… …и споткнулся.

Удар пришелся носком сапога обо что-то твердое, угловатое и совершенно неуместное в этой луже. Предмет проскользил по мокрому камню со звуком, похожим на скрежет ногтей по стеклу.

— Какого дьявола… — выдохнул Алекс, инстинктивно выставляя вперед руки.

Он пошарил перед собой в темноте. Пальцы наткнулись на гладкую, холодную поверхность. Это была книга. Толстая, массивная, размером примерно в две мужские ладони. Алекс подтянул ее к себе, вытащив из грязной воды.

Переплет был сделан из черной кожи. Не дубленой воловьей шкуры, которую использовали ремесленники, и не мягкой овчины писцов. Кожа эта казалась живой. Она мелко, едва заметно вибрировала под пальцами, словно внутри билось крошечное сердце. На ощупь материал напоминал холодный обсидиан, но обладал странной эластичностью — когда Алекс с силой сжал угол книги, переплет чуть поддался, как плоть под давлением, прежде чем медленно принять прежнюю форму. Ни швов, ни заклепок. Казалось, книгу вырастили целиком из единого куска мрака.

Ни названия, ни герба владельца на обложке не было. Только глубокая царапина, рассекающая кожу по диагонали — след от удара кованным каблуком Алекса. Из царапины не сочилась кровь, но края раны медленно затягивались на глазах, сливаясь воедино, пока кожа снова не стала идеально гладкой.

Алекс попытался открыть ее. Книга не имела застежек, ремней или металлических накладок, которыми аристократы защищали свои фолианты. Он подцепил край толстой страницы ногтем. Бумага — если это была бумага — оказалась плотной, зернистой и холодной, как утренний лед на реке.

Он ожидал увидеть готический шрифт Имперского канона, витиеватые руны Старшей речи или хотя бы каракули бродячего проповедника. Страница была абсолютно, девственно чистой.

Он пролистнул сразу десяток листов. То же самое. Идеальная белизна нетронутого пергамента. Никаких следов чернил, водяных знаков или выдавленных букв.

— Пустышка, — разочарованно пробормотал Алекс и хотел уже зашвырнуть находку обратно в лужу. Какой толк от книги без слов? Разве что распалить костер, если удастся найти сухие дрова в этом сыром городе. Или использовать как упор для покосившейся двери в какой-нибудь заброшенной ночлежке.

Но рука замерла на полпути.

От книги исходил холод. И дело было не в том, что она лежала в воде. Ледяной воздух концентрировался вокруг нее плотным коконом. Когда Алекс поднес ладонь к переплету на расстояние дюйма, волосы на его предплечье встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. Температура падала стремительно. Дыхание превратилось в густой пар. Зеленое свечение улицы, падавшее сквозь арку, казалось, боялось коснуться черного переплета — тени вокруг книги сгущались настолько плотно, что становились бархатно-черными провалами, впитывающими любой свет.

Странный предмет притягивал взгляд. В центре обложки, там, где у обычных книг располагалось тиснение, Алекс вдруг заметил движение. Черная кожа пошла мелкой рябью, словно нефть на поверхности воды. Рябь складывалась в узор. Сначала это были просто хаотичные линии, затем они начали обретать объем.

Алекс наклонился ниже, щурясь. Его зрение кузнеца, привыкшее различать оттенки раскаленного металла в темноте горна, уловило то, чего не видел обычный глаз. Внутри черного материала переливалась субстанция, похожая на жидкое звездное небо. Глубокая, бесконечная тьма, прошитая серебряными нитями. Они сплетались в сложный геометрический узор, который постоянно менялся, никогда не повторяя одну и ту же конфигурацию дважды. Если смотреть слишком долго, начинала кружиться голова, а пространство комнаты искажалось, уходя в воронку.

«Магия», — мелькнула первая, паническая мысль. За хранение некромантских гримуаров городская стража сжигала заживо прямо на площадях. «Выброси. Отойди. Забудь».

Но вторая мысль была тише, спокойнее и гораздо опаснее: «Это стоит дороже золота».

Золото. Герцогский венец. Разгромленная мастерская Гюнтера. Лицо Анастасии, освещенное лунным светом. Все эти образы внезапно показались ему частью старого, умирающего мира. Мира, где люди молились имперским богам и платили налоги. Небо над головой было порвано. Старые правила сгорели вместе с фонарями. В новом мире выживает тот, кто первым находит оружие. А книга, излучающая первобытный холод и пугающая саму тьму, определенно была оружием.

Или ключом.

Алекс резко захлопнул переплет. Звук получился сухим и тяжелым, совсем не таким, какой должна издавать обычная бумага. Больше похоже на удар крышки свинцового гроба. Холод мгновенно отступил, сменившись обычным промозглым воздухом осеннего вечера. Книга снова выглядела просто старым куском кожи.

Он сунул ее за пазуху, прямо на голую грудь. Обжигающий лед обжег кожу сквозь тонкую ткань рубахи. Алекс запахнул ворот своей единственной куртки поплотнее, пытаясь скрыть прямоугольные очертания находки. Теперь источник холода находился прямо напротив его сердца. Каждый вдох давался с трудом, легкие будто заполняло битым стеклом, но тяжесть предмета успокаивала. Чувство абсолютной власти над чем-то непонятным начало вытеснять липкий страх конца света.

Арка закончилась. Алекс выбрался на более широкую улицу, ведущую к портовым складам. Здесь разрушения были заметнее. Одна из башен маяка, сложенная из циклопических блоков, просто перестала существовать — на ее месте зияла яма с оплавленными краями стекла, а сам маяк лежал на боку, раздавив целый квартал трущоб. Люди в дорогих одеждах, выбежавшие из верхнего города в поисках спасения, метались среди грязи, сталкиваясь с озверевшими грузчиками. Шелка рвались о ржавые гвозди, драгоценности летели в грязь ради места в шлюпке. Хаос правил бал.

Алекс прижался к стене склада, пропуская мимо себя толпу обезумевших беженцев с тюками. Никто не обращал на него внимания. Грязный подмастерье с узелком был невидимкой даже в апокалипсис.

Нужно было укрытие. Место, куда не сунется ни обезумевшая толпа, ни патруль городской стражи, если те еще сохранили подобие порядка. Верхний город с его мраморными дворцами сейчас наверняка кишит гвардейцами герцога, пытающимися спасти господское добро. Нижний город станет полем битвы банд за остатки еды.

Его собственный дом исключался. Возвращаться туда означало снова слушать кашель матери и чувствовать кислый запах отцовской рвоты. Кроме того, соседи видели, как он выходил от Гюнтера с кровью на рукаве. Первый же вопрос соседей закончится тем, что его обвинят в убийстве мастера ради кражи золотого слитка и сдадут страже за миску похлебки.

Ноги сами понесли его в сторону Кривого квартала — лабиринта старых канализационных отстойников и подземных цистерн времен основания города. Там жили самые отпетые отбросы общества: скупщики краденого, дезертиры, крысоловы и безумцы. Чтобы выжить там, нужно было иметь либо нож быстрее чужого взгляда, либо голову, полную ядовитых идей.

Вход в подземелья скрывался за неприметной дверью в мясницкой лавке, которая давно не видела мяса, кроме человеческого. Алекс постучал условным ритмом. Три быстрых, два медленных.

Дверь приоткрылась на длину тяжелой железной цепи. В щели блеснул мутный глаз. — Чего надо, Уголек? — просипел голос. Голос принадлежал Одноглазому Фросту, бывшему контрабандисту соли, потерявшему половину лица в кислотной ловушке конкурентов. — Мы закрыты. Мир кончается, скидок нет. — Мне нужен сухой угол, Фрост, — сказал Алекс, глядя поверх плеча одноглазого. — На пару дней. Есть серебро.

Серебро всегда открывало любые двери лучше любых слов. Особенно сейчас, когда монеты могли стать последним средством обмена перед переходом на натуральный каннибализм. Алекс достал из узелка один из двух украденных у Гюнтера серебряных империалов. Монета тускло блеснула в зеленом свете неба.

Цепь лязгнула. Дверь открылась ровно настолько, чтобы протиснулся человек. Алекс нырнул внутрь, в сырую вонь плесени, немытых тел и дешевого дурманящего зелья. Фрост тут же запер дверь, задвинул три засова и привалился к ней спиной, тяжело дыша.

— Наверху ад, — прохрипел он, ощупывая взглядом фигуру Алекса. Взгляд задержался на выпуклости под курткой. — Что прячешь? Ограбил ювелирную лавку? — Нашел, — коротко ответил Алекс.

Кривой квартал представлял собой огромный зал цилиндрической формы — старую водяную цистерну диаметром в пятьдесят шагов. Потолок терялся во мраке, поддерживаемый толстыми чугунными колоннами. Сотни людей сидели прямо на влажном каменном полу. Кто-то жег вонючий жир в плошках, давая тусклый оранжевый свет. Дети плакали. Женщины тихо читали молитвы забытым богам. Воздух дрожал от напряжения и запаха страха.

Фрост провел Алекса в дальний конец зала, за частокол из ржавых копейных наконечников. Здесь обитала местная элита — те, кто успел спуститься вниз с запасами провизии и оружия. — Садись к Котлу, — кивнул Фрост на чан с бурлящей подозрительной жижей. — Жрать будешь? Алекс отрицательно мотнул головой. Желудок свело спазмом, но есть пищу этих людей было равносильно самоубийству.

Он отошел в самый темный угол, за огромную трубу конденсатора, покрытую слизью. Сел на корточки, прислонившись затылком к холодному металлу. Положил узелок на колени. Достал книгу.

Здесь, глубоко под землей, вдали от зеленого зарева и пепельного неба, тишина была почти абсолютной. Сверху доносились лишь приглушенные звуки катастрофы — отдаленный рев обвалов и крики, которые ветер приносил через вентиляционные шахты.

Алекс снова открыл черный переплет. Сердце пропустило удар, болезненно дернувшись о ледяную преграду за пазухой.

Первая страница больше не была пустой.

На ней проступили буквы. Черные, острые, похожие на осколки обсидиана. Они не были написаны чернилами — они были прорезаны в самой структуре бумаги, источая легкое серебристое сияние, которое кололо глаза. Язык был незнакомым. Витиеватые, ломаные символы, напоминающие одновременно математические уравнения и следы когтей крупного зверя. Каждая буква казалась живой, готовой сорваться со страницы и впиться в лицо.

Алекс провел пальцем по строке. Буквы оказались острыми. Тонкая струйка крови выступила на подушечке пальца, капнув прямо на страницу.

Как только капля коснулась символа, произошло нечто невероятное. Кровь не растеклась. Капля втянулась в бумагу, словно всосанная губкой. Символ, которого коснулась кровь, вспыхнул изнутри багровым огнем. Багровое свечение побежало по строке, перебрасываясь на соседние знаки. Буквы начали плавиться, менять форму, перетекать одна в другую, подобно ртути.

Черные линии свернулись в спираль, потом расправились, формируя новый рисунок. Рисунок стал четким. Алекс отшатнулся, больно ударившись затылком о трубу.

С листа на него смотрел череп. Не нарисованный гравировкой анатомический макет, каким пугают студентов-медиков. Объемный, гиперреалистичный, выступающий над поверхностью бумаги. Глазницы его были заполнены клубящейся мглой, а в зубастой челюсти вместо языка извивался тонкий кинжал, состоящий из чистого синего льда. Кинжал казался настолько настоящим, что Алекс чувствовал исходящий от иллюстрации могильный холод.

Под рисунком текст изменился. Острые символы уступили место знакомому имперскому шрифту, но начертание оставалось рваным, нервным:

«Ты пролил свою воду в мой колодец. Ты искал золото, но нашел сосуд. Говори».

Книга говорила с ним. Требовала ответа.

Алекс оглянулся по сторонам. Никто в зале не смотрел в его сторону. Для них он был просто очередной тенью, скорчившейся в углу.

— Что ты такое? — прошептал он, стараясь не шевелить губами. Горло пересохло так, что звук вышел сиплым.

Буквы на странице пришли в движение снова. Текст растворился, превратившись в серый туман, который собрался в новую фразу:

«Я — Ответ. Ты — Вопрос. Спрашивай правильно».

Руки Алекса затряслись. Магия. Настоящая, древняя магия, о которой болтали в портовых кабаках старые моряки, хлебнувшие рома с островов Полумесяца. Та самая магия, за которую Инквизиция вырезает целые семьи до седьмого колена.

Он должен выбросить ее. Должен бежать из этого подземелья, вернуться в парк, положить книгу на ступени герцогского дворца и забыть навсегда. Прикосновение к этому предмету означало смерть. Медленную, на костре, после дыбы.

Но ледяной металл за пазухой приятно холодил грудь, успокаивая бешеный ритм сердца. Страх никуда не делся, но теперь он кристаллизовался в ясность.

Мир снаружи рухнул. Золото герцога ди Фальконе, социальный статус, долги перед гильдией, уважение мастеров — всё обратилось в пепел и зеленый дым. Старая иерархия умерла. Значит, умерли и ее запреты. Если сама реальность дала трещину, почему бы не заглянуть в нее?

Анастасия назвала людей внизу настоящими, потому что они чувствовали боль. Сейчас весь мир испытывал боль рождения нового эона. И у Алекса в руках оказался инструмент, способный эту боль причинять или лечить.

— Хорошо, — сказал он книге, наклоняясь ближе. Его дыхание оседало инеем на страницах. — Скажи мне… скажи, как выбраться отсюда. Как сделать так, чтобы этот мир перестал разваливаться.

Текст изменился. Буквы стали глубже, агрессивнее, процарапав бумагу почти насквозь:

«Трусость. Ты спрашиваешь о спасении массы. Масса кормит червей. Спроси о своем спасении».

Алекс стиснул зубы. Кем бы ни был автор или дух этой книги, он презирал слабость. — Ладно, — процедил он. — Как мне подняться наверх? Туда, в замок. Как пройти сквозь стены, гвардию и законы, которые запрещали мне дышать одним воздухом с герцогиней?

Символы вспыхнули ярче. Багровый огонь охватил всю страницу, бросая на лицо Алекса жуткие тени. Иллюстрация с черепом начала меняться. Череп трескался, осыпаясь черной пылью. Из-под костей проступило другое лицо. Оно формировалось мучительно медленно: высокие скулы, пронзительные глаза цвета штормового моря, линия губ, изгиб которой обещал либо величайшую милость, либо чудовищную жестокость. Лицо собиралось из теней и запекшейся крови, принимая знакомые черты.

Лицо Анастасии ди Фальконе. Но лишенное всякой мягкости. Это был лик идола, высеченного изо льда и обсидиана. Богиня войны и недосягаемой высоты.

Рядом с лицом проявились слова:

«Замок построен на Костях. Найди Первую Кость. Она откроет любую дверь. Но помни: взявший Кость становится частью Хребта».

— Первая Кость? — переспросил Алекс. — Где она? В крипте собора? В сокровищнице?

Книга проигнорировала вопрос. Поверх текста начал проступать чертеж. Карта. Алекс узнал очертания порта, змеиный изгиб реки Серебрянки и центральную площадь. Красная пульсирующая точка мигала глубоко под фундаментом Торгового банка — самого охраняемого здания столицы, стоящего между Нижним городом и внешней стеной замка.

«Иди туда. Время истекает. Небо не терпит пустоты. Скоро придут Те-Кто-Ждет».

Последняя фраза повисла в воздухе, отделившись от бумаги. Буквы уплотнились, став вязкими, как смола, и втянулись обратно в переплет. Страница снова опустела. Лишь по самому краю листа шла тонкая трещина, похожая на улыбку.

Алекс захлопнул книгу. Щелчок прозвучал как выстрел в напряженной тишине подземелья.

Он сидел в темноте, переваривая услышанное. Замок на костях. Первая кость в банке. Стань частью хребта. Загадки сумасшедшего. Но карта была реальной. Банк стоял на стыке миров — между богатством и нищетой. Лучшее место, чтобы спрятать то, что должно соединить несоединимое.

— Эй, Уголек! — раздался скрипучий голос Фроста. Одноглазый подошел бесшумно, опираясь на самодельный костыль. — Твой дружок снизу передает привет. Сказал, что если ты задолжал Гильдии за разбитый заказ, они знают, где тебя искать. Утром выходы перекроют наглухо. Вода прибывает. Будем сидеть здесь, пока еда не кончится.

Алекс поднял голову. В мерцающем свете жирника лицо Фроста казалось маской демона. — Еда не кончится, — спокойно сказал Алекс, вставая. Черная книга надежно грела его сквозь одежду своим противоестественным холодом. — Потому что мы выйдем сегодня.

— Куда выходить?! — взвыл кто-то из толпы. — Там небо плюется камнями! — Там свобода, — отрезал Алекс. Впервые за двадцать пять лет он почувствовал, что слово "свобода" имеет вес. — А здесь братская могила. Кто со мной — готовьте веревки. Нам придется лезть вверх по канализации прямо в сортир городского головы. Выходим через час.

Люди смотрели на него как на умалишенного. Мальчишка-подмастерье, отдающий приказы матерым убийцам и контрабандистам. Но затем земля снова дрогнула, сильнее прежнего, посыпав всех мелкой каменной крошкой с потолка. Сверху донесся протяжный, сводящий с ума вой сирены дозорной башни, который оборвался коротким хрустом.

Безумие снаружи стало меньшим злом, чем клаустрофобия внутри.

Фрост посмотрел на Алекса единственным глазом, затем перевел взгляд на бугор под его курткой. Опытный преступник умел чуять силу. А от парня сейчас пахло не дешевым элем и железом, как раньше. От него пахло озоном, могилой и властью. — Банки грабить решил напоследок? — усмехнулся Фрост, обнажая гнилые зубы. — Дело хорошее. Я в деле. Только учти, парень, мои ребята любят делиться. Особенно тем, что блестит.

— Там ничего не будет блестеть, — ответил Алекс, проверяя узелок с вещами. — Кроме ключа от всего этого города. Собирай своих волков, старик. Настало время охоты.

Он повернулся к ним спиной, направляясь в сектор тоннелей, отмеченных на карте книги. Он больше не был никем. Офисный планктон превратился в дикого зверя, загнанного в угол катастрофой. А у зверя появился артефакт.

Алекс прикрыл глаза, прислушиваясь к пульсации холода за пазухой. Книга молчала, но он чувствовал ее присутствие каждой клеткой кожи. Она была паразитом. Древним, голодным симбионтом, который выбрал его носителем.

«Найди Первую Кость».

Что бы это ни значило, он найдет. Он пройдет сквозь пепел, сквозь гвардию капитана Ренара, сквозь золотую клетку герцогской дочери. Социальная пропасть действительно непреодолима для человека. Но для того, кем становился сейчас Алекс, границ больше не существовало.

Мир снаружи умирал в зеленом огне. А в темноте подземелья рождалось нечто новое. Нечто с бронзовыми глазами и сердцем из вечного льда.

Глава 3. Первая строка

Подземелья Кривого квартала пахли отчаянием. Смесь застарелой мочи, прелой соломы и дешевого свечного жира въедалась в одежду намертво уже через час пребывания здесь. Сотни людей — бывшие лавочники, разорившиеся ремесленники, шлюхи с верхнего яруса и беглые солдаты — сидели плечом к плечу во влажной духоте старой водонапорной башни. Воздух был настолько густым, что его можно было резать ножом и продавать вместо ужина.

Алекс сидел в самом темном углу своей «каморки» — закутке между двумя массивными чугунными опорами, который он отвоевал у одноглазого Фроста, приставив нож к горлу одного из прихлебателей контрабандиста. Никто не рискнул оспорить право грязного парня с безумным блеском в глазах на этот кусок камня. Слишком быстро двигались его руки. Слишком тихо он дышал.

Черная книга лежала у него на коленях, скрытая под ворохом тряпья. Она больше не обжигала холодом так сильно, как в первые часы. Теперь Алекс чувствовал лишь ровную, глубокую стужу, пульсирующую в такт его собственному сердцу. Книга спала. Или делала вид, что спит. После того разговора о Первой Кости страницы оставались пугающе пустыми, но сам переплет стал теплее на ощупь, словно древнее существо переваривало полученную информацию.

Город над ними сходил с ума. Каждые полчаса земля вздрагивала, сбивая пламя с редких факелов. С потолка сыпалась кирпичная крошка. Иногда сверху доносились звуки, которые невозможно было спутать ни с чем другим: оглушительный треск ломающегося дерева перекрытий и далекие, истошные человеческие вопли, обрывающиеся внезапно, будто кричавших проглатывала сама тьма.

Вокруг Алекса бубнили голоса. Кто-то молился Имперскому Пантеону, кто-то проклинал магов Академии, решивших поиграть с материей. Слухи разрастались быстрее плесени: говорили, что река Серебрянка потекла вспять и теперь состоит из жидкого серебра; шептались, что герцог Эдрик ди Фальконе сошел с ума и приказал гвардии расстреливать любого, кто посмотрит на небо; уверяли, что порт провалился в ад целиком вместе с кораблями.

Алекс не слушал. Он смотрел сквозь стену перед собой, но видел не мокрый кирпич. Перед его внутренним взором стояла мраморная беседка, увитая розами.

Он вспоминал ее голос. «Полированный аквамарин не чувствует холода». Эта фраза жгла его сильнее, чем искры от горна. Каково это — быть живым камнем? Красивым, дорогим, совершенным, но абсолютно мертвым внутри? Анастасия была пленницей своего имени куда эффективнее, чем он — сыном пьяницы. Ее золотые прутья клетки были инкрустированы сапфирами, но это все равно оставалась клеткой. И сегодня ночью крыша этой клетки рухнула.

Тоска по ней перестала быть просто юношеской влюбленностью. В этом сыром склепе, среди коптящих жировиков, его желание увидеть ее превратилось в физическую потребность, сравнимую с жаждой. Ему нужно было знать, что она жива. Что зеленый огонь небес не сжег ее фарфоровую кожу. Что капитан Ренар успел затолкнуть ее в карету и вывезти из зоны падения обломков маяка. Но расстояние между ним и замком измерялось сейчас не футами, а слоями обрушившейся реальности.

Его взгляд упал на колени. Там, поверх грязной куртки, лежал предмет, который еще утром казался мусором, годным только на растопку. Черная кожа переплета тускло поблескивала в полумраке.

«Говори», — сказала тогда книга. «Спроси правильно».