Костяное солнце

Дышать становится легче от свободного места и от мысли, что Вел уйдёт подальше от чудовища, скрытого в лазейках дворца. Он не хочет думать, как скоро они все сгорят в никогде. Хотя будет даже проще, если кровососы сожрут их.

– Я не успел рассмотреть его сегодня. Помню, у князя глаза нет.

– Как раз тогда и расстался, я помню Бреслава ещё с двумя. Он потерял в наблюдательности, конечно, но в целом, всё в порядке, он же чувствует на других уровнях вещи.

– Как мы все.

– У него из-за ведичества всегда получалось попадать в мои настроения, – хмыкает Даян. – Смягчил мне переходный возраст.

Есть что-то пугающее, зловещее даже – понимать, что человек, с котором ты вырос, знает о тебе всё. Вел никогда не задумывался о ведунах в таком ключе – это часто закрытые и хмурые люди, уставшие от паволок чужих чувств. Зато они знают, куда можно давить.

Легче всего взять осиротевшего юнца и воспитать его под себя; звякона сделать личной ищейкой под видом заботы, зная все изъяны и боли. А может, Вел начал сомневаться в людях после того, как его ловко прогнули, и теперь видит во всех подвох.

Кроме Даяна – тот просто спросил, и это подкупает; больше, чем должно быть нормальным.

– И ты полностью ему доверяешь?

Даян замирает и оглядывается – улыбка сходит с его лица. Он выпрямляет спину, хотя уже нельзя сильнее, и вскидывает голову выше. Жест говорит куда больше, чем ответ, наглядный примером, как ведуны могут подчинить себе человека. Даян не доверяет ему – это даже не сомнения в собственной вере. Герцог не может сказать ни одного слова против, будто те ломают его изнутри.

Такая же цепная псина.

– Отвезти тебя домой? – спрашивает Даян через мгновение с прежней беспечностью.

Гадкая, самолюбивая радость, что Велизар не одинок в кабале, скребёт нутро.

Когда приходит время выходить из тёплого самохода Велизар, ворочавший мысли в уставшей голове всю поездку, смотрит Даяну в глаза – блестящие от усталости так же, но ещё бесконечно печальные.

Он сначала не решается сказать, но, выскочив из машины, всё же наклоняется к проёму.

– Я помогу, – бормочет Вел. – Только попроси, – жалко добавляет он.

Росоков смотрит на него с болью и благодарностью, а потом кивает.

– До встречи, – прощается Велизар и уходит к чёрному ходу.

Из всех вынужденных соседей его искала только Ладья, о чём сообщает слуга – безразличие княжича не удивляет, но Велизар всё равно недовольно кривится; будет же потом донимать сомнениями. Про кровососа за Дверьми Вел рассказывать не спешит – Даян прав насчёт козырей.

Всю ночь Велизара лихорадит, пробирает то ознобом, то жаром; просыпаясь и засыпая, он рвётся из снов, в которых перестаёт быть не просто живым, а существовать вообще.

11. Карточный домик

Мглистое утро давит на виски́. Даян ходит по комнате, укутавшись в халат – окна сквозят осенним ветром. Зазря люди больше не отмечают новый год осенью – она, в отличие от зимы и лета, действительно ощущается переменой. Даян закуривает и выглядывает на улицу: от погоды укрываются в домах все, кроме отчаянных работяг и несчастных школьников. Реку шарахает ветрами, вода заливает набережные; кажется, что брызги долетают даже до последнего яруса. Город штормит, будто сама Марена недовольна происходящим в Яви.

Энн, к стыду, права; Даян пьёт каждый раз, когда что-то случается. Иногда, конечно, ради веселья, но теперь на трезвую голову ни один день не живётся. Из него бы получился хороший плохометр – устройство для измерения ужаса происходящего. Со вчера решительно ничего не изменилось, но по-настоящему судьбоносные вещи подолгу накапливаются, чтобы потом обрушиться безжалостным штормом.

Впрочем, на всех. Велизара уронило в совсем другой мир внезапно, как кроют пенистые волны моря; пучина беснуется и пытается проглотить Косова до сих пор. Его ожидаемо привязали, и держится ведь парень – хотя Даяну неизвестно, что именно случилось за стенами дома Ядвиговых. Велизар – хороший человек; в его поведении сквозит юность, хоть разница в возрасте не так уж и велика, но хватит ли ему сил выстоять в череде

бедствий, что только началась, пока сложно сказать.

На прошлой неделе и Даян не думал о том, что извилины будет терзать назойливое любопытство – и такой же навязчивый страх – перед неизвестным. Он думал о парне за дверьми весь вчерашний день, и пьяно перебирал мысли ночь; даже включил запылившийся числовик и стал копаться в Паутине, в поиске вбивая любые пришедшие на ум слова. Узнал, что трогать уличных котов чревато, что комары стали совсем дикие, что самую известную линейку картин про кровососов будут снова показывать на большом экране – в них нет ничего жуткого, хоть сколько-то напоминающего незнакомца за Дверьми. Вампиры там сверкают, точно блёстками осыпанные, несут высокопарную любовную чушь и корчатся от запаха крови – только и всего. Если бы у того человека на коже сияли стразы вместо язв, Даян бы и не боялся.

Он кидает окурок в пепельницу и начинает бродить по комнате, хотя негде. Она маленькая – самая маленькая в доме; Даян недолюбливает большие пространства. В них много лишних звуков, пыли и пустот. Последних и так хватает; лишённых доверия, самоуважения, уверенности в завтрашнем дне.

Слова Бреслава вспоминаются снова и снова – хитрое, опасное предупреждение о месте. Даян слишком долго позволял себе не думать о том, что они делают; ведомый, он исполнял приказы в жадном желании избавиться от долга. Но теперь сомнения липким и противным месивом из веществ и субстанций забивают голову. Даян мечется между ними, как одержимый – Энн, кровосос, князь, царское безразличие. будто перенесённое на сотни «завтра» внезапно обретает крайний срок и неотложность. Даян берёт в руку ручку и бросает её тут же, не в силах даже наметить на бумаге отправные точки; он вырывает листы, начинает заново, пока буквы не становятся противны сами по себе. Мысли кричат озверевшей толпой и не дают вникнуть обстоятельно хотя бы в одну.

Он падает на кровать и зарывается пальцами в растрёпанные кудри.

В голову приходят слова Велизара о помощи, мягкие и неожиданно бескорыстные. Всякому уважению вопреки, любопытно, что заставило его остаться, принять чин, терпеть неприятных людей. Косов не отсюда – не родиной, а духом, что ли; он знает, что чужой, и всё прочее ему навязано, хоть и приятно. Ни один дурак не откажется от денег за чистую работу. Если только Елисей не привязал Велизара к себе подобно Бреславу.

Желание принять добрую волю манит – Даяну нужен честный и однозначный союзник. Но в горле согласие встаёт будто рыбья кость. Чтобы просить верности, нужно быть предельно открытым; Вереск сложная и большая фигура в игре, и говорить о его участии чревато. Велизар, может, и поручился быть ему другом, но Даян мало о нём знает, чтобы идти на риск.

Да и Бреслав всегда рядом. Даян неплохой лгун – не безупречный, но пойдёт для работы. Однако глупо думать, что князь не чувствует его лжи. Велецкий, скорее всего, догадывается, кто тем вечером был в комнате, и молчит об этом; проверяет его, вероятно. По коже бегут мурашки – Даян дёргает плечами. Велецкий не прощает предательства, и даже если сейчас князь лишь строит догадки, то рано или поздно они соберутся в единое полотно. Даяна найдут, даже если он скроется подобно мальчику из афродийской39 повести на самой далёкой земле. Захватит с собой Энн вместо розы.

Даян усмехается – придумал тоже. Его найдут и там. Обхитрить Бреслава не выйдет – тот неплохой стратег и тактик, иначе князю не удалось бы так быстро и безупречно чисто оказаться на своём месте. Помочь Даяну может только обещанная защита Вереска. Хорошо было бы сейчас скрыться в Ярске.

Однако сначала надо понять, с чем они имеют дело. Суровая решительность заставляет встать с постели, набросить на плечи непритязательные одежды, кинуть в карман очки и ручки. А ведь промозглый день Даян хотел провести дома наедине с бутылкой виски и кино по телевизору.

Много хочешь – мало получишь; с беззлобными, шутливыми словами Стёпы приходится уныло согласиться.

Через полчаса самоход останавливается у главной читальни. Даян представляет, сколько будет сидеть здесь в одиночку, и чешется горло, как хочется попросить Норского помочь хотя бы потаскать стопки газет туда-сюда, но он обещал не впутывать никого в свои беды. Хотя иногда Стёпа выглядит слишком желающим влезть; он полон юношеской жажды чувствовать жизнь, как она есть. Даян не злится на любопытство, только немного – на зазнайство. Норский кроткий слуга, но наглый человек, который ведёт себя так, словно уже знает исход всех мировых событий.

Зато хорошо водит и держит рот на замке перед другими – этого достаточно, чтобы смириться с остальным.

– Езжай домой. Я тут надолго. Напишу, как закончу. Если меня будет искать князь, ты не у дел и меня никуда не возил, – говорит Даян и замечает в чужом тёмном взгляде лукавство.

Даян тяжело вздыхает и вылезает из самохода. Он кутается в плащ, пока идёт до дверей – ветер продувает до костей. Неестественные для местного зодчества колонны пропадают в небесах и заставляют на них поглядывать в страхе быть погребённым под каменными телами. Навиградская народная читальня уступает по объёмам другим столичным, но нужно с чего-то начать; а там и в Ярске, может, получится что-то отыскать. Но, по правде говоря, Даян жарко желает здесь и закончить.

Берётся он не за учебники по живоведению40 и не за исследования волшбы, а за газеты: забирает огромную стопку на выдаче, самых разных, от «Первого Вестника» до чуши про теории заговоров. Зарывшись в бумагу, он чувствует себя снова учеником, которому срочно нужно нагнать прогулянные пары. Такое было с ним лишь однажды – естествознание на первом году было скучным, но преподавательница считала его самым важным предметом будущих рекламщиков. Мало ли, земле-матушке понадобится продвижение, действительно. Он просидел здесь несколько ночей к ряду, так же сгорбившись над десятками изданий и ярким экраном числовика. И всё равно получил трояк – нельзя недооценивать силу природы.

Взявшись за бумагу и ручку, Даян разбирает всё известное по крупицам, заставляя себя сосредоточить внимание на каждой мысли по очереди – притворяется даже, что ему завтра сдавать по чёрному лесу выпускную работу. Чернь сложно скрывать от людей, особенно летом, когда все тащатся туда по грибы, по ягоды. Кто-то обязательно бы рассказал, но все газеты пусты – будто никто не видел чернолесья воочию, а кто видел – был пьян.

Даян пару раз замечает вырванные листы и вырезки, причём в бессмысленных газетах, где рядом пишут рецепты вечной жизни и убеждённую ерунду о том, что известная певичка слышит голоса богов. Первые находятся полугодом ранее; за такое Даян бы получил по голове этой же газетёнкой от озлобленной книжницы, но их забирают и выдают по-прежнему, будто намерено замарав бумагу. Сколько свидетелей так же могли сгинуть, просто оказавшись не в том месте?

Даян откидывается на спинку кресла и смотрит на газеты, раскиданные по столу. Не так уж много времени прошло, но они не знают, какого размера чёрный лес, чтобы сопоставить. Они едва ли что-то вообще знают – Энн с тоской говорит то же самое, что он видел въяве; Вереск не станет отправлять людей на убой для проверки. Он ценит чистоту своего имени – найдутся со временем дураки, которые дадут им ответы по случайности.

А Бреслав вполне может. Язвы на теле кровососа не дают покоя, чувством дежавю дразня память, хотя Даян его даже не видел. Ничего не сходится – каша из обстоятельств только гуще становится. Почему государь ничего не предпринимает? Занимается ли вообще кто-то чёрными лесами? Ведает ли царь о кровососе, заключённом во дворце? Даян не может поверить, что Беломир бездействует – но если о его делах не знают Совет и блаженные, то кто ищет решение? Царь-батюшка всегда готов был костьми лечь за Царство, раздать всего себя, чтобы сохранить его. В чём же сейчас его замысел?

Даян стонет и трёт уставшие глаза – думать о страдальце за Дверьми он даже не начал. Вряд ли в книгах написано «кровососущая хрень: виды и ореол обитания». Что жаль, конечно. Числовик подкидывает только десятки романов об упырях и вампирах разной степени романтичности, и один раз, где-то на последних страницах, небылицы о дамраках, которых не оказывается в наличии.

Книжонка старая, удивительно, что такие ещё где-то есть; любые тексты о тёмном колдовстве государь клеймил запрещёнными ещё десять лет назад. Болтовню это не остановило, но многим стало лень искать. Главное – бойким подросткам, которые не представляют, что такое дамрак, но тот привлекает их таинственностью. Даян по мелочи тоже любопытствовал в отрочестве, но несколько хороших подзатыльников и десяток кружков, на которые он ходил, отлично выбили из него дурь.

– Какие небылицы о дамраках ты знаешь? – спрашивает Даян, усевшись в самоход. – Ты здесь спал, что ли?

– Да я и не уезжал никуда, – хмыкает Стёпа, потянувшись. – Знаю же, что понадоблюсь, княже.

Есть у него странная привычка называть Даяна «княже». Славно, если провидцы всё-таки существуют, и Норский – один из них, невзначай ведает будущее. Но скорее всего, он просто выслуживается; что-то хорошее в будущем видится едва ли.

– Сейчас почти всё небылицы, – отвечает Норский и заводит мотор.

Содержательно.

– А как так вообще вышло, что ты с дамраками рос?

Стёпа, напрягшись, оглядывается в зеркало заднего вида.

– Говорил же, детдомовский. Забрали. До мятежа. Так и рос.

Или Норский просто ушлый жук, который знает больше, чем говорит. У Даяна таких полная корзинка, но Стёпе верится – будто за его мрачным видом и поджатыми губами скрывается больная, но не опасная история. Норский по понятиям дворовым живёт, как многие северные бедняки, и вряд ли подставит. Несмотря на резкое мнение о дамраке, Даян не может судить Стёпу за то, что он не выбирал. Когда-то давно тёмные были частью нормального, хоть и стеснённые неудобствами. Мятеж всё перевернул – сочувствие быстро ушло. Но сейчас выбирать не приходится; очень нужно, чтобы за спиной кто-то был. Стёпа ни разу не дал повода в себе сомневаться.

Всё, что есть у него сейчас, дал герцог. Они похожи.

– Вези в ту книжную, – даёт отмашку Даян, оставив Норского со своей болью, коли тот столь бережно её хранит.

Если кто и может помочь со сведениями, то торговец ими – как вовремя Ладья познакомила его с одним.

***

Даян выскакивает из самохода и оглядывается по сторонам; в переулке ни души. У Эдгара, судя по всему, достаточно денег, чтобы лавка работала вхолостую. Даян никогда не задумывался о стоимости тайн, запертых в нём, но пять золотых за молчание о чёрном лесе, который виконт в глаза не видел – это приличные деньги. Если бы Даян не презирал дамрак, тоже бы подался в Шестёрки; тогда бы долг не пришлось выплачивать собой.

Даян запахивает плащ, но тормозит у порога, когда слышит, как захлопывается дверь машины. Стёпа закрывает самоход, перехватывает булаву поудобнее и чуть не рвёт ей куртку, закинув на плечо.

– Ты-то куда?

– В тот раз вас тут чуть не отпиздили, думаешь, пущу тебя одного?

– Но не виконт же! Вернись в машину, – сердито цедит Даян.

– Хоть сколько проси, княже, не пущу. Ты же знаешь, я – могила, – канючит Стёпа, нервно переминаяясь с ноги на ногу, будто только и ждал возможности стать к нему ближе – не так, как Баско со слепым вожделением, а с верностью слуги и друга.

– Я спросил их, мошенники они или нет. Они сказали «нет», – бормочет Даян какую-то старую шутку под нос, тяжело вздохнув, и подходит ближе.

Заглядывает в глаза – Норский хмурится, смотрит зло и умоляюще разом. В его взгляде оголтелая жажда, почти безумная страсть к переделкам. Как будто, пока беды не пошли одна за одной, он был в странном режиме ожидания. Словно Стёпа копил в себе сумасшествие, чтобы выплеснуть его на стремительно сгорающий мир. Даян стал неосмотрительным и истеричным, страшно неосторожным – может, потому и упускает что-то значительное в этой бессвязной истории.

– Я долго сидел в машине, княже. Но ты впутываешься в какое-то дерьмо явно, а я соскучился по движняку. Я с самого детства умею бегать, бить и хранить тайны. Устал точить шипы. Сам знаешь, что тебе скоро жопа полная. Дай смягчить.

Даян верит абсолютно всему, что говорит Норский, но стыд стягивает внутренности – он ограждал его от бед не чтобы сейчас толкнуть на передовую. Легкомысленный жар кончится для Стёпы плохо, а он хороший извозчик и безукоризненный слуга.

Даян был сильно старше, когда проиграл в карты квартиру и почти всё своё – царское – состояние; он возомнил себя мудрым и сознательным. И не даст Норскому кончить так же, в подмётках у людей, что будут использовать его как придётся.

Качнув головой, Даян поджимает губы прискорбно. Стёпу передёргивает, он усмехается раздражённо, по-волчьи скалится и сбрасывает булаву с плеча, кидает её обратно в багажник. Норкий фыркает ещё раз, явно в голове перебирая десяток ругательств, обиженный. Даян слышит жуткий скрежет гнущегося металла – железная бочка, стоящая рядом, гнётся и кренится в бок от повреждений. Он готов спорить, Стёпа сейчас так же мнёт его череп в мыслях, молодой и пылкий. Ничего – со временем он поймёт.

Даян замечает, что слишком рано стал считать себя взрослым – нет ещё и тридцати, а он с чего-то решил, что лучше знает. Он отворачивается к двери книжного и тянется к ручке, но не нажимает на неё, а спрашивает, лишь едва головой вбок качнув.

– Ты почти три года на меня работаешь. Прежде был тише воды ниже травы. Мог бы как Эдгар – сведениями торговать. Почему сегодня?

Стёпа улыбается криво, облокотившись на крышу низкого самохода, и сжимает руку крепко, словно та ноет без булавы.

– Ты думаешь, мне типа прям нравится сидеть в машине и семки грызть? – глухо отвечает Норский. – Лучше, чем на стройках и лесопилках, конечно, да и хорош я в этом, – не без гордости замечает он, и Даян улыбается слабо. – Но помощь тебе нужна, княже. Баско сливает тебя Бреславу, если что, я сегодня слышал.

Даян застывает, будто молнией пробранный до самых костей. Юношеский жар – вот такой он. Тоже.

– И если ещё неделю назад ты делал свои крысиные дела и не отсвечивал, то сейчас всё по-другому. Не знаю, что ты там делал в лесу, когда меня не взял, но пришло время размяться. Крови хочется. Жести. Нам с тобой придётся побегать, знаю я, как такие истории идут. – Он вздыхает и открывает дверь самохода. – Попомни мои слова, княже. Я тебе ещё пригожусь. Ты, конечно, просить не станешь, но ничё, – гордо заявляет Норский и усаживается обратно на водительское кресло.

Спорить не получается, уж слишком убеждённым он звучит, мудрым почти, наученным – и злиться на панибратство тоже. Стёпа всегда на язык острый был, но границы знает. Даян не замечал буйности в нём раньше, будто и сам привыкший, как к записке на холодильнике, на которую со временем перестаёшь внимание обращать. Сколько ещё он упустил, притерпевшийся к постоянству? И Даян ведь не попросит, ни его, ни Велизара, действительно. Воспитанный царём, он знает, что ответственность эта – исключительно собственная, и нести её надо самому.

Он дёргает, наконец, чёртову ручку, и раскладывающий книги Эдгар дёргается. Виконт замечает его и, вздохнув, усмехается.

– Ч-удакь, – говорит виконт. – Са ш-ем посшаловал?

– За книгами. За сведениями. Не знаю, – почти ругаясь, выплёвывает Даян и чуть к Эдгару склоняется. – Я недавно видел нечто… человека, который крови просит, как будто умрёт без неё. Как вампиры в кино, видел? Не так, будто ему переливание нужно.

Даян вздыхает – он чувствует себя безумцем; Эдгару впору вызвать лекарей из психбольницы. Не верится, что он говорит всеръёз эту бессвязную чушь, точно помешанный. Если бы кто спросил, Даян бы сочувствующе улыбнулся и проводил человека за помощью – или на встречу по интересам.

А Гатри кивает и парой ловких движений, с печальной задумчивостью на лице, сбрасывает с плеч рубашку и пиджак. Даян приглядывается к сотням букв на коже, среди которых взгляд цепляет столбик слов, связанных с рвано начирканным «Млчати о». Все его поисковые запросы перечислены с тщательностью, что встречается, когда правду крайне необходимо скрыть. Одно только слово нелепицей выбивается из ряда – «щепки», как будто спутали с чем другим.

В резких, почти режущих кожу буквах узнаётся почерк, который Даян может подделать в совершенстве. Бреслав прекрасно знает, кто за Дверьми – это известно. Но что было первым – Эдгар выведал о них, или князь пришёл запереть свою тайну?

Странная гильдия Шестёрок существует так давно, что никто не пытается прикрыть их дела. Редко ведающими, вроде Эдгара, интересуются бедные; всё, что с ними сделается, если их тайны раскроют, это ещё бо́льшая бедность или каторга. Богачи куда охотнее идут на сделки с тайным обществом соглядатаев, участников которых не признать среди простых людей, а иногда и среди дворян. Они есть почти везде, и у каждого разные понятия о чести и совести.

Шестёрки достают сведения грязно и бесстыдно, но некоторые предпочитают, чтобы им самим приносили её в руки – ухищрениями и намёками донимая владельца, даже если им ничего не известно. Бреслав навряд ли позволил Эдгару узнать о Дверях; он решил заведомо похоронить тайну, пока не нашёлся кто-то, готовый купить её.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Широкий, тяжёлый, безрукавный круглый плащ с капюшоном.

2

Верхняя одежда в Древней Руси, в данном случае – пальто.

3

Меню.

4

Сербский шашлык с овощами.

5

Ендова – посуда с желобком для подачи алкогольных напитков.

6

Кусты, диалект.

7

Верхняя одежда без ворота, доходящая до лодыжек, с длинными, суживающимися к запястью рукавами.

8

Проспект.

9

Август.

10

Экскурсоводы

11

Верин(я) – чин третьего порядка; помещик, владелец большой земли, часто при каком-то населенном пункте.

12

Аура.

13

Глёг – скандинавский горячий напиток из красного вина с добавлением пряностей.

14

Йоль – скандинавский языческий праздник зимнего солнцестояния, в контексте – Новый год.

15

Пиратская гавань – независимая область Империи Хаос, построенная на воде.

16

«Будь жив!» – приветствие (старорусск.)

17

Каппер (спортивный аналитик) – специалист, который занимается анализом спортивных событий и прогнозированием результатов для совершения выгодных ставок.

18

Июнь.

19

Башни.

20

Флюгеры.

21

Дом культуры.

22

Плинтуса

23

В конкретном случае – балдахин.

24

Ушку́йники – новгородские пираты, преимущественно речные, далеко проникали на север и восток, много содействуя расширению торговли и колоний Новгорода.

25

Трамвай.

26

Коктейль.

27

Косметика.

28

Паутина – аналог интернет-сетей. Единая мировая система.

29

Диван.

30

Альвы – существа в скандинавской мифологии, обычно считающиеся добрыми и духовными; часто то же самое, что и эльфы.

31

Сле́годы – колдуны, влияющие на температуру и, как следствие, на агрегатные состояния вещей.

32

Почти то же, что и моргенштерн – не рэпер, а холодное оружие с шипастыми шарами на палке на цепи.

33

Горный король (пер. с исландского)

34

То же, что и английское "fuck" (с исл.)

35

Подобие диска, но меньше диаметром.