Золотая роза Монсегюра

— Жива? — спросил он, спешиваясь рядом.

— Жива. — Она коснулась плеча, где стрела рассекла плащ. — Царапина. Ничего страшного.

— Надо перевязать.

— Не надо тратить время, — она поднялась. — Если епископские люди пойдут по следу, они будут здесь через час. Нам нужно уйти как можно дальше.

Себастьян молчал, глядя на неё. В темноте её лицо было бледным, но глаза — уверенные, спокойные.

— Вы невероятно сильная женщина, Элиана, — сказал он тихо. — Я начинал это путешествие, думая, что мне выпало судить ведьму. А теперь я не знаю, как бы справился без вас.

Она улыбнулась — той улыбкой, которую он уже любил.

— Взаимно, брат Себастьян. Я начинала его, думая, что мне выпало бегство от палача. А вышло так, что я бегу рядом с самым честным человеком, какого я встречала.

Они стояли в темноте, разделённые несколькими шагами, и лес вокруг вел им свою долгую, древнюю песню. Где-то впереди — через гребень, через долину — лежала мельница, где их ждал Жан де Ла-Рок.

— Идём, — сказал он наконец. — Мы успеем.

Они снова сели на коней и двинулись в темноту, навстречу ночи, навстречу неизвестности — как шли уже не первый день и как пойдут ещё не один.

Когда они наконец остановились на ночлег в заброшенной часовне на склоне холма, дождь уже барабанил по каменным плитам, а ветер завывал в разбитом окне.

— Здесь переночуем, — сказала Элиана, расседлывая лошадь. — До мельницы осталось часа два. На рассвете мы будем на месте.

Себастьян развёл огонь в алтарной нише — сухие ветки и мох вспыхнули быстро, осветив закопчённые стены и остатки деревянного креста. Он сидел у огня, глядя на пламя, и думал о словах Жана де Ла-Рока.

— Вы верите, что он встретит нас у мельницы? — спросил он.

— Верю, — ответила Элиана, опускаясь рядом. — Жан не предаёт. Он мог бы, если бы захотел, но он не из таких.

— Откуда вы знаете?

— Я видела его прошлое, — тихо сказала она. — Когда он пришёл в пещеру и я коснулась его руки, я увидела то, что он нёс в себе: годы, проведённые в бегах, потери, верность до конца. Он не предаёт.

Себастьян смотрел на неё в свете костра и вдруг почувствовал, как в его груди поднимается то, что он не мог назвать, но что было сильнее страха и сомнений:

— А вы? Вы верите мне?

Элиана подняла на него глаза — в их золотистом свете была вся её душа.

— Я верю вам больше, чем себе, — ответила она. — И это пугает меня сильнее, чем любая погоня.

Он протянул руку и коснулся её пальцев — холодных, чуть дрожащих, — и в этом прикосновении было обещание, которое не требовало слов.

Всю ночь они просидели у огня, прислушиваясь к дождю и ветру, и между ними росло то, что не могли сломать ни годы, ни расстояния.

Под утро дождь стих, и Сквозь разбитое окно часовни пробился первый солнечный луч. Элиана затушила угли, и они вышли наружу — к свежести нового дня.

Внизу, в долине, уже виднелась мельница — старая, почерневшая от времени, но с живым, тёплым светом в окне.

— Она ждёт нас, — сказала Элиана. — И Жан. И правда.

Себастьян сжал её руку.

— Тогда идём.

И они начали спуск в долину, навстречу свету, навстречу тайне, навстречу тому, что должно было случиться.

◆ Глава 5. О том, как ночь открывает то, что день прячет

Когда две души встречаются во тьме,

они видят друг друга такими, какими их создал Создатель —

без масок, без брони, без страха.

И в этом мгновении они становятся единым целым,

и ничто во Вселенной не может их разделить.

Но помни: даже самая яркая звезда может погаснуть,

если её свет оскорбит ночь.

Дорога к мельнице оказалась длиннее, чем предполагала Элиана. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, когда они выехали из леса на открытую равнину. Вдали виднелись очертания небольшого поселения — дымок над крышами, тёмные пятна садов, и на самом краю, у реки, силуэт старой водяной мельницы с обломанным колесом.

— Мы почти на месте, — сказала Элиана, и в голосе её послышалось облегчение. — Ещё час, и мы будем у цели.

Себастьян пришпорил коня, но Гром, уставший за долгий день, лишь тяжело вздохнул и замедлил шаг. Себастьян понимающе погладил его по шее и спешился.

— Нам нужно передохнуть, — сказал он. — Кони выбились из сил. Если мы продолжим в таком темпе, они просто упадут.

Элиана остановилась рядом, и он заметил, как её плечи поникли от усталости. Она держалась мужественно весь день, но сейчас, в вечерних сумерках, он видел, как сильно она измотана. Тени под глазами стали глубже, а движения — медленнее.

Он протянул ей руку, помогая спешиться, и она не отказалась. Её пальцы были холодными, и он задержал их в своей ладони чуть дольше, чем требовалось.

— Мы можем разбить лагерь здесь, — сказал он, указывая на небольшую рощицу у подножия холма. — Там есть источник. И достаточно укрытия, чтобы развести костёр без риска быть замеченными.

Она кивнула, и они двинулись к роще, ведя коней в поводу.

Костёр разгорелся быстро — сухая трава и мелкие ветки вспыхнули, как порох, и вскоре маленькое пламя уже весело плясало в вечерней прохладе. Себастьян сидел на поваленном стволе и смотрел, как Элиана, склонившись над огнём, заваривает в небольшом котелке травяной отвар. Движения её рук были плавными, почти ритуальными — как будто она совершала нечто большее, чем просто приготовление пищи.

— Вы всегда смотрите так, словно пытаетесь прочитать человека, как книгу? — спросил он, и в голосе его послышалась едва заметная усмешка.

Она подняла на него глаза, и в отблесках пламени её лицо казалось сотканным из света и тени.

— Я пытаюсь понять, что вы скрываете, — ответила она. — В каждом человеке есть тайна, которую он носит в себе, как камень на шее. Я хочу знать, что это за камень у вас.

— Я думал, вы уже знаете всё, — сказал он. — Вы видите прошлое, когда касаетесь меня.

— Я вижу то, что было. Но я не вижу того, что будет. И я не вижу того, что вы думаете сейчас. Это остаётся вашим, даже от меня. — Она улыбнулась, и в улыбке её была мягкость, которая тронула его до глубины души. — Это хорошо. Я не хочу знать всё. Я хочу, чтобы вы сами рассказали мне.

Он поднялся и шагнул к ней, садясь на землю рядом, так близко, что мог чувствовать тепло её тела. Она не отстранилась. Напротив, она слегка повернулась к нему, и между ними оказалось всего лишь несколько дюймов воздуха.

— Я не знаю, что сказать, — произнёс он. — Я никогда не говорил таких вещей. Я всегда был тем, кто слушает исповеди, а не тем, кто рассказывает свои.

— Тогда просто говорите то, что чувствуете, — прошептала она. — Я услышу. Я всегда слышу то, что вы не говорите вслух.

Он посмотрел на неё, и в этот момент всё исчезло — лес, костёр, ночь. Осталась только она. Её глаза, её губы, её дыхание, которое он слышал так же отчётливо, как биение собственного сердца.

— Я чувствую, — сказал он, и голос его был хриплым, словно он говорил сквозь слёзы, — что я готов отдать всё, что у меня есть, лишь бы быть рядом с вами. Я чувствую, что моя вера, которой я жил все эти годы, рассыпается в прах, потому что я нашёл нечто большее, чем вера. Я нашёл вас.

Она смотрела на него с такой интенсивностью, что он чувствовал её взгляд на своей коже.

— Это не грех, — сказала она. — То, что вы чувствуете. Это не ересь и не проклятие. Это просто… любовь.

Она протянула руку и коснулась его щеки, и он закрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением — лёгким, почти невесомым, но в то же время таким реальным, что у него перехватило дыхание.

— Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что если я позволю себе чувствовать это, я потеряю всё, что у меня есть.

— Тогда потеряйте, — ответила она, и в её голосе не было колебаний. — Потому что то, что вы найдёте вместо этого, будет стоить всех потерь.

Она наклонилась к нему, и он почувствовал её дыхание на своих губах — тёплое, пахнущее травами и дымом. И в тот момент, когда их губы почти соприкоснулись, он услышал то, что изменило всё.

Голос был тихим, почти неслышным, но он проник в его сознание, как игла в ткань. Он не мог разобрать слов, но чувствовал их значение — как предчувствие, как холодный ветер, проникающий в душу.

— Ты слышал? — спросила она, отстраняясь, и в её глазах была тревога, которую она не могла скрыть.

— Да, — ответил он, и голос его был глухим. — Что это было?

— Это был зов. Кто-то пытается связаться со мной. Через магию. Через кровь. — Она побледнела, и он увидел, как её руки задрожали. — Это мой брат. Он в опасности.

Себастьян мгновенно поднялся, его рука инстинктивно легла на рукоять меча.

— Мы должны идти. Сейчас.

Она кивнула, и они начали быстро собираться, заливая костёр водой из источника, чтобы не оставлять следов. Через несколько минут они уже были в сёдлах, направляясь к мельнице с такой скоростью, на которую только были способны их усталые кони.

Мельница оказалась старой и полуразрушенной. Её колесо, когда-то приводившее в движение жернова, теперь висело на сгнивших осях, словно скелет вымершего животного. Но изнутри доносился слабый свет, и когда они подъехали ближе, Себастьян увидел, что дверь приоткрыта.

— Оставайтесь здесь, — сказал он, спешиваясь. — Я проверю.

Она хотела возразить, но он уже скрылся в темноте.

Внутри мельница оказалась больше, чем казалась снаружи. Старые мешки с мукой стояли вдоль стен, покрытые плесенью и паутиной. В центре помещения горел очаг, а рядом с ним, на грубо сколоченной скамье, сидел мужчина — высокий, широкоплечий, с лицом, изрезанным глубокими морщинами.

Он поднял голову, когда Себастьян вошёл, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с узнаванием.

— Вы инквизитор, — сказал он, и голос его был низким, почти хриплым. — Я знаю вас. Я видел ваше лицо во сне.

Себастьян замедлил шаг, но не остановился.

— Я ищу Элиану, — сказал он. — Я знаю, что она здесь. Я чувствую её присутствие.

Мужчина улыбнулся — странной, кривой улыбкой, которая не тронула его глаз.

— Она пришла с вами, — ответил он. — Я знаю. Я чувствую её, так же как вы. Она часть меня, и я часть её. Мы — брат и сестра. Но вы уже знаете это, не так ли?

Себастьян остановился в нескольких шагах от него.

— Вы — Рауль? — спросил он. — Её брат?

Мужчина кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы умны, брат инквизитор. Это хорошо. Это поможет вам выжить.

Он поднялся, и Себастьян увидел, что он хромает — правая нога была повреждена, и он опирался на грубый костыль, сделанный из ветки орешника.

— Я не враг, — сказал Рауль. — И я не хочу причинять вам вреда. Элиана говорила мне о вас. Она сказала, что вы — тот, кому можно доверять. Я надеюсь, что она не ошиблась.

Он протянул руку, и Себастьян, поколебавшись мгновение, пожал её. Ладонь Рауля была твёрдой, как дубовая кора, — ладонь человека, который много лет держал меч.

— Я не ищу врагов, — сказал он. — Я ищу правду.

— Правду, — повторил Рауль, и в его голосе послышалась горечь. — Все ищут правду. Но никто не готов её принять, когда она приходит.

Он указал на скамью, и Себастьян сел, чувствуя, как усталость наваливается на него после долгого дня.

— Я знаю, кто вы, — сказал Рауль. — Я знаю, что вы — сын тамплиера. И я знаю, что вы не знаете этого до конца.

Он подошёл к очагу и подбросил в огонь сухих веток. Пламя вспыхнуло ярче, освещая его лицо.

— Ваш отец был одним из нас. Он знал тайну, которую мы храним веками. Тайну, которая может уничтожить церковь и спасти мир. И он заплатил за это жизнью.

Себастьян сжал кулаки.

— Я не знал его. Я думал, он мёртв. Я вырос в монастыре, думая, что он погиб при осаде Акры. Но теперь я сомневаюсь.

Рауль кивнул, и в его взгляде мелькнула печаль.

— Он не погиб при осаде. Он был убит теми, кто хотел завладеть его знаниями. Теперь эти знания принадлежат вам. Через вашу кровь. Через ваш медальон.

Он шагнул к Себастьяну и взял его за руку, прикасаясь к медальону, который висел у него на груди.

— Откройте его, — сказал он. — И вы увидите правду, которую он хранил.

Себастьян заколебался, но потом медленно открыл застёжку. Внутри, на пожелтевшем пергаменте, были начертаны символы, которые он не мог прочитать — странные, извивающиеся линии, похожие на древнее письмо.

— Что это? — спросил он.

— Это карта, — ответил Рауль. — Карта, которая ведёт к тому, что тамплиеры искали веками. К их величайшей тайне.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском огня и дыханием ветра за окнами.

— К Священному Граалю, — добавил он наконец. — Или к тому, что мы так называем.

Когда Элиана вошла в мельницу, она увидела их сидящими у огня, и на лице её мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой.

— Рауль, — сказала она, подходя к брату, — ты в порядке?

Он поднялся и обнял её — крепко, по-родственному, словно они не виделись много лет.

— Я в порядке, сестра. Я всегда в порядке. А ты как?

— Я жива, — ответила она, и в голосе её послышалась улыбка. — И, кажется, я нашла того, кто может нам помочь.

Она посмотрела на Себастьяна, и в её взгляде было столько тепла, что у него защемило сердце.

— Мы найдём его, — сказала она. — Мы найдём вашего отца. И мы узнаем правду.

Он поднялся, подошёл к ней и взял её за руку.

— Я знаю, — ответил он. — Потому что мы вместе.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько надежды, что он готов был идти за ней на край света.

Ночь опускалась на мельницу, и в небе зажглись звёзды, холодные и далёкие, как тайна, которую они искали.

Но в душе Себастьяна горел огонь, который не мог погасить ни один ветер.

Огонь любви.

И он был готов сгореть в нём, если это будет означать, что она будет рядом.

Утро на мельнице пришло тихим и серым. Туман висел над рекой, делая очертания старого колеса размытыми и призрачными. Себастьян проснулся от запаха хлеба — Рауль уже развёл огонь в очаге и пёк лепёшки на плоском камне.

— Садитесь, брат инквизитор, — сказал он, не оборачиваясь. — Еда перед дорогой — это святое.

Себастьян сел на скамью и взял тёплую лепёшку. Хлеб был грубым, но свежим, и он вдруг почувствовал, как давно не ел по-настоящему.

— Я хотел спросить вас, — сказал он, — о розах. Что это такое? Почему они так важны?

Рауль долго молчал, переворачивая лепёшки. Потом он сел напротив и посмотрел на Себастьяна с той же странной смесью уважения и печали.

— Семь золотых роз, — начал он. — Семь хранителей тайны. Не выдуманная легенда, как думают многие. Это — ключ к величайшему знанию, которое когда-либо существовало на земле. Знанию, которое может даровать власть над миром. Или уничтожить его.

— И ваша сестра…

— Моя сестра — дочь одной из хранительниц, — сказал Рауль. — Наша мать хранила четвёртую розу. Она погибла, защищая её. И я поклялся, что роза никогда не попадёт в руки тех, кто ищет её со злыми намерениями.

Он посмотрел в окно, где туман медленно рассеивался.

— Но есть человек, который знает, где находятся все семь роз. Он был одним из нас. Он предал хранителей. И он охотится за каждой розой, чтобы собрать их все.

— И кто он?

— Этого я не знаю, — признался Рауль. — Но я знаю, что он близко. Его рука ощущается во всём, что происходит сейчас: в арестах тамплиеров, в гонениях на катаров, в охоте на мою сестру. Он хочет, чтобы все нити сошлись в его руках.

Себастьян долго молчал, переваривая услышанное.

— И вы думаете, что я… что моя роза — одна из них?

— Не одна из них, — тихо сказал Рауль. — Вы — одна из них. Ваша мать была хранительницей. Вы унаследовали её розу. И теперь вы — хранитель.

Себастьян почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Ещё вчера он был инквизитором, судьёй, орудием церкви. А теперь — хранитель древней тайны. Хранитель золотой розы.

— Я не просил об этом, — сказал он. — Я не выбирал эту судьбу.

— Роза выбрала вас, — ответил Рауль. — Как выбрала вашу мать. Так работает эта магия. Она не спрашивает. Она просто выбирает. И тот, кого она выбрала, может либо принять свою судьбу, либо бежать от неё до конца своих дней. Но бежать — бесполезно. Роза найдёт вас. Где бы вы ни были.

Себастьян сжал медальон под тканью плаща. Он чувствовал его тепло — живое, пульсирующее, словно роза дышала.

— Что мне делать? — спросил он.

— Идти туда, куда ведёт роза, — сказал Рауль. — И не останавливаться. Пока не найдёте ответы, которые ищете.

Он поднялся и протянул Себастьяну небольшой кожаный мешочек.

— Здесь травы и немного золота. Этого хватит, чтобы добраться до Тулузы. Там вы будете искать человека по имени Амори. Он — старый хранитель, единственный, кто помнит лицо предателя. Он может указать вам путь.

Себастьян взял мешочек и положил его в сумку.

— Спасибо, Рауль. Я не знаю, как вас благодарить.

— Не благодарите, — сказал старый тамплиер. — Просто берегите мою сестру. Она — всё, что у меня осталось. И она — ключ ко всему.

Себастьян посмотрел на Элиану, которая стояла у двери, готовая к дороге.

— Я буду беречь её, — сказал он. — Клянусь.

И в этом обещании было больше, чем слова — была клятва, которую он давал впервые в жизни не церкви и не ордену, а женщине. И этой клятве он был готов остаться верен до конца.

Они выехали из мельницы на рассвете, когда туман ещё лежал над рекой, словно белое одеяло, укрывшее мир от чужих глаз. Рауль стоял в дверях, опираясь на костыль, и смотрел им вслед. В его взгляде было что-то такое, от чего у Себастьяна на душе становилось неспокойно — как будто старый тамплиер прощался с ними навсегда.

— Он знает больше, чем говорит, — сказал Себастьян, когда они отъехали достаточно далеко.

Элиана не обернулась.

— Рауль никогда не говорит всего, что знает. Он привык, что правда стоит дорого. Слишком дорого, чтобы тратить её на слова.

— Но вы ему верите?

— Верю. — Она помолчала. — Он единственный из семьи, кто не предал меня. И единственный, кто знает, где искать Амори.

Дорога шла вдоль реки, потом свернула в горы и снова спустилась в долину, петляя между фермами и рощами. Они ехали молча, каждый думал о своём, и только стук копыт да журчание воды нарушали тишину.

К вечеру они добрались до небольшой деревушки, затерянной между холмами. В таверне у дороги им дали комнату и ужин — густую похлёбку с хлебом и кувшин тёплого вина. Себастьян ел, глядя на огонь, и думал о словах Рауля.

«Роза выбрала вас. Она не спрашивает. Она просто выбирает».

— Вы задумались, — сказала Элиана, садясь напротив. — Я вижу по вашей спине.

— По спине? — он обернулся.

— Когда человек задумывается, он сутулится и перестаёт жевать. Вы сутулитесь и не жуёте. Значит, думаете.

Он невольно усмехнулся.

— Вы слишком наблюдательны.

— Это мой дар, помните? — она улыбнулась. — Я вижу то, что скрыто от глаз обычных людей. В том числе то, что вы уже час пережёвываете один и тот же кусок хлеба.

Себастьян доел хлеб и отложил тарелку.

— Рауль сказал, что роза выбрала меня. Что она не спрашивает. Но что, если я не хочу быть выбранным? Что, если я хочу просто жить — как жили раньше?

— Вы уже не сможете, — тихо сказала она. — Роза пробудилась. Она будет звать вас. Прежней жизни больше нет.

Он смотрел на неё в свете свечи, и вдруг понял, что она говорит не только о розе. Она говорит о них. О том, что случилось между ними прошлой ночью у костра. О том, что он уже не сможет вернуться к тому человеку, которым был раньше.

— Я знаю, — сказал он. — Я просто… пытаюсь привыкнуть.

— Привыкайте быстрее, — она наклонилась ближе. — Потому что завтра мы будем в Тулузе. А в Тулузе правда обжигает сильнее пламени.

Тулуза встретила их шумом и суетой. Город жил своей жизнью — торговцы кричали на углах, телеги грохотали по булыжной мостовой, женщины таскали корзины с хлебом, дети бегали между ног прохожих. Себастьян, привыкший к тишине монастырей и замков, чувствовал себя неуютно в этом многоголосом муравейнике.

— Амори живёт за рекой, у старой церкви, — сказала Элиана, ведя коня в поводу. — Он человек скрытный. Поэтому слушайте внимательно и не задавайте лишних вопросов.

— Вы ведёте меня к незнакомцу, — заметил Себастьян. — Вы уверены, что это безопасно?

— Абсолютно нет, — спокойно ответила она. — Но у нас нет выбора.

Они пересекли мост через Гаронну и углубились в узкие улочки, где дома стояли так тесно, что солнце почти не проникало на мостовую. Воздух здесь пах сыростью, рыбой и старой штукатуркой. Где-то лаяли собаки, и этот лай казался единственным звуком в этой глухой части города.

У старой церкви, почерневшей от времени и копоти свечей, Элиана остановилась.

— Ждите здесь, — сказала она. — Я зайду одна.

— Нет.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Прошу прощения?

— Я иду с вами. — Себастьян спешился и привязал коня к кольцу у ворот. — Человек, который знает лицо предателя, — слишком ценная добыча, чтобы оставлять его без охраны. И вы — тоже.

Элиана долго смотрела на него, потом покачала головой с тем выражением, которое он уже научился распознавать: смесь удивления и уважения.

— Как хотите, брат инквизитор. Только помните: если что-то пойдёт не так — бегите. Не оглядываясь. Не пытаясь меня спасти. Бегите.

— Я никуда не побегу, — ответил он.

Она усмехнулась.

— Посмотрим.

Они вошли в церковь. Внутри было сумрачно и пахло ладаном и старой пылью. Свечи горели у алтаря, но свет их был тусклым и тревожным. У дальней стены, в тени, отбрасываемой массивной колонной, стоял человек — высокий, сгорбленный, в потёртой одежде, больше похожий на странника, чем на священника.

Он поднял голову, когда они вошли, и его глаза — светло-серые, почти бесцветные, — остановились на Себастьяне.

— Дитя, — сказал он голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Дитя с золотой розой. Я думал, что увижу тебя раньше.

Себастьян замер.

— Вы знаете, кто я?

— Я знаю, что ты — сын Изабеллы де Монфор, — ответил старик. — И что ты носишь её розу. Я ждал тебя много лет. Почти двадцать шесть лет. С тех самых пор, как твоя мать отдала тебя на воспитание монахам. Я думал, ты придёшь раньше.

— Кто вы? — спросил Себастьян, чувствуя, как дрожит его голос.

— Меня зовут Амори, — сказал старик. — И я — единственный из семи хранителей, кто помнит лицо предателя. Лицо того, кто убил твою мать. И то, что он сделал с твоим отцом.

Элиана шагнула вперёд.

— Мы пришли за правдой, Амори. Скажи нам, кто он.

Старик долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Себастьяна. В его глазах было что-то, от чего у Себастьяна похолодело под ложечкой.

— Это не тот разговор, который стоит вести в церкви, — сказал он наконец. — Уже темнеет. Пойдёмте. У меня есть дом за рекой, где никто не услышит ни одной нашей речи.

Он повернулся и, не оглядываясь, направился к боковой двери. Элиана и Себастьян переглянулись и последовали за ним.

Дом Амори оказался маленьким каменным строением с толстыми стенами и узкими, как бойницы, окнами. Внутри горел камин, и в его свете старик казался ещё старше — лицо его было изрезано морщинами, словно старая карта, на которой время оставило свои следы.

— Садитесь, — сказал он, указывая на лавку у стены. — И слушайте. Потому что расскажу я вам вещи, которые вы не услышите ни от одного священника во Франции.

Он подбросил дров в огонь и сел напротив них.

— Ваша мать, дитя, была не просто хранительницей. Она была той, кто знал больше всех остальных. Она знала, где находится сама Чаша — не та чаша, о которой поют менестрели, а настоящая, та, что хранители спрятали от глаз людских ещё в те времена, когда пал Иерусалим.