Золотая роза Монсегюра

План Робера был прост, как всё гениальное. В переулке Святой Анны, по которому должна была пройти процессия, стояла старая телега, нагруженная бочками. Если перевернуть её в нужный момент, процессия остановится, зеваки повалят вперёд, а в толчее можно будет увести одного из узников — того самого, которого они искали.

Себастьян стоял за углом, облачённый в монашеский плащ, с низко надвинутым капюшоном. Рядом, тоже в монашеском одеянии, стояли Элиана и Робер, переодетый в служку.

— Смотри, — сказал Робер, кивая. — Они уже близко.

Сквозь толпу было видно, как по улице движется кортеж: впереди — стражники с алебардами, за ними — два священника в чёрных рясах, потом — узники. Их было трое. Старики, сгорбленные, в рваных багровых одеждах, с цепями на руках. Лица их были закрыты капюшонами, но Себастьян почувствовал, как роза на его груди полыхнула теплом, когда один из них проходил мимо.

— Отец, — прошептал он одними губами.

Дальше всё произошло как в замедленном сне. Робер нырнул под телегу и одним движением выбил упор. Телега, гружённая бочками, тяжело кренясь, поехала поперёк прохода. Бочки повалились, разлетелись, и одна из них — пустая, но звонкая — покатилась прямо под ноги стражников.

Началась толкотня. Зеваки закричали, кто-то споткнулся, кто-то побежал, в узком переулке сделалось тесно, как в мешке. Стражники, подхватив упавшего товарища, бросились к телеге. Священники заметались, пытаясь отогнать толпу.

И в этой суматохе Себастьян шагнул вперёд.

Он схватил старого узника под руку, что-то шепнул ему на ухо, и они оба — быстро, как умеют только те, кому есть что терять, — нырнули в узкий проход между домами. За ними, прикрывая отступление, скользнули Элиана и Робер.

Позади слышались крики:

— Узники! Где узники?!

Но они уже были за другим углом, в лабиринте кривых улочек, где запутался бы и сам дьявол.

Они остановились только в подвале дома Робера, заперев за собой железную дверь. Себастьян, тяжело дыша, прислонился к стене и наконец позволил себе посмотреть на того, кого он вытащил из-под стражи.

Старик стоял перед ним — сгорбленный, седой, измождённый, но с глазами, в которых горел огонь, не затухший за годы темницы. Он смотрел на Себастьяна с той же странной смесью удивления и узнавания, что и Амори в Тулузе.

— Ты, — сказал он хрипло. — Ты пришёл.

— Я не знаю, кто вы, — ответил Себастьян, и голос его дрогнул. — Но роза на моей груди согрелась, когда вы проходили мимо.

Старик медленно поднял руки, дрожащими пальцами расстегнул ворот своей рваной одежды и достал из-под неё медальон — точь-в-точь такой же, как у Себастьяна, только с чёрной, выжженной розой внутри.

— Меня зовут Филипп де Монфор, — сказал он. — И я — твой отец.

Себастьян почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Всё, что он знал о своей жизни, вдруг перевернулось — и вместе с тем стало целым.

— Я думал, ты погиб в Акре, — прошептал он.

— Я не погиб, — старик покачал головой. — Я жил в тени. Хранил тайну. Ждал, когда придёт мой сын и заберёт то, что принадлежит ему по праву.

Он шагнул вперёд и, преодолев скованность лет, обнял Себастьяна длинными, костлявыми руками.

— Прости меня, сын. Прости, что оставил тебя. Прости, что не сказал тебе правды раньше. Прости, что позволил им забрать у тебя мать.

Себастьян, обнимая отца, чувствовал, как что-то оттаивает в его груди — что-то, чего он так и не смог оттаять молитвами, покаянием, службой.

— Я не виню тебя, — сказал он. — Я не знал.

— Теперь знаешь, — отец отстранился и посмотрел ему в глаза. — И поэтому держись. Потому что знание, которое я тебе передам, тяжелее любого камня. И если ты его понесёшь — ты уже не сможешь от него отказаться.

Он посмотрел на Элиану, стоявшую в углу.

— А ты, дитя, — дочь Изабеллы?

— Да, — ответила она.

Отец улыбнулся — впервые за долгие годы, улыбкой, осветившей его измождённое лицо.

— Твоя мать была одной из лучших среди нас. Она отдала жизнь, защищая то, во что верила. Я горжусь тобой. И я благодарен тебе за то, что ты пришёл с моим сыном.

— Я пришла не ради благодарности, — сказала она. — Я пришла, чтобы помочь ему. И чтобы найти правду.

— Тогда слушай. — Отец сел на скамью, жестом приглашая их сесть рядом. — Слушай. И запоминай. Потому что я расскажу тебе, что такое семь Золотых роз. И почему из-за них умирают люди.

«Семь роз — это семь ключей, — начал отец, и голос его, хотя и слабый, звучал ровно, как вода, текущая по камню. — В давние времена, когда рухнул Иерусалим, девять рыцарей нашли под руинами храма Соломона то, что не должно было попасть в руки непосвящённых. Они нашли не сокровища и не свитки пророчеств. Они нашли знание. Знание о том, как устроен мир: о звёздах, о земле, о природе огня и света, о том, как лечить раны и как убивать без меча.

Они поняли: такое знание нельзя оставлять в одних руках. Иначе один человек станет богом. А бог в руках человека — это катастрофа. Поэтому они разделили знание на семь частей и запечатали каждую часть в розу. Семь роз — семь хранителей. Каждая роза содержит часть Тайны. Только соединив все семь, можно открыть полное знание. Или уничтожить его навсегда.

Мы, хранители, поклялись хранить свои розы до конца. Никогда не соединять их. Никогда не открывать Тайну. Поэтому мы жили в тени, в лесах, в горах, в маленьких деревнях, где никто не знал наших имён. Мы умирали — и передавали розу своим детям, как передают наказ. Так продолжается уже двести лет.

Но среди нас нашёлся тот, кто не захотел хранить. Он захотел владеть. Он решил, что знание, которое таится в розах, должно принадлежать не кучке отшельников, а тому, кто сможет использовать его для власти над миром.

Его зовут Жером де Феррьер. Когда-то он был моим другом. Мы вместе вступали в орден, вместе давали клятву, вместе клялись защищать Тайну. А потом я узнал, что он убил двух хранителей и забрал их розы. Что он охотится за остальными. Что он выдаёт их имена епископам и королям, чтобы те уничтожали их чужими руками.

Твоя мать, Изабелла, была хранительницей четвёртой розы. Жером узнал об этом. Он пришёл к нам в дом в ту ночь, когда ты родился. Он предложил спасти её от болезни — в обмен на розу. Она отказалась. И он убил её.

Я поклялся отомстить. Я преследовал его годы. Но он был умнее, хитрее, у него была власть. Он обвинил меня в ереси, подкупил судей, и я оказался в темнице Тампля. Там я и ждал — ждал, когда придёт мой сын. Когда придёт тот, кто продолжит моё дело. Когда придёт тот, кто сможет остановить его».

Отец замолчал. В подвале было тихо, только потрескивала свеча.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — Ты знаешь, кто ты. Ты знаешь, что такое роза. И ты знаешь, почему мы должны найти остальных хранителей до того, как это сделает Жером.

Себастьян молчал. Знание, которое он искал всю жизнь, оказалось именно таким, как предупреждал отец: тяжёлым, как камень. И он нёс его теперь в своей груди, и от этого камня нельзя было избавиться.

— Мы найдём их, — сказал он наконец. — Мы найдём всех хранителей. И мы остановим его.

Отец посмотрел на него — и в его глазах блеснули слёзы.

— Ты похож на мать, — сказал он. — Она тоже всегда говорила «мы найдём». И не останавливалась, пока не находила.

Он поднялся, взял Себастьяна за руку и поднёс его ладонь к своей груди, где под одеждой лежал медальон с чёрной розой.

— Возьми это, — сказал он. — Это роза твоего отца. Она была моей — теперь она твоя. Так мы передаём наследие. Так мы продолжаем путь.

Себастьян снял с отца медальон и положил в свою ладонь. Металл был тяжёлым, холодным, и внутри — запертая тьма, которая ждала своего часа.

— Что мне делать с ней? — спросил он.

— Храни, — ответил отец. — И помни: роза не выбирает зло. Она выбирает того, кто готов пожертвовать всем ради того, во что верит. Твоя мать отдала жизнь за свою розу. Я отсидел в темнице за свою. Теперь твоя очередь решить, что ты готов отдать.

Себастьян сжал медальон в кулаке. Тепло двух роз — золотой и чёрной — разливалось по его руке, и в этом тепле было что-то, что он узнавал: зов долга, зов крови, зов судьбы.

— Я готов отдать всё, — сказал он. — Всё, что у меня есть.

Отец улыбнулся — устало, но светло.

— Тогда ты и есть настоящий хранитель, сын. Настоящих хранителей не выбирают по знатности или силе. Их выбирает роза.

За дверью послышался стук — условный, три коротких, два длинных. Робер.

— Пора, — сказал он, просунув голову в дверь. — Стража прочёсывает квартал. Нам нужно уходить. Сейчас.

Отец положил руку на плечо Себастьяна.

— Иди, сын. Иди и делай то, что должен. Мы встретимся ещё. Обещаю.

И они, накинув плащи, выскользнули из подвала в парижскую мглу — двое хранителей, уносящих с собой знание, которое тяжелее любого камня.

Парижская ночь была холодной и влажной, как дыхание покойника. Они уходили из квартала Святой Анны по крышам и переходам, которые знал только Робер, — над площадями, через чердаки, по балкам, перекинутым между домами. Дважды внизу мелькали факелы стражи, и дважды они замирали, прижимаясь к холодному камню, пока патруль не уходил дальше.

К утру они выбрались за городскую стену через ветхий лаз, о котором, по словам Робера, знала только горстка контрабандистов да людей, которым не положено существовать.

— Здесь дорога расходится, — сказал Робер, останавливаясь на развилке, где подмоченная тропа уходила к лесу. — Мне дальше нельзя. Моя лавка ждёт меня, а лавке нужна живая голова для порядка. Дальше вам помогут другие.

Он протянул Элиане свёрток — хлеб, сыр, немного серебра и маленький клочок пергамента.

— Это адрес человека в Лионе. Он — бывший оруженосец ордена. Он знает, где живёт один из хранителей. Передай ему, что вы от Робера. Он поможет.

— Спасибо, — сказала Элиана, принимая свёрток.

Робер посмотрел на Себастьяна, потом на неё — и улыбнулся, морщинистый, как печёное яблоко.

— Берегите друг друга, — сказал он. — Вы двое — такая редкость. Такие, как вы, не каждое столетие встречаются.

И он растворился в предрассветном тумане, оставив их одних на краю большого мира.

В пути Себастьян молчал большую часть дня. Он не был мрачен — он был сосредоточен, как человек, который несёт в руках слишком много камней и не позволяет себе уронить ни один. Две розы — золотая на груди, чёрная в кожаном мешочке у пояса — лежали рядом, и он чувствовал их тепло даже сквозь ткань: у золотой — живое, пульсирующее; у чёрной — тяжёлое, как пепел несгоревшей надежды.

К вечеру, когда они остановились на ночлег у огня в дубовом лесу, Элиана наконец подсела к нему.

— Ты думаешь о ней, — сказала она. — О чёрной розе. О том, что отец отдал её тебе.

— Я думаю о том, что она ему стоила, — ответил он. — Двадцать лет в темнице. Все эти годы — в цепях, в темноте, в ожидании. И всё ради того, чтобы в один день отдать розу сыну, которого он не видел взрослым.

— Он не мог поступить иначе, — сказала она. — Таков хранитель: он живёт для розы и умирает для неё. Он передал её тебе, потому что верит: ты сможешь сделать то, что не смог он.

— А если я не смогу?

— Тогда роза найдёт другого. — Она посмотрела ему в глаза. — Но я думаю, ты сможешь. Я видела, как ты нёс медальон твоей матери — бережно, как самое дорогое. Так носят только те, кто понимает цену.

Себастьян смотрел на неё при свете костра, и впервые за день что-то в его груди разжалось.

— Знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким и жил в монастыре, я иногда смотрел на небо и представлял, что где-то есть человек, который думает обо мне. Отец. Мать. Кто-то, кто ждёт меня, как ждут возвращения корабля.

— И ты угадал, — тихо сказала она. — Он ждал. Все двадцать шесть лет.

— Да. — Себастьян взял медальон матери, провёл пальцем по золотой розе. — Но теперь, когда я знаю, что я — хранитель, я понимаю: это не только дар. Это долг. И я не знаю, потяну ли я эту ношу.

— Понесёшь, — сказала она. — Потому что ты не один. Роза выбрала тебя не для того, чтобы ты нёс её один.

Он посмотрел на неё — и в её глазах, как всегда, увидел то, что согревало лучше костра.

— Ты тоже хранительница, — сказал он. — Твоя мать была одной из семи. Ты носишь её дар — дар видеть прошлое. Ты незримо связана с розой.

— Да, — кивнула она. — Я хранительница. Но не розы, а памяти. Я помню всё, что видели мои предки. И эта память — тоже ноша. Только я делю её с тобой.

Она протянула руку и коснулась его запястья — легко, как утренняя роса.

— Вдвоём мы понесём всё. Золотую розу, чёрную розу, память и долг. Всё, что выпало на нашу долю.

Себастьян накрыл её ладонь своей.

— Вдвоём, — повторил он. — Значит, так и будет.

Они ехали на юго-восток, к Лиону, по дороге, о которой было известно только тем, кто знал тайные тропы тамплиеров. Это был не королевский тракт, а сеть лесных дорог, перекрытий и бродов, по которым когда-то караваны ордена возили хлеб и вино между командорствами.

К третьему дню они добрались до старой мельницы на речке, где их ждал человек по имени Мартен — коренастый, с руками, привыкшими к топору, живущий в доме, спрятанном среди ив и ольхи.

— Робер прислал, — сказала Элиана, протягивая ему клочок пергамента.

Мартен долго разглядывал бумагу при свете свечи, потом поднял глаза.

— Значит, вы ищете хранителя, — сказал он, и голос его был ровным. — Тогда у меня для вас разговор. Только давайте сначала поедим, а то на пустой желудок такие вещи говорить нехорошо.

Они поели — густой суп с хлебом и варёной рыбой — и только потом Мартен заговорил:

— Я знал одного из хранителей. Звали его Бертран. Он держал пасеку в горах, за Греноблем. Он не ходил в церковь, не любил больших дорог — жил тихо, как и положено таким людям. Полгода назад к нему пришли двое. Монах и рыцарь. Я не видел их, но слышал, что из той встречи Бертран не вернулся живым.

— Ему было кем быть хранителем? — спросил Себастьян.

— Было, — кивнул Мартен. — Только роза его, говорят, пропала. Не сгорела с ним, не зарыта — пропала. И я слышал, что её унёс тот самый монах. Жером де Феррьер.

Себастьян и Элиана переглянулись. Итак, Жером уже заполучил ещё одну розу. Если у него было две — до встречи с отцом — и теперь третья, то остальных всё меньше.

— Сколько роз уже у него? — спросила Элиана.

— Не знаю точно, — ответил Мартен. — Но он действует быстро. За последний год погибло трое хранителей. Двое в Оверни, один в Провансе. Все — словно по одному почерку: монахи Ищут, находят, и человек умирает, не успев сказать ни слова.

— А вы знаете, сколько всего роз? — спросил Себастьян.

— Семь, — сказал Мартен. — Так говорят. Ваша мать хранила одну — золотую. Ваш отец — чёрную. Ещё есть красная, белая, синяя, зелёная и жемчужная. Где они — знают только хранители. И, по слухам, ни одна не должна достаться Жерому.

Себастьян почувствовал, как роза на груди снова полыхнула теплом — сильнее прежнего. Будто она слушала их разговор и отвечала.

— Значит, у Жерома уже три розы, — медленно проговорил он. — А у нас — две. Осталось найти ещё две до того, как он соберёт все семь... или уничтожить его.

— Или уничтожить его, — тихо повторила Элиана. — Пока не поздно.

Мартен посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда вам нужно спешить, — сказал он. — Потому что Жером, если я знаю его, не остановится. Он будет охотиться за каждой розой. И рано или поздно дойдёт и до вас.

Он поднялся, подошёл к стене и снял с неё потёртую карту — карту гор и дорог юго-востока Франции.

— Вот, — сказал он, кладя карту на стол. — Здесь я отметил места, где, по моим сведениям, могли укрываться другие хранители. Красным — те, что, возможно, ещё живы. Чёрным — те, где Жером уже был. Если будете двигаться быстро и осторожно, может, успеете раньше него.

Себастьян взял карту. Метки на ней — кружочки и кресты, нанесённые дрожащей рукой, — вдруг показались ему картой битвы, которую он должен выиграть любой ценой.

— Спасибо, Мартен. Мы постараемся.

— Постарайтесь, — ответил старик. — А я, если что, буду молиться. Хотя, признаться, в последнее время я больше верю в добрые руки, чем в далёкое небо.

Он улыбнулся — зубов, правда, у него было мало, зато улыбка вышла честная.

На следующее утро, до рассвета, они уже снова были на дороге.

— Куда сначала? — спросила Элиана.

— Ближе всего — синяя роза, — сказал Себастьян, сверяясь с картой. — За Греноблем, в горах. Если Мартен не ошибся, там ещё жив хранитель по имени Адам. Попробуем добраться до него раньше Жерома.

Они ехали молча, и каждый думал о своём, но мысли их были об одном: о розах, о битве, о том, кто из них двоих окажется достаточно сильным, чтобы донести свою ношу до конца.

К вечеру небо снова затянуло, и повалил снег — первый снег этого года. Он ложился на дорогу, на деревья, на плечи путников, и под его белым покровом мир казался тише, чище, словно сама земля прикрывала их от чужих глаз.

— Хорошая примета, — сказала Элиана, ловя снежинку на ладонь. — Снег заметает следы.

— Или прячет врагов, — ответил Себастьян. — До тех пор, пока они не окажутся рядом.

Она посмотрела на него.

— Ты всегда такой мрачный?

— Только когда мне есть о чём думать.

— А тебе всегда есть о чём думать.

— Да, — признался он. — Теперь — всегда.

И это было правдой. Потому что теперь он нёс не только свои сомнения, но и розы — золотую и чёрную, — и память отца, и надежду матери, и обещание, которое он сам себе дал: найти всех хранителей, остановить Жерома, докопаться до истины.

И ещё одно обещание — то, которое он дал, глядя в глаза женщине, что ехала рядом.

Обещание вернуться.

◆ Глава 8. О том, как утро приносит не только свет

Когда ночь уходит, она оставляет после себя тишину,

в которой слышно биение двух сердец.

И в этой тишине рождается нечто большее, чем просто день.

Рождается надежда.

Но надежда — это хрупкий цветок,

который может завянуть от одного лишь прикосновения страха.

Снегопад прекратился к утру, и мир проснулся белым, чистым и звеняще тихим. Дорога, по которой они ехали, была заметена, но Гром, чуя путь по памяти, шёл уверенно, и Себастьян доверился ему, как старому другу.

Элиана ехала рядом, укутанная в плащ, с капюшоном, надвинутым до бровей. Из-под капюшона виднелся только розовый от мороза кончик носа и несколько выбившихся рыжих прядей.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного. Но это ничего. У меня есть хорошая привычка: когда холодно — думать о тёплом.

— И о чём же ты думаешь?

— О лете. О том, как трава пахнет на рассвете у Монсегюра. О том, как река шумит под мельницей. — Она покосилась на него. — И ещё о том, как ты впервые улыбнулся мне — в зале допроса. Тогда, когда сказал, что веришь в справедливость.

Себастьян удивлённо посмотрел на неё.

— Я не помню, чтобы улыбался.

— Потому что ты улыбнулся не губами, — ответила она. — Глазами. Я это сразу почувствовала. Инквизитор, который верит в справедливость, — это редкость. Я подумала: вот человек, с которым можно идти до конца.

Он не нашёл что ответить. И они снова поехали молча, но молчание это было тёплым, как костёр в зимней ночи.

К полудню они добрались до Гренобля — города, сжатого между горами, как орех между щипцами. Здесь было многолюдно, шумно, пахло вином, копчёной рыбой и конской сбруей. На рынке продавали всё — от шерсти до амулетов против сглаза.

— Адам живёт в горах, в деревне за городом, — сказала Элиана, когда они спешились у постоялого двора. — По карте Мартена — полдня пути. Если поедем сразу, успеем до темноты.

Но в деревне, куда они приехали на исходе дня, их ждало известие, от которого у Себастьяна похолодело внутри.

— Адам-пасечник? — переспросил местный крестьянин, сутулый старик с лицом, испещрённым морщинами. — Так его вчера двое забрали. Монах и рыцарь. Говорили, что он знается с еретиками, что его надо проверить. Увезли в Гренобль, в церковный двор. Говорят, допрашивают.

Себастьян и Элиана переглянулись. Они опоздали. Жером был здесь. Он уже был в деревне, уже забрал хранителя, уже нёс его к своим застенкам.

— Мы должны успеть, — сказал Себастьян. — Пока он ещё жив и роза не изъята.

— Если Жером уже забрал его, роза у него, — возразила Элиана. — Или Адам признался, где она.

— Или он молчит, — возразил Себастьян. — И тогда у нас есть шанс.

Крестьянин посмотрел на них внимательно.

— Вы не из этих, еретиков, часом? — спросил он.

— Мы ищем правду, — ответил Себастьян. — А это, поверьте, самая опасная вещь на свете.

Старик усмехнулся беззубым ртом.

— Это точно. Тогда скажу вам так: церковный двор в Гренобле, у собора. Но пасечник — не дурак. Он, может, и увёл их от своей пасеки нарочно. Чтобы розу успеть спрятать.

Себастьян вскинул голову.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что пасечник три дня до того, как его забрали, ходил в горы. С бочонком мёда. А без бочонка вернулся. Вот и думай, куда мёд делся, если на пасеке его и так полно.

— Роза, — сказала Элиана. — Он спрятал розу в горах. В бочонке из-под мёда, чтобы её не нашли.

— Может быть, — пожал плечами старик. — Или просто раздал мёд соседям. Но я бы на вашем месте проверил.

Они выехали в горы на рассвете, ещё затемно, взяв у крестьянина проводника-подростка — щуплого мальчишку с живыми глазами, который знал тропы как свои пять пальцев.

— Вот тут, — сказал мальчик, когда они остановились у старого каменного загона, полузасыпанного снегом, — дядя Адам всегда оставлял своих пчёл зимовать. Он был хороший, дядя Адам. Всегда давал нам мёд с хлебом.

— А где он жил? — спросила Элиана.

— Вон там, за тем пригорком. Только дом сейчас пустой — снег завалил.

Они подошли к дому пасечника. Дверь была распахнута, внутри — пусто, холодно, снег заметал углы. На столе валялась глиняная кружка, на лавке — рваный тулуп. Словно Адам уходил в спешке и не успел забрать ничего.

— Роза не здесь, — сказал Себастьян, оглядывая стены. — Если только она не спрятана в доме.

Они обыскали дом — тщательно, как учили хранителей: за досками, под полом, в печи, в балках. Ничего.

— Бочонок с мёдом, — напомнила Элиана. — Куда он делся?

— Может, оставил у кого-то из соседей, — предположил Себастьян.

— Или в ульях. — Элиана вдруг остановилась, глядя на ряд соломенных ульев, торчащих из-под снега у забора. — Пчёлы — лучшие стражи. Никто не полезет в улей зимой без нужды.

Она подошла к ульям и, присев на корточки, стала разглядывать их. На третьем, самом дальнем, у самого забора, она заметила то, что привлекло её внимание: клочок сухой травы, зажатый в щели между досками. Не случайный — уложенный ровно, как закладка.

— Здесь, — сказала она.

Она осторожно приподняла крышку улья. Внутри, в полумраке, среди застывших сотов, лежал небольшой глиняный горшок. Она достала его, сняла обвязку из бересты и открыла.

Внутри, завёрнутый в льняную тряпицу, лежал медальон.

Старый, потемневший, с выгравированной синей розой — синей, как ясное небо над горами в полдень.

— Синяя роза, — прошептал Себастьян. — Она здесь.

Элиана протянула ему медальон. Металл был холодным, но внутри — за застёжкой — Себастьян почувствовал то же тепло, что и в своей золотой розе. Живое.

— Адам успел спрятать её, — сказал он. — Теперь она наша.

Он раскрыл застёжку. Внутри, на пожелтевшем пергаменте, была начертана короткая надпись — тем же почерком, что и в его медальоне, но чуть мельче:

«Сыну или дочери, что придёт после меня. Роза моя — синяя, как вода горных рек. Храни её. Она укажет тебе путь к Хранителю Долины, что ждёт у подножия Мон-Ванту. Он знает, где последняя из семи».