Золотая роза Монсегюра

Она протянула руку и коснулась его груди, туда, где под тканью лежал медальон.

— Откройте его, — прошептала она. — И вы узнаете правду.

Себастьян медленно поднял руку, нащупал застёжку медальона и открыл её.

Внутри, на пожелтевшем пергаменте, было написано всего несколько слов, но они перевернули всё, что он знал о своей жизни.

«Ты не сын того, кого называл отцом. Твой настоящий отец — рыцарь Храма, и его кровь течёт в твоих жилах. Найди его, пока не стало слишком поздно».

Он поднял глаза на Элиану, и в его взгляде было всё: гнев, страх, отчаяние, и ещё одно чувство, которое он не мог назвать, но которое делало его сильнее и слабее одновременно.

— Мы найдём его, — сказала она, словно читая его мысли. — Мы найдём твоего отца. И тогда ты узнаешь всю правду.

Он сжал её руку и, не говоря ни слова, вышел из камеры.

Ночь опускалась на Монсегюр, и в небе зажигались первые звёзды. Себастьян стоял на стене замка и смотрел вдаль, на тёмные силуэты гор, и думал о том, что его жизнь изменилась навсегда.

Внизу, в долине, зажглись огни костров — где-то там, в деревне, готовились к долгой осенней ночи. Он смотрел на этот свет и чувствовал, что в его душе тоже зажглась искра, которая может разгореться в пламя.

Он не знал, что ждёт его впереди. Но знал, что он не один.

Сзади послышались лёгкие шаги, и он обернулся. Элиана стояла на стене, кутаясь в плащ, и улыбалась ему.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она.

Он улыбнулся в ответ — впервые за много дней.

— Я всегда буду приходить, — сказал он. — Потому что я не могу быть там, где нет вас.

Она подошла ближе, и он обнял её, чувствуя, как её тепло проникает в его холодное, окаменевшее сердце.

И в этот момент, под звёздным небом, над руинами альбигойских замков, он понял, что готов на всё. Что он пойдёт за ней на край света. Что он найдёт своего отца, узнает правду о тамплиерах и спасёт её, чего бы это ни стоило.

Потому что любовь — это величайшая из всех ересей.

И он был готов сгореть в её пламени.

Утром в замке поднялась тревога: стражники нашли в северной башне распахнутое окно, на подоконнике — срезанный решётчатый прут, а на полу — клочок серой шерсти. Инквизитор же объявил, что ведьма сбежала ночью, улучив момент, когда стража отвлеклась на пирушку, устроенную в честь приезда гонца от епископа.

Брат Арно, единственный, кто знал правду, молчал и только бледнел, глядя на своего наставника.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил он шепотом, когда они остались одни.

— Понимаю, — ответил Себастьян. — И, может быть, впервые за долгое время поступаю правильно.

— Но почему?! — почти взмолился Арно. — Зачем вам, инквизитору, спасать еретичку? Вы же можете сгореть на том же костре, что и она!

Себастьян посмотрел на него, и в глазах его мелькнуло то, чего Арно никогда в них не видел: решимость человека, который наконец нашёл то, ради чего стоит жить.

— Потому что она сказала мне правду, — ответил он. — А правду, брат Арно, от меня никто никогда не говорил. Ни папа, ни король, ни орден. Только она.

Он взял со стола плащ, накинул его на плечи и направился к двери.

— Берегите замок, — бросил он через плечо. — И берегите себя. Если меня не будет к вечеру — не ищите.

— Отец инквизитор! — окликнул его Арно. — Но ведь вы даже не знаете, куда она могла пойти!

— Знаю, — сказал Себастьян, и на губах его появилась странная, почти мечтательная улыбка. — Туда, где цветёт золотая роза.

И он вышел, оставив Арно одного в тишине опустевшего кабинета.

Он нашёл её на рассвете у подножия гор, у старого развалившегося каменного сарая, который когда-то был часовней альбигойцев. Она сидела на поваленном столбе, грызла яблоко и смотрела, как он спешивается с коня, с таким видом, будто ждала его с ночи.

— Вы опоздали, — сказала она. — Я думала, вы придёте раньше.

— Конь сбросил подкову, — ответил он, стараясь не показать, как колотится его сердце.

Она усмехнулась и бросила ему огрызок.

— Врёте. Вы просто боялись.

— Боялся? — переспросил он. — Чего мне бояться?

— Меня, — просто сказала она. — И себя. И того, что будет дальше.

Себастьян помолчал, потом привязал коня к столбу и присел на корточки напротив неё.

— Может быть, и боялся, — признался он. — Но вот я здесь.

Элиана долго смотрела на него, и в её глазах боролись какие-то чувства, которые она не спешила показывать. Потом она поднялась, отряхнула платье и подошла к нему вплотную.

— Тогда пойдём, брат Себастьян. Пока епископ не хватился и не обшарил все дороги до Тулузы. У нас с вами есть одно место, где нас никто не будет искать.

— Какое место?

— Там, где я выросла. — Она улыбнулась. — Гнездо воронов, которое уже сто лет как выжгли. Но вороны, знаете ли, возвращаются.

Она вскочила в седло второй лошади, которую, как выяснилось, заранее припрятала в сарае, и тронула поводья.

— Догоняйте, — бросила она через плечо. — А я пока подумаю, как отучить вас бояться самого себя.

И Себастьян поскакал вслед за ней, впервые за четыре года чувствуя, что поступает правильно, — какой бы ересью это ни казалось со стороны.

Они ехали молча, держась тенистых опушек леса, в стороне от больших дорог. Элиана вела уверенно, не оглядываясь на замок, и Себастьян, следуя за ней, вдруг поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на её спину, на рыжие волосы, выбивающиеся из-под капюшона, на то, как она держит поводья — легко, почти небрежно, словно родилась в седле.

— Вы долго будете на меня смотреть? — спросила она, не оборачиваясь.

Себастьян смутился. Он был уверен, что она не видит его взгляда со спины.

— Откуда вы…

— Я чувствую, — коротко ответила она. — Когда на меня смотрят, у меня между лопаток начинает чесаться. Особенно когда смотрят с таким выражением, как у вас сейчас.

— С каким выражением? — спросил он, стараясь придать голосу безразличие.

— С таким, будто вы пытаетесь решить, кто я на самом деле: ведьма, посланница небес или ваше наваждение.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что именно это он и пытался решить.

— И что же вы мне посоветуете? — спросил он наконец.

Она обернулась и посмотрела на него в упор. Ветер играл её волосами, и в этом движении было что-то такое живое, что у него на миг перехватило дыхание.

— Не пытайтесь решить, — сказала она. — Просто примите, что я здесь. И что я не уйду. А остальное — как сложится.

Она отвернулась и пришпорила лошадь, уходя вперёд.

Себастьян поскакал следом, чувствуя, как в груди разгорается то самое пламя, которое он так долго пытался погасить молитвами.

К полудню они добрались до небольшой пещеры в скалах, которую Элиана называла «тихим домом». Внутри было сухо, пол устилала старая солома, а в углу стоял глиняный кувшин с водой. Кто-то явно подготовил это убежище заранее.

— Здесь можно отдохнуть до вечера, — сказала она, спешиваясь. — Дальше поедем ночью. Днём нас слишком легко заметить с дозорных вышек.

Они вошли внутрь, и он помог ей развести небольшой огонь. В свете пламени её лицо казалось тёплым, почти домашним, и Себастьян вдруг поймал себя на мысли, что уже не представляет своей жизни без этого лица.

— Вы думаете, он будет нас искать? — спросил он.

— Епископ? — Она усмехнулась. — Обязательно. Он уже, наверное, рвёт на себе рясу от злости. Но он будет искать нас не там, где мы есть. Он будет искать нас там, где он сам спрятал бы ведьму, если бы был инквизитором. А я — не он.

— И где же он будет искать?

— На дорогах, ведущих в Париж. В монастырях. У его людей — привычка искать там, где светло. А мы с вами пойдём туда, где темно.

— Куда именно?

— В Каталонские горы. Там есть одно место — старая крепость, где когда-то укрывались мои предки. Никто туда не сунется. Даже епископ.

Себастьян покачал головой.

— Вы уверены, что это разумно? Идти в горы, где нет ни дорог, ни людей?

— Зато есть то, что нам нужно, — ответила она. — Там, в развалинах старого аббатства, мой отец спрятал часть записей о розах. Я не знаю, что именно там написано, но если мы сможем их найти — мы узнаем, кто охотится за розами и зачем.

— А если нас опередят?

— Не опередят. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько уверенности, что он поверил ей безоговорочно. — Потому что про это аббатство знаю только я. И больше никто.

Они замолчали, глядя на огонь. В пещере было тихо, только снаружи шумел ветер, да где-то вдалеке кричали птицы.

— Я хочу спросить вас, — сказал Себастьян неожиданно. — Что вы чувствуете, когда касаетесь люде? Боль? Страх? Или то, что они сами боятся чуствовать?

Она подняла на него глза. В них быио то же зелное сняне, то он впервые заметил в злле допроса.

— Всё сразу, — ответила она. — Когда я касаюсь человека, я вижу его прошлое. Лучшие моменты — и худшие. Я вижу, как он родился, как умерли его родители, кого он любил и кого предал. И это иногда бывает невыносимо. Но есть и другая сторона. Я вижу то, что человек хотел бы забыть. И это помогает мне понимать, почему он такой, какой он есть.

— И что вы видете во мне? — оросил он, и глос его дрогнул.

Она молчала долго, так доло, что он уже почувствовал, что ступил за невидимую черту.

— Я вижу мальчика, который потерял мать слишкомрано, — сказала она наконец. — И который так и не смог её отпустить. Я вижу мужчину, который всю жизнь искал отца. И я вижу человека, который боится любви больше, чем смерти.

— Потому что любовь — это единственное, что он не может контролировать, — сказал он, завершая её мысль.

Она кивнула.

— Именно поэтому.

Себастьян сжал в руке медальон, чувствуя, как от него исходит тепло, и вдруг понял, что ему есть, что ответить.

— Может быть, я и боюсь любви, — сказал он. — Но я боюсь её потерять ещё больше.

Она не ответила. Но на её губах появилась та самая улыбка, ради которой, как он вдруг понял, он был готов пойти на любой костёр.

◆ Глава 3. О том, как побег становится началом, а не концом

Мысль — это тень, которую разум отбрасывает на стену небытия.

И чем ярче свет, тем длиннее тень.

Но если ты решил бежать от собственной тени,

знай: тьма всегда настигает тех, кто боится света.

И лишь тот, кто смотрит тьме в лицо,

может увидеть звёзды за её спиной.

Брат Арно стоял в дверях кельи и смотрел на своего наставника с выражением, которое трудно было назвать иначе как «неподдельное замешательство». Себастьян де Монфор — человек, который никогда не нарушал ни одной заповеди, не пропускал ни одной заутрени и не позволял себе даже капли вина во время поста — сейчас сидел на краю кровати и сосредоточенно зашнуровывал высокие дорожные сапоги.

— Отец инквизитор, — осторожно начал Арно, — вы уверены, что это необходимо? Мы можем просто отправить гонца в Тулузу за подкреплением. Или дождаться приезда комиссара из Парижа. Епископ не посмеет…

— Епископ посмеет, — перебил его Себастьян, не поднимая глаз. — И он приедет не один. С ним будет отряд церковной стражи, два инквизитора из Керси и, возможно, сам генеральный прокурор. Я знаю Филиппа де Бофора. Он не из тех, кто прощает поражения.

Арно нервно переступил с ноги на ногу. В свои двадцать лет он был ещё слишком молод для таких разговоров, и его лицо — бледное, с едва заметным пушком над верхней губой — выдавало волнение, которое он тщетно пытался скрыть.

— Но почему вы не хотите просто отдать её, отец? — спросил он, и в голосе его прозвучала искренняя боль. — Она всего лишь ведьма. Таких, как она, по всей Франции сотни. Зачем рисковать своей душой и своей должностью ради одной женщины?

Себастьян наконец поднял глаза. В его взгляде было столько стали, что Арно невольно сделал шаг назад.

— Она не «просто ведьма», брат Арно. Она знает то, что может изменить всё. И если я позволю епископу забрать её, мы никогда не узнаем правды. О тамплиерах, о заговоре, о том, что происходит на самом деле.

— О тамплиерах? — Арно нахмурился. — Но тамплиеры… они же еретики. Их уже арестовали. Завтра, говорят, папа издаст буллу о роспуске ордена.

— Завтра, — повторил Себастьян, и в его голосе прозвучала горькая насмешка. — Да, завтра. Но почему именно завтра? Почему не сегодня, не вчера, не месяц назад? Кто решил, что именно сейчас настал час для их уничтожения?

Арно открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Вместо этого он спросил:

— Вы хотите сказать, что кто-то использует нас как орудие? Что весь этот процесс — заговор?

— Я хочу сказать, что я не знаю, — ответил Себастьян, затягивая последний узел на сапоге. — Но я собираюсь это выяснить. И если это означает, что я должен нарушить свой обет, стать еретиком и бежать с ведьмой — что ж, значит, так тому и быть.

Арно медленно покачал головой, но в его взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Я не понимаю вас, отец, — сказал он. — Но я не буду мешать. И, если понадобится, я солгу. Скажу, что не знаю, куда вы ушли.

Себастьян поднялся, положил руку на плечо своего юного помощника и сжал его — коротко, по-отечески.

— Спасибо, Арно. Если я не вернусь…

— Вы вернётесь, — перебил его Арно, и в голосе его прозвучала твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Вы всегда возвращаетесь. Даже когда вам не следовало бы.

Они обменялись улыбками — неловкими, почти виноватыми, но искренними. А затем Себастьян вышел в коридор и направился к северной башне.

Себастьян отпер дверь камеры и вошёл. Элиана уже стояла посреди комнаты, одетая в длинный тёмный плащ, и держала в руках маленькую суму, туго набитую травами и склянками.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая насмешка, которая сначала раздражала его, а теперь казалась такой знакомой и родной. — Вы всегда предсказуемы, брат Себастьян.

— Не всегда, — ответил он, закрывая дверь. — Иначе я бы не стоял здесь, глядя на ведьму, которую должен был сжечь.

— И всё же вы здесь, — она шагнула к нему и встала так близко, что он слышал её дыхание. — Значит, вы уже сделали свой выбор.

— Я сделал его в ту ночь, когда увидел ваши глаза, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. — В ту ночь, когда вы показали мне правду о моей матери. И о том, кем я должен стать.

Она улыбнулась, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего у него перехватило дыхание.

— А вы, оказывается, умеете быть романтичным, отец инквизитор. Я и не думала, что в вас есть такие задатки.

— Это не романтика, — ответил он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Это элементарная логика. Если я позволю вам умереть, я никогда не узнаю правду. А если я не узнаю правду — я никогда не буду свободен.

Она усмехнулась и наклонила голову набок, разглядывая его так, словно видела впервые.

— Вы очень забавный человек, брат Себастьян. Вы говорите о свободе, но при этом надеваете на себя кандалы ваших же правил. Вы хотите быть честным, но лжёте себе. Вы хотите любить, но боитесь любви.

Она шагнула ближе и положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью лежал медальон.

— И всё же, — прошептала она, — вы здесь. И я здесь. И мы идём вместе. Значит, что-то в нас всё-таки есть общее.

Себастьян накрыл её руку своей и сжал её — не больно, но ощутимо.

— Мы идём вместе, — повторил он. — Но куда?

Она отняла руку и развернулась к узкому окну, за которым клубилась предрассветная мгла.

— В Париж, — ответила она. — Туда, где можно найти ответы. Туда, где ждут те, кто знает правду о тамплиерах.

— Париж, — повторил он, и в голосе его послышалась тревога. — Но это слишком далеко. И слишком опасно. Епископ уже, наверное, послал гонцов во все соседние епархии с описанием нас.

— Ну, — она обернулась и усмехнулась, — если бы мы были обычными беглецами, это было бы проблемой. Но я — ведьма. А вы — инквизитор. У нас есть преимущество.

Она подошла к нему и провела ладонью по его плечу, и там, где касались её пальцы, появилось лёгкое мерцание — словно ткань плаща на миг стала прозрачной, а затем снова обрела плотность.

— Я наложила на нас заклинание, — сказала она. — Пока мы рядом, никто не сможет нас увидеть. По крайней мере, если они не будут смотреть слишком внимательно.

Себастьян почувствовал, как холодок пробежал по спине. Магия — та самая, которую он преследовал, судил и сжигал заживо — теперь касалась его самого. Но, странно, это не вызывало в нём отвращения. Это было… захватывающе.

— Вы всегда так делаете? — спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая хрипотца. — Вводите инквизиторов в грех с помощью чар?

— Только тех, которые этого заслуживают, — ответила она с озорной улыбкой. — А теперь тихо. Кто-то идёт.

В коридоре действительно послышались шаги — тяжёлые, размеренные, принадлежащие человеку, который привык командовать. Себастьян напрягся, готовый в любой момент обнажить меч.

Но шаги затихли за поворотом, и в следующее мгновение в камеру протиснулся брат Арно, запыхавшийся и взволнованный.

— Отец инквизитор, — выдохнул он, — там… там отряд епископа. Они уже у ворот. Человек двадцать, все вооружены. Они говорят, что имеют приказ арестовать вас за пособничество еретикам.

Себастьян и Элиана переглянулись. В её взгляде читалось понимание — она знала, что это произойдёт раньше, чем он предполагал.

— Мы уходим, — сказал он, оборачиваясь к Арно. — Ты сказал им, что я в замке?

— Я сказал, что вы отправились на охоту рано утром и должны вернуться к вечеру, — ответил Арно, и на его лице появилась та самая неловкая улыбка. — Но вряд ли они поверят. Особенно когда увидят пустую камеру ведьмы.

— Тогда нам нужно спешить, — сказала Элиана, и она взяла Себастьяна за руку. — Идёмте. Я знаю потайной ход.

Она выскользнула в коридор так же бесшумно, как кошка, и Себастьян последовал за ней, оставляя Арно в камере одного, с растерянным видом и с медальоном, который он успел снять и вручить помощнику.

— Если я не вернусь, — прошептал он, — передай это моему брату. Если он ещё жив.

Арно сжал медальон в ладони и кивнул.

— Идите, отец. Господь с вами. И с ней тоже.

Элиана вела его по узким, пыльным коридорам, о которых Себастьян даже не подозревал. Они спускались всё ниже, в подземелья, где воздух был тяжёлым и холодным, а стены были покрыты слоем плесени и мха.

— Это старые ходы, — объясняла она, не оборачиваясь. — Их проложили ещё катары, когда строили замок. Они вели к подземным источникам и к выходу из долины. Никто не знает о них, кроме тех, кто хранит их тайну.

— И вы знаете, — сказал он.

— Я знаю всё, что связано с альбигойцами. Это моя кровь. Моя история.

Она остановилась у массивной каменной плиты, которая на первый взгляд казалась частью стены. Элиана провела по ней рукой, и камень сдвинулся, открывая узкий проход, за которым виднелся свет — бледный, утренний, но всё же достаточно яркий, чтобы они могли видеть друг друга.

— Здесь, — сказала она, протягивая ему руку. — Мы почти на свободе.

Он взял её руку и шагнул в проход.

Снаружи было холодно. Небо только начинало светлеть, и по долине стелился туман, делая очертания деревьев размытыми и призрачными. Себастьян оглянулся на замок, который возвышался на холме, словно каменный страж, готовый обрушить на них свою ярость.

— Мы не можем пойти пешком, — сказал он. — Лошади в конюшне, но их могут охранять.

Элиана усмехнулась и показала на невысокий холм, у подножия которого стоял деревянный сарай, почти скрытый зарослями орешника.

— Там есть лошади. Я позаботилась об этом заранее.

— Как вы могли?

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько озорства, что он невольно улыбнулся в ответ.

— Я ведьма, брат Себастьян. Мы всегда предусматриваем запасные варианты.

Через час они уже ехали по горной тропе, оставив замок далеко позади. Утренний свет медленно разгонял туман, и мир вокруг обретал чёткость и ясность — как если бы сама природа соглашалась с их решением бежать.

— Куда мы направляемся? — спросил он, когда они остановились у небольшого ручья, чтобы напоить коней.

— В одно место, где нас не будут искать, — ответила она, спешиваясь. — Там, где живёт человек, который знает тамплиеров. Он сможет помочь нам найти вашего отца.

Себастьян опустился на землю рядом с ней, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

— Вы уверены, что мы сможем доверять ему?

— Я доверяю ему, — ответила она, и в её голосе послышалась твёрдость. — Он — мой брат. Мой настоящий брат. Тот, кто спас мне жизнь, когда я была маленькой.

Она подняла на него взгляд, и в нём была уязвимость, которую он не видел в ней раньше.

— Вы не должны бояться, брат Себастьян. Мы вместе. И мы обязательно найдём правду. Какой бы она ни была.

Он протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, словно боялся, что она растворится в воздухе.

— Я не боюсь, — сказал он. — Я просто… не привык доверять. Никому. Даже себе.

— Это пройдёт, — ответила она, и её улыбка была тёплой, как солнечный свет. — Всё пройдёт. Но сначала нам нужно добраться до её источника.

Она поднялась и протянула ему руку.

— Вставайте, брат Себастьян. Путь будет долгим. Но мы успеем.

Он взял её руку и поднялся, чувствуя, как в груди разливается тепло, не имеющее ничего общего с утренним солнцем.

Они снова сели на коней и двинулись дальше, вниз по тропе, в сторону долины, где их ждали новые тайны, новые опасности — и, возможно, спасение.

Но никто из них не знал, что в тот же самый момент, в небе над Пиренеями, появилась стая чёрных птиц, описавшая круг над их головами.

Элиана подняла голову и на мгновение остановилась.

— Что это? — спросил Себастьян, заметив её тревожный взгляд.

Она не ответила. Она просто смотрела на птиц, кружащих над ними, и в её глазах мелькнула тень страха, которую она не могла скрыть.

— Они следят за нами, — сказала она наконец. — Епископ знает, что мы ушли. И он не даст нам уйти далеко.

Себастьян пришпорил коня, и Гром рванул вперёд, словно чувствуя тревогу своего хозяина.

— Тогда нам нужно успеть, — крикнул он через плечо. — Держитесь за мной, и мы уйдём от них.

Элиана поскакала следом, и ветер развевал её волосы, как знамя.

Они мчались по горной тропе, оставляя за собой пыль и прошлое, и в этом бегстве было столько же отчаяния, сколько и надежды.

Потому что они знали: то, что ждало их впереди, стоило того, чтобы рискнуть всем.

Даже жизнью.

К полудню дорога вывела их к перевалу, откуда открывался вид на долину, залитую солнцем. Внизу, у изгиба реки, виднелась деревня — несколько десятков домов, церковь, мельница. Обычная, ничем не примечательная деревушка, каких по Лангедоку сотни.

— Здесь мы можем передохнуть, — сказала Элиана, останавливая лошадь. — У меня здесь есть знакомая. Она держит постоялый двор и не задаёт лишних вопросов.

— Не задаёт вопросов? — переспросил Себастьян с сомнением.

— Ей шестьдесят лет, — ответила Элиана с улыбкой. — В её возрасте перестаёшь интересоваться чужими грехами. Особенно если за них хорошо платят золотом.

Они спустились в деревню и остановились у низкого каменного дома с вывеской, на которой было изображено что-то, отдалённо напоминающее гуся. Хозяйка — дородная женщина с лицом, изборождённым морщинами, и руками, привыкшими к тесту и кастрюлям, — встретила их без особого удивления, только хмыкнула, увидев Элиану в мужском плаще.

— Опять ты, — сказала она. — Привела очередного "паломника"?

— Он не паломник, тётя Мари, — ответила Элиана, входя в дом. — Он мой спутник. Ему нужны комната, горячая вода и ужин. И ни одного вопроса.