Опер Сомов: Чужая смена

Виктор Ильич ничего не спросил. Он посмотрел на лужу у ноги Сычёва, на пустую бутылку, на насыпь за гаражами — не торопясь, как смотрят на чужой двор, в котором ничего не собираются менять, — и это заняло столько времени, сколько нужно было Сычёву, чтобы решить, продолжать ли. Тот решил.

— У меня дочка замуж выходила. В марте. Я всё, что было, туда отправил — это ж свадьба, по-деревенски, на три дня. И Лёне — не дал. Не то что не дал, а — сказал: Лёнь, потом. Он сказал: ладно. Он всегда говорит «ладно». А через неделю Толя пришёл. Сам.

— Сюда?

— В комнату. Вечером. Сел на Лёнину койку — не на мою, на Лёнину, — и говорит: Данилыч, я тебя уважаю. Мне за тебя перед людьми неудобно. Люди платят, а ты как барин. — Сычёв сказал это чужим голосом — ровным, свойским, с улыбочкой, — и было слышно, что этот голос он с марта носит в себе, как занозу. — А потом говорит: крановщиков, Данилыч, в городе на каждом заводе, а койка у тебя одна, и у меня в цеху слово. И Лёне: ты ему объясни. И ушёл. Рукой мне по плечу — и ушёл.

— А Лёня?

— А Лёня два дня со мной не разговаривал. Не потому что злился. — Сычёв поднял бутылку, посмотрел, что она пустая, и опять поставил. — Стыдно ему было. А на третий день сел ко мне на койку — вот как вы сейчас — и объяснил.

— Что объяснил?

— Что бывает. — Сычёв посмотрел на Виктора Ильича так, будто тот должен был сам знать. — А через день у меня бритва из тумбочки ушла. «Харьков», электрическая. Я её в Москве покупал. И я заплатил. И бритва вернулась — через день, в тумбочку, как не уходила. Вот и всё, что бывает. Это не Лёня взял. Лёня в жизни чужого не возьмёт. Это Генка. А Генку к Лёне Толя приставил — чтоб Лёня не жалел никого. Это я так думаю. Я не видел.

— А Толя что может? — спросил Виктор Ильич. — По правде. Уволить?

— Ничего он не может. — Сычёв сказал это быстро и зло — и понял, что это правда, и от этого стало не легче, а хуже. — Он может Генку прислать. И таких, как вчера. Всё. Больше он ничего не может, а больше и не надо.

Он встал. Ватник на нём был расстёгнут, и под ним майка, и он вдруг застегнул его на все пуговицы — как Славик вчера свою рубаху, — потому что руками надо было что-то сделать.

— Я писать ничего не буду.

— Я и не прошу. — Виктор Ильич показал ему обе руки, пустые. — У меня и карандаша нет.

— Вы Лёню не трогайте, — сказал Сычёв. Не Виктору Ильичу — мне, потому что я стоял и молчал, а молчащим говорят главное. — Он не тот. Он не тот сборщик. Вы на него посмотрите — он же ходит, как за гробом.

И пошёл через двор с бутылкой, в галошах по лужам, к крыльцу, и на крыльце разминулся с человеком, который выходил, — худым, в куртке не по плечам, с авоськой в руке, — и они не поздоровались. Просто разошлись, как расходятся люди, живущие в одной комнате.

— Иди, — сказал Виктор Ильич. — Я тут посижу. Скамейка удобная.

Кочетов увидел меня, когда я был уже на середине двора. Он остановился на нижней ступени — авоська в руке, кепка на голове, — и посмотрел на меня, потом за меня, на гаражи, где сидел Виктор Ильич, потом на калитку, за которой стоял уазик. Он ничего не спросил. Лицо у него было то же, что вчера у плиты: человек дождался.

— Кочетов? Сомов, уголовный розыск.

— Знаю. — Голос ровный, негромкий. — Мне Тихоновна вчера сказала, что вы придёте. Забирать?

— За что?

— Вам виднее.

Дверь за его спиной открылась, и на крыльцо вышла Раиса Семёновна — со шваброй, в том же пальто поверх халата, только без бигудей, — и сказала мне, как продолжают вчерашний разговор:

— Вот он. Кочетов. Я вам говорила.

— Говорили, Раиса Семёновна. Я слышал. — Я посмотрел вверх. В двух окнах второго этажа стояли люди — не те, что вчера, но стояли так же. — Кочетов, ты до смены ел?

— Что?

— Ел до смены? Столовая у вас где?

— На углу. — Он не понимал. — Рабочая.

— Пойдём, покажешь. Я с семи на ногах.

Он посмотрел на Раису Семёновну, на окна, на авоську у себя в руке — там был пустой бидон — и пошёл со мной к калитке. Не потому что хотел. Потому что выбирать было из этого и из крыльца, а на крыльце стояла комендантша со шваброй.

На улице он сказал:

— Зачем столовая? Спрашивайте здесь.

— Здесь окна.

Он поднял голову. Окна были: весь торец общежития, три этажа, и стоит ли кто за занавесками — неважно, когда живёшь под ними восемь лет. Он опустил голову и пошёл рядом, чуть впереди, показывая дорогу, и авоська с бидоном стукала его по ноге.

— Давно в литейке?

— Восемь лет. Формовщик.

— Хороший?

— Не жалуются.

— У Кострова?

— У Кострова. — Он сказал это без паузы, потому что это было не признание, а справка: мы все у него, сказал Гурьев, и Кочетов, конечно, знал, что Гурьев это сказал. — Все у Кострова. Вам же сказали.

— Сказали. Гурьев сказал: Лёне. А Лёня кому — не сказал. Я тебя не об этом спрашиваю. Кому — я знаю. Я спрашиваю: почему ты.

Он остановился. Мы стояли посреди мокрого тротуара, на Литейной, под голым тополем, и мимо шла женщина с сумкой, и он подождал, пока она пройдёт.

— Потому что мне дадут, — сказал он. — Меня тут знают. Я восемь лет. Я Гурьеву в прошлом году койку у коменданта отстоял, когда его хотели на третий этаж, к молодым. Я Славику после армии место в комнате — Славик мне в ноги не кланялся, но помнит. Толя так и сказал: тебе, Лёня, дадут. А Генке не дадут. Генке в морду дадут — и правильно. А тебе дадут, потому что ты хороший. — Он посмотрел на бидон. — Вот и всё «почему». Потому что хороший.