Босс из Сеула. Трудности перевода

– Ты слишком эмоционально на него реагируешь, Лен, – тянет она с ехидной улыбочкой. – Уж не влюбилась ли?

– Да иди ты! – я краснею так, что, наверное, уши пылают, и отвожу взгляд в сторону, будто там, за стеклом витрины, прячется спасение. – Вот еще. Пошел он.

Но Аня не отстанет. Она подается вперед, голос становится тише, но от этого только опаснее.

– Слушай, ты так злишься, будто между вами правда что‑то было. – Она замолкает, смотрит на меня, и до нее вдруг доходит. Глаза округляются, рот приоткрывается. – Лена… Да ну, серьезно? Между вами что‑то было?!

Я сжимаю кулаки под столом, ногти впиваются в ладони – старая привычка, чтобы не сорваться. Хочется закричать: «Да, было! И это был самый лучший секс в моей жизни, а потом он просто ушел, будто ничего и не было!». Но вместо этого я цежу сквозь зубы:

– Не хочу говорить об этом. И не потому, что стыдно. А потому, что больше все равно ничего не будет. Точка.

Аня молчит секунду, потом медленно кивает, будто переваривает. А потом вдруг усмехается.

– Не зарекайся, – шепчет она и наклоняется ближе, понижая голос до заговорщицкого шепота. – Я видела, как он на тебя смотрит. Не как на секретаршу, или переводчицу. А как… будто ты единственная женщина в офисе.

Внутри что‑то дергается – то ли надежда, то ли страх. Я резко качаю головой, будто могу этим стряхнуть ее слова.

– Ерунда какая, тебе кажется, – говорю жестко. – Он привык получать все, что хочет. А когда не получается – делает вид, что и не хотел. У него даже личная жизнь распланирована, Ань. Для него я – просто досадная помеха, которая не вписалась в устав.

Она хочет что‑то сказать, но я поднимаю руку, останавливая ее.

– Мне пора, – выдыхаю, достаю кошелек, кидаю на стол пару купюр, не глядя, хватит ли. – Если я опоздаю, этот гад опять будет выговаривать мне про правила и устав.

Аня вздыхает, но не спорит. Видит, что я и так на взводе.

– Ладно. Но ты знаешь, где меня найти, если вдруг захочешь выговориться.

Я киваю, натягиваю пальто, выхожу на улицу. Ветер бьет в лицо, пытается остудить меня, но не помогает. В груди все равно горит от злости, от обиды, от того, как предательски дрожит голос, когда я пытаюсь сделать вид, что мне все равно.

Глава 6

По дороге обратно к офису я стараюсь не думать о том, что ждет меня за дверью кабинета Сон Хо. Стараюсь не вспоминать, как его голос звучал в темноте отеля – низкий, бархатный, сводящий с ума. Но чем ближе подхожу к зданию, тем громче в голове звучит его «Здесь все будет по моим правилам».

Я останавливаюсь у стеклянных дверей, делаю глубокий вдох, выпрямляю спину. Маска невозмутимости ложится на лицо, как вторая кожа.

«Да хрен тебе, Сон Хо, – шепчу себе. – Еще посмотрим, кто кого».

Двери разъезжаются, впуская меня обратно в мир стекла, металла и офисной суеты. И в тот момент, когда я переступаю порог, я чувствую на себе взгляд – тяжелый, пристальный, будто мужчина ждал этого мгновения.

Сон Хо стоит у лифта, в идеально сидящем костюме, с этой своей непроницаемой маской. Но в глазах что‑то мелькает при виде меня. И это отнюдь не безразличие, а что‑то горячее, темное, будто искра, которую он изо всех сил пытается задуть.

Наши взгляды встречаются на секунду, не дольше. Но этого хватает, чтобы воздух между нами снова начал искрить. Он чуть наклоняет, и мне мерещится усмешка.

– Елена, – произносит он, и мое имя на его языке звучит так порочно, что по телу пробегает ток. – Ты опоздала на три минуты.

Я делаю шаг вперед, смотрю прямо ему в глаза, хотя внутри все трясется.

– Простите, саджанним, – говорю спокойно, но в этом спокойствии столько напряжения, что оно звенит, как натянутая струна. – Больше не повторится.

Уголок его губ чуть дергается – не улыбка, нет. Скорее, признание этой невидимой битвы между нами.

– Хорошо, – кивает он и заходит в лифт. – Тогда идем. У нас много работы.

Я захожу следом, двери закрываются, отрезая меня от улицы, от Ани, от той короткой передышки, которая казалась спасением. Лифт плавно ползет вверх, и с каждым этажом воздух становится все гуще и тяжелее.

Сон Хо стоит рядом, не касаясь меня, но я чувствую его – жар его тела, запах дорогого одеколона и чего‑то мужского, звериного, что сводило меня с ума в отеле.

И вдруг он поворачивается ко мне резко, так, что я вздрагиваю.

– И еще, Елена, – говорит он тихо, почти шепотом, но в этом шепоте столько властности, что у меня подгибаются колени. – Когда мы одни – никаких «саджанним». Я хочу слышать свое имя. Хочу слышать, как ты его произносишь.

Двери распахиваются, и он выходит первым, не оглядываясь. А я стою, прижимаясь спиной к стене лифта, и чувствую, как горят щеки, как бешено колотится сердце.

«Проклятье, – думаю я, выходя вслед за ним. – И что это было? Он что, издевается?! Вот же козел!».

Что ж, буду играть по его правилам – ровно до тех пор, пока не придумаю свои.

***

Утро начинается с того, что я роняю папку с документами прямо у двери кабинета Сон Хо. Листы разлетаются по полу, как испуганные птицы, и я чертыхаюсь сквозь зубы, бросаясь собирать их. В этот момент дверь распахивается, и на пороге возникает босс, высокий, собранный, в идеально отутюженном костюме, будто и не было вчерашней искры в лифте.

– Опять спектакль устроила? – холодно спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. – Или ты действительно не можешь справиться с простой папкой?

Я выпрямляюсь, сжимаю листы в кулаке так, что бумага мнется, и смотрю ему прямо в глаза, хотя внутри все кипит.

– Простите, саджанним, – выдавливаю, вкладывая в слово ровно столько яда, чтобы он почувствовал, но не мог придраться. – Больше не повторится.

Он чуть щурится, будто пытается прочесть меня, и вдруг делает шаг в сторону, освобождая проход.

– Заходи, – бросает коротко. – Сегодня будет тяжелый день.

И только тут я замечаю, как напряжены его плечи. Как едва заметно дергается мышца у виска – тот самый шрам, который я запомнила еще в отеле. Он не просто собран – он натянут, как струна. И это настораживает.

– Что-то случилось? – спрашиваю, прежде чем успеваю прикусить язык.

Сон Хо замирает, будто не ожидал вопроса. Потом медленно качает головой.

– Ничего, – отрезает он. – Просто… сегодня приезжают проверяющие из Сеула.

Слово «проверяющие» повисает в воздухе, как грозовая туча. Я сглатываю.

– И что? – стараюсь говорить небрежно, несмотря на накатившую тревогу. – Вы же босс.

Он усмехается – криво, без веселья.

– Босс здесь, – произносит он, обводя рукой кабинет, – а там, – он кивает куда-то в сторону, будто за тысячи километров, – там я сын. И сын должен оправдывать надежды отца.

В этот момент я впервые вижу в нем не ледяного наследника империи, а человека, которому приходится тяжело. И от этого моя злость на секунду пропадает.

– Ясно, – шепчу я, опуская глаза. – Тогда… я буду рядом. Как переводчик.

Он смотрит на меня пристально, будто взвешивает каждое слово. Потом кивает.

– Хорошо.

Глава 7

Проверяющие входят в офис, как к себе домой. Трое мужчин в строгих костюмах, с лицами, будто высеченными из гранита. Главный у них Пак Мин Ёль, и его взгляд скользит по сотрудникам, как рентген, выцепляя каждую деталь: кто слишком долго пьет кофе, кто смеется громко, кто болтает вместо работы.

Я иду рядом с Сон Хо, стараясь держаться ровно, не сутулиться, не выдавать, как у меня дрожат пальцы. Он шагает уверенно, но я чувствую, как под этой уверенностью прячется напряжение – оно вибрирует в воздухе, передаваясь мне.

– Господин Ким, – голос Мин Ёля звучит сухо, как треск ломающейся ветки. – Мы хотели бы осмотреть отдел продаж. И заодно оценить… дисциплину коллектива. Почему никто не поклонился нам?

Сон Хо чуть замедляет шаг, но не останавливается.

– Отдел продаж находится на третьем этаже, – отвечает он спокойно, но я слышу, как в голосе проскальзывает металл. – И у нас здесь, в России, принято не кланяться начальству, а работать.

Мин Ёль останавливается, поворачивается к нему, и в его взгляде столько высокомерия, что мне хочется вцепиться ему в лицо.

– Работать – это когда люди не тратят время на болтовню, –цедит он, кивая на группу сотрудников у кофемашины. – Когда они не устраивают перерывы каждые полчаса. Когда они помнят, кто перед ними.

Сон Хо делает шаг вперед, и в этот момент он снова становится тем самым мужчиной, который руководит огромной компанией. Уверенным, собранным, невозмутимым.

– Они помнят, – холодно отвечает он. – И они работают. Здесь другие порядки, господин Пак. Россия – не Корея, не забывайте об этом.

Мин Ёль усмехается, и эта усмешка мне не нравится.

– Тогда, господин Ким, – тянет он, – я доложу вашему отцу, что вы позволяете коллективу расслабляться. Что вы… теряете хватку.

Воздух становится густым, тяжелым, как перед грозой. Сон Хо не моргает, не отводит взгляда. Но я вижу, как сжимаются его кулаки – едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он на грани.

И тут я делаю то, чего не должна была. То, что может стоить мне работы.

– Простите, господин Пак, – говорю я, вклиниваясь в разговор, хотя никто не давал мне слова. – Но, возможно, вы не учитываете специфику рынка. Здесь, в России, люди работают эффективнее, когда у них есть короткие перерывы. Это не лень – это способ сохранять концентрацию.

Взгляды присутствующих тут же обращаются на меня, и я нервно сглатываю, жалея, что открыла рот. Мин Ёль же смотрит так, будто я только что оскорбила его предков, и его лицо темнеет.

– Кто вы такая, чтобы вмешиваться? – шипит он. – Секретарша? Переводчик? Не смейте лезть в дела, которые вас не касаются!

Сон Хо резко поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу предупреждение.

– Елена, – произносит он тихо, но так, что у меня по спине бегут мурашки. – Достаточно.

Но Мин Ёль не дает ему закончить.

– Осадите свою сотрудницу, господин Ким, – цедит он. – Иначе я буду вынужден отметить в отчете не только низкую дисциплину, но и… неуставные отношения.

Последнее слово повисает в воздухе, тяжелое, как гиря. Я краснею, опускаю глаза, чувствуя, как горят щеки. Сон Хо замирает – на секунду, не дольше. А потом поворачивается к Мин Ёлю, и в его голосе столько льда, что можно заморозить океан.

– Если вы будете придираться к каждому слову, господин Пак, – говорит он спокойно, но в этом спокойствии столько угрозы, что даже я вздрагиваю, – то я сам поговорю с отцом. И расскажу ему, как вы пытаетесь подорвать мой авторитет, вместо того чтобы помочь.

Мин Ёль бледнеет. Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Россия вас испортила, господин Ким, – шипит он, отступая на шаг. – Вы забываете, кто вы есть.

Сон Хо не отвечает. Просто смотрит на него мрачно, пока Мин Ёль не отводит глаза.

– Мы продолжим осмотр, – говорит Сон Хо, снова становясь тем самым холодным, безупречным боссом. – Елена, идемте.

Я киваю, стараясь не смотреть на Мин Ёля, и иду за Сон Хо, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он вдруг останавливается и поворачивается ко мне.

– Зачем вы это сделали? – спрашивает он тихо, почти шепотом. – Вы могли все испортить.

Я поднимаю на него глаза, и в этот раз не прячу эмоций.

– Потому что это было несправедливо. И… потому что вы не заслужили этого.

Он смотрит на меня так, будто пытается прочитать каждую мысль, а после кивает.

– Спасибо, – произносит он неожиданно тепло.

И от этого слова у меня внутри что-то переворачивается.

Остаток дня тянется, как резина. Мы ходим по отделам, я перевожу, стараюсь не смотреть на Сон Хо, но чувствую его взгляд – то холодный, то обжигающий. То он стоит рядом, будто защищая, то отходит, превращаясь в ледяную статую.

К вечеру я сижу за своим столом, чувствуя, как гудят ноги, а в голове гудит от напряжения. Сон Хо выходит из переговорной, и его лицо усталое, но спокойное. Он подходит к моему столу, останавливается, будто не знает, что сказать.

– Вы хорошо справились, – произносит наконец. – Без вас было бы… сложнее.

Я усмехаюсь, стараясь вернуть привычную язвительность.

– Рада, что пригодилась, саджанним, – тяну слово, но теперь в нем нет яда.

Он морщится, будто слово режет ему слух.

– Я просил… – начинает он, но замолкает, качает головой. – Неважно.

– Нет, – вдруг говорю я, не давая ему уйти. – Вы ведь просили называть вас по имени, когда мы одни.

Он замирает, смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то – не раздражение, не злость, а… облегчение?

– Хорошо, – кивает он. – Спасибо.

Я хочу сказать что-то язвительное, вернуть привычную дистанцию, но слова застревают в горле. Вместо этого я просто киваю.

– До завтра, Сон Хо, – говорю тихо.

Он чуть улыбается впервые за день, и эта улыбка такая редкая, такая настоящая, что у меня перехватывает дыхание.

– До завтра, Елена, – отвечает он и уходит, оставляя меня одну с мыслью, что, возможно, я начинаю видеть его настоящего. И что это пугает меня даже больше, чем его ледяная маска.

Глава 8

Я стою у окна в коридоре, глядя вниз, на город, который никогда не засыпает. Огни сливаются в размытые пятна, будто кто‑то размазал по стеклу краску. В руке у меня телефон, а на экране горит имя отца. Один этот вызов способен выжечь из меня всю уверенность, всю ту броню, которую я так старательно наращивал годами.

Он думал, что отправляет меня в Россию в качестве урока. А я сам мечтал сбежать от него, чтобы хоть на время избавиться от его контроля. Но он меня и тут достал.

– Слушаю, отец, – говорю ровно, не позволяя голосу дрогнуть.

Здесь, в этом здании я – босс. Но на том конце провода – человек, перед которым я до сих пор невольно выпрямляю спину, будто стою по стойке смирно.

– Я получил отчеты о проверке, – голос отца режет, как лезвие. – Пак Мин Ёль прислал мне полный доклад. Ты распустил людей. Они болтают, пьют кофе, смеются, будто пришли не работать, а отдыхать. В Корее за такое лишали премий. А ты позволяешь им это!

Я сжимаю телефон так, что пластик едва не трещит. Хочется рявкнуть: «Мы не в Корее!» – но я глотаю эти слова. Отец не любит пререканий. Слабость он чувствует за километр, как хищник – кровь.

– Здесь другие реалии, отец, – произношу сдержанно, подбирая слова, будто ступаю по битому стеклу. – Если я начну давить так, как принято у нас, люди уйдут. Рынок здесь жесткий.

– Рынок жесткий, – повторяет он с насмешливой интонацией, от которой у меня сводит скулы. – А ты мягкий. Ты должен показать, кто здесь хозяин. Если прибыль по итогам года не превысит прошлогоднюю, филиал закроют, а ты вернешься в Сеул. Нам не нужна убыточная кампания. Ты здесь не для того, чтобы учиться быть добрым. Ты здесь, чтобы доказать, что достоин наследства.

В груди что‑то сжимается – не страх, нет. Скорее, усталость. Тяжелая, свинцовая, которая давит на плечи, заставляя их опускаться, хоть я и держу спину прямо.

– Я понимаю, – отвечаю спокойно. – Я все исправлю.

Отец делает паузу нарочно, чтобы я поерзал на месте, как мальчишка, которого отчитывают за разбитую вазу.

– И еще, – продолжает он, и в этом «еще» столько яда, что я заранее знаю: сейчас будет удар под дых. – Твой секретарь. Елена. Мин Ёль пишет, что она непочтительна. Дерзит, вмешивается в разговоры, не знает своего места.

Я стискиваю зубы. Перед глазами встает ее лицо – то, каким оно было сегодня: бледное, но упрямое, когда она вступилась за меня перед Мин Ёлем. В тот момент я хотел одновременно встряхнуть ее и прижать к себе, чтобы никто больше не посмел на нее так смотреть.

– Она отличный переводчик, – отвечаю холодно, не позволяя себе ни тени чувств. – Знает язык, понимает специфику рынка. Без нее я теряю половину эффективности.

– Эффективность, – фыркает отец. – Мин Ёль также пишет, что у тебя к ней… симпатия. Что ты позволяешь ей слишком многое.

Слово «симпатия» в его устах звучит как обвинение. Я чувствую, как внутри поднимается горячая волна злости, но гашу ее, заталкиваю глубоко внутрь. Нельзя показывать эмоции. Нельзя.

– Мин Ёлю показалось, – отвечаю ровно. – У меня нет времени на… личное. Только работа.

– Хорошо, если показалось, – холодно произносит отец, и я слышу в его голосе недоверие. – Но запомни: ты можешь спать с кем угодно, но всерьез с русскими девушками не связывайся. У тебя есть обязательства. Тебя ждет дочь господина Ли – выгодная партия, важная для семьи. Ты не имеешь права все испортить из‑за минутной слабости.

Перед глазами мелькает лицо Елены – ее дерзкая усмешка, когда она тянет это «саджанним», вкладывая в слово столько яда, что у меня дергается челюсть. И тут же следом ее взгляд сегодня: благодарный, чуть растерянный, когда я не дал Мин Ёлю ее растоптать.

«Минутная слабость», – повторяю про себя, как приговор.

– Я помню о своих обязательствах, – говорю глухо. – И не собираюсь их нарушать.

Отец еще что‑то говорит – про дедлайны, про отчеты, про то, что за мной будут следить, но я его не слушаю. Слова сливаются в монотонный гул, как шум дождя по крыше. В голове только одна мысль: теперь придется отдалиться от Елены. Сделать так, чтобы она снова смотрела на меня с ненавистью, а не с этой странной смесью благодарности и уязвимости. Так будет безопаснее для нее. Для меня. Для всего, что стоит за моей спиной.

– Да, отец, – киваю в пустоту, хотя он не видит. – Все будет сделано.

Он наконец замолкает, и в трубке повисает тяжелая пауза – та самая, после которой обычно следует последнее, самое жесткое слово.

– Лучше уволь ее, – произносит он спокойно, будто речь идет о сломанной ручке, а не о человеке. – Найди кого‑то более… сдержанного.

– Нет, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Тишина на том конце становится звенящей. Я почти вижу, как отец выпрямляется в своем кабинете, как темнеет его лицо.

– Что ты сказал? – переспрашивает он тихо, и от этого становится страшнее, чем от крика.

Я делаю глубокий вдох. И впервые за долгие годы иду против воли отца.

– Елена остается, – говорю четко, разделяя слова, как удары молота. – Она профессионал. И она мне нужна, как сотрудник.

В трубке повисает еще одна пауза, длинная и тягучая. Я жду, что сейчас на меня обрушится шквал гнева, что он напомнит мне, кто здесь главный. Но вместо этого отец сухо хмыкает.

– Смотри, Сон Хо, – произносит он наконец. – Не дай эмоциям затуманить разум. Наследник чеболя не должен позволять себе слабости.

– Я не позволю, – отвечаю, хотя внутри все кипит.

– Тогда действуй. Жду результатов.

Связь обрывается. Экран гаснет, и я остаюсь один на один с тишиной кабинета. Кладу телефон на стол, провожу ладонью по лицу, будто пытаюсь стереть с него усталость.

Поднимаю голову, смотрю на дверь кабинета, за которой где‑то там, в полумраке опустевшего офиса, меня ждет Елена. Знаю, что она задерживается, и все еще там – пусть правила и не для нее, но работу она выполняет на отлично, даже ценой собственного времени.

Я делаю шаг к двери, но останавливаюсь. Сжимаю кулаки, скрежещу зубами.

«Нельзя», – шепчет внутри голос, который звучит точь‑в‑точь как отцовский.

Разворачиваюсь, иду к переговорной, достаю папку с отчетами – тяжелые, набитые цифрами, которые сегодня кажутся мне приговором. Подхожу к столу, сажусь, включаю лампу. Свет падает на бумаги желтым пятном, выхватывая из темноты сухие строчки.

А в голове крутится ее имя. Елена. Как она произносит мое – «Сон Хо» – то с насмешкой, то почти шепотом, будто пробует на вкус.

Я усмехаюсь горько. Все, с завтрашнего дня сменю кабинет, на тот, где есть приемная. Чтобы не видеть ее каждую минуту.

«Теперь ты будешь меня ненавидеть, – думаю, глядя на цифры, которые расплываются перед глазами. – И это к лучшему. Пусть лучше ненависть, чем то, что я не имею права себе позволить».

Глава 9

Новый день начинается с того, что я захожу в офис на цыпочках, с кофе в одной руке и папкой в другой, готовая к очередной битве. Да, вчера Сон Хо защитил меня от своих соотечественников, но это ничего не значит. Между нами все так же искрит, словно сейчас взорвется.

Но битва не случается. Вместо нее меня встречает ледяная тишина.

Сон Хо сидит за столом, не поднимает головы, будто я просто тень, невидимка.

Даже бровью не повел, будто не слышит.

– Доброе утро, – говорю чуть громче, чем нужно, гадая, что это с ним. – Ваш кофе. Черный, без сахара. Как вы любите.

Босс кивает, не глядя, берет чашку, делает глоток. И снова смотрит в бумаги. Ни «спасибо», ни взгляда, ни намека на то, что между нами вообще что‑то было.

Я смотрю на него пристально, начиная закипать. Да что тут происходит?

– Есть какие‑то срочные поручения? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Или мне заняться отчетами по продажам?

– Займитесь, Елена, – коротко бросает он, произнеся мое имя так официально, что мне не по себе. – И еще: сегодня придет сотрудник из логистики. Принесет отчеты – просмотрите их и вбейте в базу. Мне нужны цифры.

Я киваю, делаю вид, что все нормально. А сама чувствую, как внутри все горит от обиды. Вчера он хоть злился, смотрел на меня так, что подгибались колени. А сегодня в его взгляде пустота. Будто я для него просто функция. Секретарь. Переводчик. Никто.

«Ладно, – думаю, стискивая зубы. – Посмотрим, насколько тебя хватит».

Игорь из отдела логистики приходит ровно в десять. Я его знаю, и мы часто общаемся. Он шумный, улыбчивый, с этой вечной привычкой хлопать по плечу. Парень всегда мне нравился – легкий, без заморочек, с ним можно просто посмеяться и забыть про все проблемы. И сейчас слегка неудобно, что я решила использовать его.

– Ленка! – радостно восклицает он, врываясь в кабинет, будто это не офис, а бар. – Привет! Слушай, у меня тут такая история…

Я улыбаюсь искренне, впервые за утро. И специально делаю это чуть теплее, чем нужно, словно мы с ним больше, чем друзья. Наклоняюсь к нему, словно мы обсуждаем что‑то очень личное, смеюсь над его шуткой громко, нарочито.

Украдкой кошусь на Сон Хо и вижу, как он поднимает голову и смотрит на нас. Холодно, отстраненно, но смотрит.

Но ничего более. Ни слова, ни намека на ревность. Просто кивает Игорю, задает пару вопросов, сухих, деловых, и снова утыкается в экран.

Внутри что‑то неприятно сжимается, и настроение падает на ноль. Я выпрямляюсь, отодвигаюсь от Игоря, делаю вид, что проверяю записи.

«Да пошел ты, – шепчу про себя, стискивая ручку в пальцах так, что она трещит. – Если тебе плевать – мне тем более».

Но в груди все равно больно. И эта боль злит меня еще больше.

***

Вечером офис преображается. Конференц-зал украшают шарами, курьеры тащат коробки с закусками, а в переговорной уже ставят микрофоны и подключают караоке. Все в предвкушении корпоратива в честь нового директора, устроенного по корейской традиции, с песнями, соджу и обязательными тостами.

Я стою у стены, наблюдаю, как люди смеются, чокаются пластиковыми стаканчиками, поют что‑то веселое, и чувствую себя чужой. Все такие довольные, халявная выпивка льется рекой, и первые парочки выползают на импровизированный танцпол. А у меня желание сбежать отсюда, но нельзя. Неуважение, подрыв корпоративного духа, и все такое. А еще не хочу, чтобы Сон Хо решил, будто я сдалась.

Ко мне подходит Анька, сует в руку стаканчик с соджу.

– Пей, – шепчет она. – А то сидишь с таким кислым видом, будто на похоронах.

Я морщусь, но делаю глоток. Острый, обжигающий вкус растекается по горлу, и на секунду становится легче.

– Ты видела, как он на тебя смотрит? – Аня кивает в сторону стола, во главе которого с прямой, как код спиной, сидит наш босс.

– Никак, – отрезаю я, стиснув зубы. – Он вообще на меня не смотрит.

Она хочет что‑то сказать, но тут раздается голос Сергея Петровича:

– А теперь – песня от нашего нового гендиректора! Господин Ким, просим!

Музыка стихает, танцоры замирают, и все оборачиваются на сцену. Сон Хо стоит у микрофона, непривычно расслабленный, даже пара пуговиц на рубашке вопреки обычаю расстегнуты, будто он пытается так хоть немного сбросить напряжение и влиться в коллектив. Он смотрит в зал, и его взгляд скользит по лицам, и на мгновение задерживается на мне.

Сердце дает сбой, я замираю, глядя на него, но он тут же отводит глаза, повернувшись к экрану.

Сон Хо начинает петь на корейском, низким, бархатным голосом, от которого у меня до сих пор подгибаются колени. Песня грустная, тягучая, про разлуку и тоску, и я чувствую, как по коже бегут мурашки.

Все хлопают ему, хотя кроме меня никто не понимает ни слова, а я дышу часто, глядя только на него. И он тоже смотрит сквозь толпу, будто кроме меня здесь никого нет. Смотрит так своими темными, как бездна, глазами, что меня бросает в жар.