Босс из Сеула. Трудности перевода

Лив Вьен

Босс из Сеула. Трудности перевода

Глава 1

Я лежу, прижавшись щекой к смятой простыне, и чувствую, как по коже все еще бегут мурашки от того, что сейчас было. В комнате пахнет нами: душно, остро, по-звериному. На тумбочке мигает экран телефона, за окном шумит город, будто ничего и не случилось. А у меня внутри все горит и плавится.

Ун Сон слезает с меня, тяжело дышит, откидывается на подушку. На секунду закрывает глаза, будто пытается удержать этот миг, а потом выдыхает – и его «Боже, как хорошо» по-корейски звучит резко, горячо, как признание, которого я не ждала.

Я поворачиваюсь к нему, смотрю на его профиль – жесткий, красивый, чужой и в то же время до боли знакомый, будто я знала его всю свою жизнь. И в голове бьется одна-единственная мысль: «Вот он. Тот самый, о ком я всегда грезила».

– Ты… – начинаю, но голос срывается, и я замолкаю, потому что не знаю, что сказать. «Ты невероятный»? «Я такого никогда не чувствовала»? «Кажется, я влюбилась»?

Он приоткрывает один глаз, усмехается устало, и эта усмешка почему-то делает его на секунду уязвимым.

– Что? – спрашивает он, проводя ладонью по лицу, и его русский все так же отвратителен, но я понимаю. – Ты удивлена? Думаешь, мы, корейцы, только в дорамах умеем быть страстными? А в жизни сплошные правила, поклоны, «нельзя», «не положено»?

Я киваю, не в силах скрыть ни изумления, ни восторга.

– Да, – шепчу растерянно. – Именно так. Я всегда думала, что у вас все по расписанию. Традиции, иерархия, никаких эмоций. А ты… будто с цепи сорвался.

Он смеется невесело и садится на край кровати, спиной ко мне. Его плечи напряжены, мышцы перекатываются под кожей, и даже сейчас, когда он просто тянется за рубашкой, в каждом движении – сила, власть, привычка быть главным.

– Традиции не отменяют желания, – говорит он, не оборачиваясь. – Просто мы не привыкли показывать чувства на людях. Не там, где нас могут осудить. Но… – он замолкает, будто сам не хочет договаривать. – Но иногда хочется просто быть собой. Без титулов и чьих-то ожиданий.

Я сажусь, подтягиваю простыню к груди, как будто она может защитить меня от того, что сейчас случится. Меня одолевает дурное предчувствие, и даже воздух в комнате становится густым, как перед грозой.

– Значит, здесь ты можешь быть собой, – говорю я, и в моем голосе столько надежды, что мне самой становится стыдно. – Значит, мы можем… встретиться снова? Завтра? Или послезавтра? Я могу показать тебе город. Или просто… посидеть где-нибудь, поговорить.

Он замирает, держа рубашку в руках, и на секунду мне кажется, что он сейчас повернется, улыбнется, скажет: «Да. Я хочу».

Но он не улыбается.

– Нет, – произносит он ровно, буднично, как будто речь идет о чем-то незначительном, например о погоде. – На этом все. Развлеклись и хватит.

Его холодные, беспощадные слова придавливают меня своей тяжестью. Я чувствую, как внутри все сжимается, как надежда, которая только что расправляла крылья, вдруг съеживается и умирает.

– Что?.. – шепчу я, не веря ушам. – Ты серьезно?

Ун Сон наконец поворачивается, и в его взгляде лишь спокойная, ледяная уверенность человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них.

– Я не планировал серьезных отношений, – говорит он четко, будто читает пункт из договора. – Тем более со случайной партнершей в чужой стране. Это было… хорошо. Но ничего более.

«Хорошо». Всего одно слово, и оно бьет больнее любой пощечины. «Хорошо» – как про чашку кофе, как про фильм, который не запомнился. Как про что-то, что можно забыть через пять минут.

Внутри поднимается волна обжигающей ярости. Я сбрасываю простыню, вскакиваю с кровати, не думая о том, что стою перед ним обнаженная.

– Знаешь что, – цежу я сквозь зубы, и голос мой дрожит от гнева. – Ты прав. На этом все. Потому что я так и знала. Все вы, корейцы – снобы. Бесчувственные чурбаны, которые думают только о себе и о том, как бы не нарушить эти дурацкие правила. Ты такой же, как все. Только прячешь это под этой своей харизмой, под этим сексуальным взглядом. А внутри лишь пустота.

Он не моргает. Не дергается. Просто смотрит на меня спокойно, чуть устало, будто слушает не оскорбления, а прогноз погоды.

– Возможно, – кивает он. – Возможно, ты права. Но я не обещал тебе ничего, Лена. Ни завтра, ни послезавтра, ни «навсегда». Я был честен с самого начала.

– Честен?! – выкрикиваю я, и этот крик звучит в маленькой комнате слишком громко. – Ты даже не попытался быть кем-то большим, чем просто… чем просто тем, кто хотел разрядки!

Он надевает рубашку, застегивает пуговицы медленно, методично, будто каждое движение помогает ему снова надеть броню, которую он сбросил всего час назад.

– Мне пора, – небрежно бросает мужчина, берет пиджак, накидывает на плечо. – Прости, если ты ждала чего-то другого.

И идет к двери не оглядываясь, не замедляя шаг. Как будто только что не разбил мне сердце.

В этот момент что-то во мне ломается окончательно. Я хватаю с пола туфлю – первое, что попадается под руку, и швыряю в него. Она пролетает в сантиметре от его головы и врезается в дверь с глухим стуком.

Он вздрагивает – единственный раз за весь этот разговор. На секунду замирает, сжимает пальцы на дверной ручке, будто борется с желанием развернуться, сказать что-то еще. Но не разворачивается.

– Пошел к черту, урод! – выкрикиваю я, и голос срывается на хрип. – Убирайся!

Он кивает едва заметно и выходит, прикрыв за собой дверь с этой бесящей меня аккуратностью. Просто закрывает ее за собой, и я остаюсь одна. В комнате, где еще пахнет нами, где простыни смяты, где на полу валяется моя туфля, а на подушке отпечаток его головы.

Подхожу к окну, распахиваю его настежь. Холодный воздух врывается внутрь, выдувает из комнаты остатки тепла, выстуживает кожу, но не остужает эту горечь внутри. Слезы приходят не сразу, лишь спустя пару минут. Текут по щекам, горячие, злые, такие, что хочется кричать.

Больше никогда. Никогда не поверю мужчинам. Только вот, кажется, уже поздно.

Глава 2

Несколькими часами ранее

Я сижу, покручивая в пальцах бокал с коктейлем, а клубный полумрак будто липнет ко мне – душный, тяжелый, с запахом дешевого парфюма и перегретого воздуха. Обычно я ненавижу такие места: тут все фальшивое, от улыбок до льда в стаканах. Но сегодня… сегодня мне хочется просто заглушить звенящую внутри пустоту.

Меня бросил парень. Это козел изменил мне с подругой, и хочется тупо напиться и забыться.

И тут я слышу чужой, но до боли знакомый язык. Резкий, хлесткий, как удар по нервам. Я вздрагиваю, оборачиваюсь, и взгляд сам находит их. В углу, на диванах, развалились двое парней, с таким характерным разрезом глаз, что я сразу понимаю, кто они. Корейцы. В этом занюханном клубе, где даже слово «стиль» звучит как насмешка.

Старший – лет двадцати пяти, не больше, но в нем столько властности, что он сразу выглядит лет на десять старше. Густые, чуть небрежные волосы, жесткий, будто высеченный из камня профиль, взгляд – тяжелый, оценивающий. Младший – смазливый, шумный, с этой противной ухмылочкой, от которой хочется скривиться. И оба смотрят в мою сторону.

– Я, чо еджа пва-пва. Ванджон еппыда. На чорон еджаран ханбон сагвиро бого сипта. (Смотри, какая красотка. Я бы с такой замутил).

Слова бьют прямо в грудь, и я чувствую, как по коже бегут мурашки от злости, стыда и возмущения. Они про меня. Точно про меня.

– Я, Ынджия. Кырон маль хамен ан дведжи! – резко обрывает младшего старший, но смотрит все так же на меня. (Перестань, Ын Чжи, это неприлично!)

Внутри все сжимается, и одновременно разгорается что-то дикое, первобытное. Я всегда грезила Кореей – не открытками и дорамами, а чем-то настоящим, жестким, без прикрас. И вот он, этот кусочек мечты, смотрит на меня так, будто уже раздел глазами.

– Эй, хен. Ури Росия-е итчана! Егисон чонтхониго еыйго та иджоборедо две. (Да ладно тебе, хен, мы же в России! Тут можно забыть про традиции и приличия).

Младший смеется противно, и в этот момент он становится мне окончательно неприятен. Уверен, значит, что я ничего не понимаю? Что можно обсуждать меня, как вещь?

– Тытко пони не мари маннэ. Касо маль чом коробваягетта. (Пожалуй, ты прав. Пойду, познакомлюсь).

Старший поднимается медленно, с ленивой грацией хищника. Ни спешки, ни суеты. Он знает, что идет охотиться, и что добыча никуда не денется.

– О, нугунга оныль пам ттыгопкэ понэгэннындэ? (О, кого-то сегодня ждет горячая ночь?)

Голос младшего режет по нервам, как бритвой по стеклу. Хочется вцепиться ногтями в его самодовольную рожу, но я не могу оторвать глаз от того, кто идет ко мне.

Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках, и я хватаю бокал, делаю большой, почти жадный глоток. Холодный, терпкий коктейль обжигает горло, но не гасит этот пожар внутри.

Он подходит, не спрашивая разрешения, садится рядом – так близко, что я чувствую его запах: дорогой одеколон, смешанный с чем-то острым, мужским, настоящим.

– Не занято? – спрашивает с акцентом, и эта неловкость в чужом языке почему-то делает его еще более притягательным.

– Н… нет, – выдавливаю я, голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. Но он этого не замечает. Или замечает – и ему это нравится.

– Угостить вас… – он хмурится, подбирая слова, будто каждое дается ему с трудом. – Как это… напиток?

Я хочу сказать: «Я понимаю. Я знаю твой язык». Но молчу. Пусть мучается. Пусть каждый слог дается ему тяжело – это делает его живым, настоящим, не картинкой из сериала.

– Коктейлем? – подсказываю я, и уголки его губ чуть приподнимаются – не улыбка, а лишь намек на нее. Холодный, сдержанный, но от этого еще более опасный.

– Да, – кивает он, щелкает пальцами бармену коротко, властно, без лишних слов. – Коктейль.

Бармен кивает, будто это не щелчок, а приказ, и тут же бросается выполнять.

– Меня зовут Ун Сон, – произносит он, глядя мне прямо в глаза. Не скользит взглядом по фигуре, не прячет глаза – смотрит прямо, тяжело, так, что под этим взглядом хочется то ли съежиться, то ли выгнуться навстречу.

– Елена, – шепчу я, краснея.

Он тихо повторяет, будто пробуя имя на вкус, и из его уст оно звучит как что-то чужое.

Следующий час проходит незаметно. Мы говорим ни о чем: о погоде, о клубе, о том, что в России всегда холоднее, чем в остальном мире. Но каждое слово звучит многозначительно, с подтекстом, а каждый намек на улыбку заставляет мое сердце биться чаще.

Я сижу и смотрю, как Ун Сон хмурится, пытаясь вспомнить слово, как проводит ладонью по волосам небрежно, устало, будто весь мир давит на него, и только здесь, со мной, он может хоть немного выдохнуть.

Младший сидит в углу, сверлит меня взглядом, полным неприязни, но мне плевать.

Пусть смотрит. Пусть злится. Сегодняшний вечер не для него.

В какой-то момент Ун Сон наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своей коже.

– Может… – шепчет он низким, бархатным голосом, и в этом «может» столько искушения, столько сдерживаемого желания, что у меня подгибаются колени. – Может, мы продолжим наш разговор в другом месте? Где будет не так много людей?

Я не отвечаю. Просто смотрю в эти глаза цвета растопленного шоколада, в которых сейчас горит не просто интерес, а что-то гораздо более темное, горячее.

Потом медленно ставлю бокал на стойку, беру сумочку и поднимаюсь. Не спеша, давая ему время передумать. Но он не передумывает. Он встает следом так же плавно и уверенно, как и все, что он делает.

Мы идем к выходу, и я чувствую на себе взгляды – любопытные, завистливые, злые. Но мне все равно. Сейчас есть только он, и эта острая, звенящая между нами химия, которая может либо сжечь нас дотла, либо подарить что-то настоящее.

На улице холодно, резкий ветер бьет по лицу, пытаясь остудить этот пожар. Но не помогает. Ун Сон останавливается, поворачивается ко мне, и в его взгляде столько власти, столько уверенности, что я понимаю: если сейчас скажу «нет», он отступит. Но если скажу «да» – он не отпустит. Ни за что.

Глава 3

На следующий день

Офис гудит, как растревоженный улей. Все бегают, шепчутся, хлопают дверями, будто от скорости их шагов зависит, оставят ли их на месте или вышвырнут в первый же день. Новый босс. Кореец. Сын владельца чеболя. Ким Сон Хо. И он будет тут целый год – учиться управлять, а по факту перетряхнет все до последней скрепки.

Я сижу за столом, делаю вид, что проверяю отчеты, а сама прислушиваюсь к каждому слову и шепотку. Мне бы радоваться, что меня все это не касается, что можно просто тихо делать свою работу и не высовываться. Но воздух такой густой от напряжения, что даже дышать тяжело.

– Елена! – голос заместителя, Сергея Петровича, звучит как выстрел. Он выныривает из-за угла, красный, взъерошенный, взбудораженный, будто где-то случился пожар. – Срочно ко мне.

Я поднимаю брови, делаю вид, что удивлена, хотя внутри все сжимается в тугой узел.

– Что-то случилось? – спрашиваю спокойно, хотя пальцы предательски дрожат, когда закрываю файл на экране.

– Случилось, – выдыхает он, потирая лоб. – Господин Ким плохо говорит по-русски. Совсем плохо. А нам нужен переводчик. Срочно. Времени на поиски нет, а ты вроде училась на переводчика?

Он смотрит на меня так, будто я – последняя надежда тонущего корабля. А я молчу. Держу лицо. Не хочу лезть в это. Хочу сидеть тихо, не светиться, не быть на виду.

Но совесть не позволяет отмалчиваться, и слова сами срываются с губ:

– Да, я знаю корейский, – говорю, мысленно ругая себя на чем свет стоит. – Училась на лингвистическом. Думала, пригодится… но работы не нашлось. Вот и пошла в менеджеры.

Сергей Петрович замирает, и его лицо расплывается в такой широкой, почти отчаянной улыбке, что мне становится не по себе.

– Господи, Лена, ты меня спасла! – шепчет он, хватая меня за руку. – Ты будешь его секретарем и переводчиком. Только ты. Больше некому.

Внутри все орет: «Дура, ну зачем тебе это?!» – но я киваю. Потому что следом он обещает повышение зарплаты. Потому что глупо отказываться от денег. Потому что где-то глубоко внутри, вопреки всему, шевелится любопытство: а какой он, этот наследник чеболя? Такой же, как тот… козел из клуба, или другой?

– Ладно, – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Согласна.

Но очень скоро я понимаю, что подписала себе приговор.

***

Первое знакомство с новым боссом, как удар под дых.

Нас собирают в главном конференц-зале. Все стоят, как на линейке, кто-то нервно поправляет галстук, кто-то шепчет молитвы. А я прячусь в третьем ряду, стараясь слиться со стеной.

Двери распахиваются, и он входит.

Высокий, с прямой спиной и царственной осанкой. В идеально сидящем дорогом костюме, кричащем о деньгах и власти. Его лицо холодное, непроницаемое, будто высеченное из камня. И эти глаза… те самые, что смотрели на меня в полумраке отеля, обжигая и обещая все сразу. Тот самый козел, с которым я провела ночь, а потом он просто ушел.

Ким Сон Хо. Не Ун Сон.

Ун Сон был выдумкой. Временной маской для парня, который хотел забыться на одну ночь. А этот – настоящий. Наследник империи, человек, который привык, что мир расступается перед ним. И я знаю, что говорит он по-русски гораздо лучше, чем все думают.

Когда меня подводят к нему и представляют, на долю секунды его маска трескается. В глазах мелькает что-то – узнавание, шок, может, даже вина. Но он тут же берет себя в руки. Лицо снова становится гладким, пустым, как витрина дорогого бутика.

– Рада знакомству, господин Ким, – говорю я, и мой голос звучит слишком громко, слишком звонко в этой звенящей тишине. – Я буду вашим секретарем и переводчиком.

Он кивает коротко, почти пренебрежительно.

– Спасибо за помощь, – произносит по-русски, тщательно выговаривая слова. Его голос все такой же низкий, бархатный, тот самый, от которого у меня в отеле подгибались колени. Только теперь в нем сплошной лед.

Сотрудники смотрят на меня с завистью и восхищением, словно я выиграла джек-пот. А мне хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого гада больше.

Глава 4

Мы остаемся вдвоем в новом кабинете Сон Хо – огромном, стерильно-чистом, пахнущем деньгами и властью. Он поворачивается ко мне, и в его взгляде столько льда, что можно заморозить целое море.

Но первый его вопрос совсем не про работу.

– Так значит, ты понимаешь корейский? – ледяным тоном интересуется он.

На миг мне мерещится злая насмешка в его глазах, но ее тут же сменяет отстраненность, словно ему все равно, что я отвечу.

– Так значит, Сон Хо? – парирую я ядовито, мечтая расцарапать ему лицо. – Да, понимаю. И в тот вечер тоже.

– Значит, ты знала, на что шла, – спокойно замечает мужчина, разжигая во мне еще большую злость.

– Ты... Сволочь, – шиплю я.

Но мужчина и бровью не ведет.

– Что? – невозмутимо спрашивает он. – Я не понимаю тебя.

– Ничего! – рычу я, отводя взгляд, не в силах видеть этого гада.

Господи, может, отказаться, пока не поздно? Но это будет означать, что я сдалась. Что этот мерзавец победил, а я осталась неотмщенной.

– Ты будешь обращаться ко мне «саджанним», – говорит он, не спрашивая, а приказывая, будто ничего и не было только что. – Или, на крайний случай, «сонбэ‑ним». Никаких «боссов». Никаких «господин Ким». Это неуважительно.

Я киваю, делаю вид, что принимаю правила. А внутри все кипит.

– Да, саджанним, – произношу я, растягивая слово, вкладывая в него столько яда, сколько могу. – Как скажете, саджанним.

Его челюсть дергается. Единственный признак того, что он вообще что-то чувствует.

– Не издевайся, – говорит тихо, но в этом шепоте столько металла, что я невольно вздрагиваю. – Здесь не место для игр.

– А я и не играю, – улыбаюсь я, но улыбка выходит кривой, злой. – Просто учусь правилам.

Мужчина подходит ближе не спеша, останавливается в шаге от меня, и я чувствую этот запах – тот самый, что сводил меня с ума в отеле. Дорогое дерево, кожа, что-то острое, мужское.

– Слушай меня внимательно, Елена, – произносит он, и мое имя на его языке звучит как приговор. – Здесь все будет по моим правилам. Ты будешь их соблюдать. Без исключений. Без сарказма. Без напоминаний о том, что было между нами.

Последнее слово повисает в воздухе, тяжелое, как гиря.

– О чем это вы, саджанним? – снова тяну это обращение, и вижу, как у него снова дергается скула. – Разве что-то было? Вам, должно быть, показалось.

Сон Хо делает шаг назад, будто сам боится подойти ближе.

– Ничего, – отрезает он. – Просто работай.

***

Следующие дни превращаются в настоящее испытание.

Каждое утро я приношу Сон Хо кофе – ровно так, как он любит: черный, без сахара, в фарфоровой чашке, которую он привез с собой из Сеула. Каждое утро я говорю:

– Ваш кофе, саджанним. – И делаю это с такой преувеличенной вежливостью, что у него желваки ходят ходуном.

Каждый раз, когда он просит что-то перевести, я делаю это чуть медленнее, чуть более многословно, чем нужно, будто нарочно испытываю его терпение.

А он терпит. С ледяной выдержкой, от которой хочется кричать. Но однажды и его терпению приходит конец.

Мы сидим в его кабинете, он просматривает документы, я делаю вид, что печатаю отчет, немногословно, с той же издевательской неторопливостью отвечая ему. На самом деле я просто пялюсь в экран, пытаясь не смотреть на него. Какого черта меня посадили рядом с ним? Почему не в приемную?

Сергей Петрович сказал – это, чтобы ты всегда была под рукой. И это даже звучит унизительно.

– Джоджу! (Проклятье!) – вдруг восклицает он, не поднимая глаз. – Хватит этого спектакля.

– О чем вы, саджанним? – невинным голосом спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чем речь.

Он резко поднимает голову, и в его глазах столько ярости, что я на секунду забываю, как дышать.

– Это, – он указывает на меня, будто я сама – ошибка в отчете. – Эти интонации. Эти паузы. Ты делаешь это специально.

– Специально? – приподнимаю бровь. – О чем вы, саджанним? Я просто стараюсь быть точной.

Он встает, обходит стол, подходит ко мне. Слишком близко. Так близко, что я вижу мельчайшие детали: крошечный шрам у виска, едва заметную морщинку между бровями, как напряжены его плечи.

– Перестань, – шепчет он, и в этом шепоте столько напряжения, что воздух между нами искрит. – Просто… будь нормальной.

– Нормальной? – усмехаюсь я. – А разве нормальные люди врут о своем имени и происхождении? Разве нормальные люди бросают женщин после одной ночи, как дешевых проституток?

На секунду он замирает ошеломленно. В его глазах мелькает что-то, похожее на вину. Но тут же исчезает, сменившись едва заметной злостью.

– Тогда я не был собой, – скрипит он зубами. – Там, в отеле я хотел быть кем-то другим. Не наследником чеболя, на котором висит целая империя. Просто мужчиной.

– И поэтому соврал? – цежу я. – Потому что «просто мужчина» не может быть честным?

Он сжимает кулаки, будто борется с желанием схватить меня за плечи и встряхнуть. Или притянуть к себе.

– Я не собираюсь оправдываться, – говорит он глухо. – Это было. И это закончилось. Здесь у нас только работа.

– Отлично, – киваю я, выпрямляя спину. – Тогда давайте работать, саджанним.

Он смотрит на меня еще секунду – так, будто пытается прочитать каждую мысль, каждую эмоцию, спрятанную за этой маской равнодушия. Потом отступает. Снова становится тем самым холодным, безупречным боссом, которого все боятся.

– Принеси мне отчет по продажам, – говорит он, возвращаясь к столу. – И проследи, чтобы все письма были переведены до конца дня.

– Конечно, саджанним, – снова произношу я это слово, но теперь в нем нет яда. Теперь в нем только пустота.

Выхожу из кабинета, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. Руки дрожат, но я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Я отомщу тебе, Сон Хо, – шепчу про себя, как клятву. – Не за то, что он ушел. А за то, что заставил меня влюбиться, а потом растоптал».

Глава 5

Я выскакиваю из офиса, будто из клетки, где воздух пропитан напряжением и ледяным взглядом Сон Хо. На улице редкая для этого места погода: безоблачное небо, солнце режет глаза, ветер треплет волосы, и я жадно глотаю свежий воздух с примесью выхлопных газов, слушая звуки большого города – рев машин, крики, грохот стройки где‑то вдалеке. Все лучше, чем стерильная тишина его кабинета.

Анька ждет меня у нашего кафе – в той самой ярко‑оранжевой куртке, которая на фоне серых фасадов выглядит как вызов всему этому унынию. Она машет, улыбается так широко, что сразу хочется улыбнуться в ответ, и хоть на пять минут забыть про «саджаннима» и про то, как у меня внутри все сжимается каждый раз, когда Сон Хо произносит мое имя.

– Ну наконец‑то! – Аня хватает меня за руку, тянет внутрь, в тепло и запах свежего хлеба. – Я уже думала, твой босс приковал тебя к столу наручниками. Или заставил учить корейский устав по слогам.

Я фыркаю, скидываю пальто, сажусь и чувствую, как тело расслабляется, будто с него упала невидимая плита.

– Почти, – бурчу, разглядывая меню, хотя знаю его наизусть. – Только вместо наручников – взгляд, от которого хочется провалиться сквозь пол.

Официантка подходит, мы заказываем мне острый рамен, Ане какой‑то модный салат, который на вкус как корм для птиц. Как только девушка отходит, Аня наклоняется вперед, глаза горят любопытством.

– Так, рассказывай, – шепчет она, будто мы в шпионском фильме. – Все в бухгалтерии только и говорят о новом боссе. Все уши прожужжали: «Ким Сон Хо такой красавчик!», «У него скулы – умереть можно!», «Вот бы он на меня так посмотрел…». А ты сидишь, делаешь вид, что тебе все равно. Но я‑то вижу – ты злишься не просто так. Что там у вас творится?

Я стискиваю вилку так, что пальцы белеют. Хочется выговориться – вывалить на нее все: про отель, про «Ун Сона», про то, как он потом смотрел на меня в конференц‑зале, будто я пустое место. Но язык будто прилипает к небу.

– Повезло так повезло, – рычу, и в этом «повезло» столько яда, что даже Аня вздрагивает. – Ким Сон Хо – такой же козел, как все мужики. Если бы не Сергей Петрович, который умолял меня, и не эта чертова прибавка к зарплате, я бы ни за что не согласилась быть его секретаршей. Сидела бы себе тихо, строчила отчеты и не высовывалась. А теперь я у него под рукой. Буквально.

Аня прищуривается, постукивает пальцем по столу – этот ее жест я знаю наизусть: сейчас начнет докапываться.