Раритет для мажора

Его губы медленно изогнулись в опасной, хищной улыбке.

— Жестко, — протянул он сдавленным от сдерживаемого восторга голосом. — Очень жестко, Варвара. Но какова цена победы? Что получаешь ты, если через тридцать дней картина будет готова к торгам?

— Пункт четвертый, — твердо произнесла я, снова берясь за перо. — В случае успешного завершения реставрации и передачи картины на аукцион ваш инвестиционный фонд подписывает с нашей мастерской безотзывный договор безвозмездной аренды сроком на десять лет с заморозкой всех коммунальных ставок. Кроме того, ваш фонд полностью оплачивает годовой курс реабилитации Савелия Петровича в подмосковной клинике и покрывает все прежние задолженности.

Вяземский на мгновение прищурился, быстро подсчитывая цифры в уме.

— Принимается, — сухо бросил он. — Но у меня есть встречное условие. Если через тридцать дней работа не будет завершена в полном объеме по музейным стандартам, ты признаешь свое полное поражение. Твоя мастерская немедленно освобождает здание. А ты лично надеваешь самое роскошное вечернее платье, приходишь на закрытый аукцион в Барвихе под руку со мной на правах моей спутницы и со сцены объявляешь всем присутствующим, что была неправа во всем.

Я почувствовала, как по затылку пробежал ледяной холодок. Ставка была чудовищно высока. Он требовал не просто победы, он требовал публичного порабощения моей гордости перед всем столичным бомондом.

Но я посмотрела на хрупкую фламандскую розу под лучом лампы, вспомнила добрые глаза Савелия Петровича на больничной подушке и поняла, что отступать мне некуда.

— По рукам, господин арт-дилер, — отчеканила я, ставя жирную подпись внизу страницы.

Я протянула перьевую ручку Максиму.

Мужчина сделал шаг вперед, наклоняясь над столом. Его плечо почти коснулось моего рукава. Когда он брал ручку, его сильные горячие пальцы на долю секунды накрыли мою ладонь.

Между нами словно проскочила ослепительная электрическая искра. Внутри у меня все оборвалось, сердце подпрыгнуло к горлу от внезапного, обжигающего жара чужого прикосновения. Максим тоже на мгновение замер. Его темные зрачки расширились, скользнув по моим приоткрытым губам и выбившейся пряди волос. Воздух вокруг нас словно вспыхнул сухим пламенем.

Затем он отвел взгляд и размашистым, хищным почерком поставил свою подпись под текстом договора.

— Завтра ровно в девять ноль-ноль, Варвара Дмитриевна, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучали опасные, обволакивающие нотки. — Приготовьте мне самый большой фартук. Я намерен лично убедиться, чего стоит ваша хваленая гордость.

Напольные дубовые часы в углу мастерской звонко, гулко отбили полдень.

Первая минута тридцатидневного отсчета началась.

Глава 6

Сырой октябрьский рассвет только начинал просачиваться сквозь полукруглые сводчатые окна подвального этажа на Покровке. Здесь, в глубине старого купеческого флигеля с толстыми кирпичными стенами, всегда стояла собственная погода. Пахло сухим многолетним деревом, смолистым даммарным лаком, едким скипидаром и едва уловимым сладковатым духом осетрового клея, который уже полчаса тихо томился на электрической плитке в чугунной водяной бане.

Я стояла у длинного дубового верстака, натянув на пальцы тонкие белые хлопковые перчатки. Передо мной лежал тяжелый старинный подрамник темного дуба, вывезенный из полуразрушенной владимирской усадьбы. Столетия копоти, въевшейся печной гари, следов сырости и заскорузлого животного клея превратили благородную древесину в подобие обугленного бревна. Реставрация никогда не начиналась с тонких кистей. Она начиналась с черного, неблагодарного, физического труда, от которого к вечеру гудели плечи и немели пальцы.

Стрелка напольных часов миновала девять и добралась до четвертой минуты. Я посмотрела на дверь: еще минута — и вчерашний договор можно убирать в ящик.

В ту же секунду за массивной кованой дверью послышались тяжелые шаги. Замок скрипнул, железная створка с грохотом распахнулась, впустив клуб холодного уличного тумана и отчетливый аромат дорогого цитрусового парфюма с нотами сандала.

Я даже не повернула головы. Только кончик моего стального скребка аккуратно снял очередной миллиметр окаменевшего столетнего нагара.

— Прекрасный склеп, — раздался от порога бархатный, нарочито ленивый голос. — Влажность как в погребе для репы, освещение как на допросе, а ароматы способны свалить с ног кавалерийский полк. Доброе утро, Варвара Дмитриевна. Надеюсь, вы приготовили для меня чашку приличного кофе перед тем, как мы перейдем к осмотру шедевров?

Максим шагнул в круг света под подвесной лампой.

Выглядел он так, будто перепутал реставрационную мастерскую с вип-ложей благотворительного аукциона. Длинное пальто из тончайшей шерсти цвета мокрого асфальта распахнуто, под ним темный кашемировый джемпер безупречной посадки, отглаженные серые брюки со стрелками и ботинки из мягкой кожи ручной работы, сиявшие зеркальным воском. В правой руке он небрежно крутил новенький плоский смартфон с золотистым тиснением на гранях. На лице играла та самая снисходительная, самоуверенная усмешка столичного баловня судьбы, которая два дня назад заставила меня взяться за шпатель.

— Кофе подают на Чистых прудах, — сухо отозвалась я, продолжая размеренно вести лезвие вдоль волокон дуба. — А здесь рабочее помещение памятника архитектуры. Вы опоздали на четыре минуты.

— На четыре минуты? — Максим картинно изогнул бровь, подходя ближе и окидывая взглядом стеллажи с банками пигментов, фарфоровые черепки на стеллажах и штабели сухих досок. — В моем мире это называется королевской пунктуальностью. Кроме того, на улице шел отвратительный мелкий дождь. Мой шофер кружил по переулкам целую вечность, пытаясь найти въезд в этот заброшенный двор.

— Здесь нет въезда для лимузинов, — я наконец отложила скребок, сняла перчатки и медленно повернулась к нему лицом. — И шоферов здесь тоже нет. Вчера вы собственноручно подписали договор и согласились соблюдать мой регламент. Опоздание на пять минут — и фламандец остается в сейфе. Сегодня вы уложились в последнюю минуту. Завтра советую приехать раньше.

Максим усмехнулся, убрал смартфон в карман пальто и сделал еще шаг вперед, явно намереваясь сократить расстояние до привычной для него светской дистанции полунамеков.

— Полноте, Варвара. Мы оба взрослые люди. Контракт был формальностью для вашего душевного спокойствия. Я прекрасно понимаю, что вы хотели слегка проучить наглого арт-дилера. Что ж, браво, я оценил спектакль. Я готов выделить грант на модернизацию вашей вентиляции и нанять сюда троих подсобных рабочих из клининговой службы. Они отдраят эти полы до блеска за пару часов. А мы с вами сядем в сухом углу, достанем лупы и спокойно обсудим провенанс картины семнадцатого века.

Его самоуверенность била через край, плотная и вязкая, словно свежий столярный вар. Он искренне верил, будто мир делится на тех, кто платит, и тех, кто услужливо кивает.

Я молча подошла к старому шкафу из мореного ясеня, распахнула тяжелую дверцу и достала деревянный ящичек с медным навесным замочком.

— Телефон, — сказала я и придвинула открытый ящик. Максим посмотрел на него, как на мышеловку.

Максим моргнул. Усмешка на его холеном лице на мгновение дрогнула.

— Что, простите?

— Ваш телефон. Положите его в этот ящик. До конца рабочей смены никаких звонков, никаких сообщений, никаких котировок и фотографий для социальных сетей. Любой посторонний звонок сбивает дыхание при расчистке авторского слоя. Одно неверное движение руки реставратора способно уничтожить лессировку, которой четыреста лет.

— Вы шутите, — он нервно хохотнул, но я продолжала молча держать ящичек открытым. — У меня в полдень созвон с Лондоном по поводу продажи коллекции графики. Речь идет о семизначных суммах.

— Выбирайте прямо сейчас, господин Вяземский, — я посмотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Либо вы звоните в Лондон со ступенек парадного входа и больше никогда не переступаете этот порог, либо отдаете аппарат и остаетесь здесь на моих условиях. Ровно тридцать секунд на размышление.

В подвале повисла гулкая тишина. Было слышно только, как в углах потрескивает старая проводка и закипает вода под чугунной баней. Максим смотрел на меня с нескрываемым бешенством. В глубине его серых глаз плескалась ярость человека, которому за всю его сытую жизнь никто не осмеливался ставить ультиматумы. Его челюсти сжались так, что под гладкой кожей обозначились желваки.

Медленно, с ледяным высокомерием, он вытащил смартфон из кармана и небрежно бросил его на дно ящика.

Я захлопнула крышку, щелкнула замком и опустила ключ в карман своих рабочих джинсов.

— Прекрасно. Первый шаг к цивилизации сделан. Теперь гардероб.

— Что не так с моим гардеробом? — процедил он сквозь зубы. — Этот джемпер стоит больше, чем половина ваших реактивов на полках.

— Именно поэтому вы снимете пальто, повесите его вон на тот дальний крюк у входа и наденете вот это.

Я сняла с железного костыля в стене тяжелый, грубый фартук из некрашеной парусины с толстыми кожаными ремнями. Этот фартук служил верой и правдой еще моему учителю Савелию Петровичу. Он был заскорузлым от высохшего клея, покрыт темно-коричневыми потеками битумного лака, пятнами сурика и белесыми разводами гипса. Настоящая броня старого мастера, пахнущая полувековым трудом.

Максим брезгливо отшатнулся, словно я протянула ему дохлую крысу.

— Я не надену этот саван для чумных больных.

— Тогда снимайте джемпер и работайте с голым торсом, — невозмутимо парировала я. — Мне все равно. Но мелкая дубовая пыль въедается в натуральную шерсть так, что ее не возьмет ни одна химчистка. А отмывать вас от столярного нагара я не нанималась.

Он шумно выдохнул сквозь ноздри. Стянул пальто, аккуратно, кончиками пальцев повесил его на ржавый гвоздь у двери, смерив стену уничтожающим взглядом. Затем рывком выхватил у меня парусиновый фартук и натянул его через голову.

Кожаные ремни перехватили его широкие плечи, грубая ткань легла поверх тончайшего кашемира, закрывая фигуру почти до колен. Контраст между его холеным лицом с аристократическим носом, идеальной стрижкой и чудовищно заляпанным рабочим фартуком оказался настолько комичным, что у меня внутри все задрожало от подавленного смеха. Я с трудом удержала невозмутимую мину.

— С чего начинаем спасать мировое наследие? — съязвил он, нервно одергивая подол фартука. — Несите шедевр. Где ваш фламандец?

— До фламандца вам еще расти и расти, подмастерье Вяземский, — я указала на угол мастерской, где высилась полутораметровая стопка черных дубовых брусьев. — Вот ваша персональная выставка на ближайшие четыре часа.

— Дрова? — он остолбенел.

— Это исторические подрамники восемнадцатого века сложного клинового сочленения. На них слои копоти, плесени и спекшейся грязи. Задача проста до примитивности. Берете стальную циклевку, кусок грубой пемзы, жесткую волосяную щетку и снимаете грязь до чистого дерева. Движения строго вдоль волокон. Если оставите хоть одну поперечную царапину или срежете фаску на историческом шипе, будете шлифовать вручную до полуночи.

Я сунула ему в руки тяжелую циклевку из закаленной стали и кусок серой шероховатой пемзы.

Максим взял инструмент двумя пальцами, словно серебряный десертный прибор. В его глазах читалась абсолютная уверенность, что это пустяковое недоразумение закончится через десять минут.

— Ломать не строить, Варвара Дмитриевна. Посмотрим, кто из нас быстрее устанет от этого цирка.

Он подошел к верстаку, уложил первый брусок и с размаху полоснул скребком по дереву.

Раздался противный, визгливый скрежет, от которого у меня свело зубы. Стальное лезвие соскочило с обугленного сучка, врезалось в край дубовой планки и вырвало глубокий косой заусенец. Сам Максим от неожиданности покачнулся и едва не снес локтем стоящую рядом банку с льняным маслом.

— Стоять! — рявкнула я так, что он замер на месте с поднятыми руками. — Вы что творите, варвар? Вы держите инструмент как лопату для уборки снега!

Я подошла вплотную. От него пахло дорогим сандалом, свежим ветром и мгновенно вспыхнувшим жаром уязвленной гордости. Я встала сбоку, перехватила его правую ладонь и силой развернула запястье под правильным углом в сорок пять градусов.

Его кожа оказалась удивительно горячей. Под моими пальцами на его предплечье напряглись твердые сухожилия. Максим замер, перестав дышать, и я на долю секунды ощутила, как по моей собственной коже пробежала странная электрическая дрожь. Мы находились слишком близко, так близко, что я видела крошечную темную родинку у него над ключицей и темные крапинки в глубине серых радужек.

Я тут же взяла себя в руки и сжала его пальцы крепче, направляя лезвие.

— Большой палец сюда, упор на основание ладони. Вести плавно, всем корпусом, без рывков. Дерево чувствовать надо, а не насиловать. Понятно?

— Предельно доходчиво, учительница, — прошептал он с легкой хрипотцой прямо мне в ухо.

Глава 7

Я отпустила его руку и отступила на два шага назад, чувствуя, как предательски теплеют скулы.

— За работу.

Следующие три часа превратились для московского денди в форменный ад.

Поначалу он пытался сохранять небрежную мину, отпускал саркастические реплики и демонстративно стряхивал соринки с рукавов. Однако старый дуб не прощал снисходительности. Черная многовековая грязь стояла стеной. От трения циклевки и пемзы во все стороны летела мельчайшая серая пыль. Уже через сорок минут безупречный кашемировый воротник Максима покрылся густым налетом сажи. Пыль осела на его гладко выбритых щеках, забилась в складки век и испачкала аккуратную челку.

Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Движения потеряли светскую вальяжность. Джемпер под фартуком промок на спине от пота, облепив широкие лопатки. Я видела, как между его большим и указательным пальцами наливается багровый волдырь, как дрожат от непривычного напряжения мышцы предплечья, но он упорно продолжал тереть брус за брусом, сжав зубы до скрипа.

В нем проснулось бешеное, упрямое мужское самолюбие. Он ни разу не попросил пощады, не присел на табурет и даже не попытался завести разговор об отдыхе.

Я работала рядом за соседним столом, укрепляя трещины на старинной фарфоровой вазе тончайшим японским шелком и эпоксидной смолой, краем глаза наблюдая за его метаморфозой. Напыщенный сноб из модных галерей на глазах превращался в живого, упрямого человека, ведущего войну с мертвой материей.

К полудню стопка неочищенных подрамников растаяла. На полу у ног Максима выросла целая гора серой стружки и сажи.

Он выпрямился с глухим стоном, держась рукой за поясницу. Фартук был черен, на носу красовалось широкое пятно угольной копоти, руки до самых локтей напоминали руки шахтера после забоя, а из-под задранной манжеты виднелись сбитые до крови костяшки.

Но дубовые бруски на верстаке сияли ровной, медовой, теплой обнаженной древесиной. Первый испорченный брусок лежал отдельно — над ним еще предстояло работать. Зато остальные я поворачивала в руках с растущим удивлением: Максим научился останавливаться прежде, чем лезвие цепляло фаску.

Максим медленно повернулся ко мне, смахнул тыльной стороной грязной ладони пот со лба, размазав копоть еще шире, и хрипло произнес.

— Принимайте работу, госпожа инквизитор. Или найдете еще пару центнеров дров для полного счастья?

Я медленно подошла, провела пальцем в белой перчатке по гладкой поверхности верхнего бруса. Перчатка осталась чистой.

Я подняла глаза и впервые за все время посмотрела на него без привычной насмешки.

— Для первого дня сносно, Вяземский. По крайней мере, руки у вас растут не из карманов брюк.

На его измученном, чумазом лице на мгновение вспыхнуло самое настоящее мальчишеское торжество, затмившее весь светский лоск.

После короткого получасового перерыва на глоток ледяной воды из-под крана мастерская снова погрузилась в тишину. Полуденное солнце с трудом пробивалось сквозь решетчатые окна, бросая на кирпичный пол косые полосы пыльного золота.

— Сначала отмойте руки, Вяземский. Сажу в пигмент не подмешивать, — сказала я, доставая из застекленного шкафа тяжелую плиту из полированного темно-красного порфира. — Сейчас начинается работа, требующая предельной деликатности. Мы готовим исторические пигменты для восполнения утрат авторского слоя.

Максим стоял у верстака, пытаясь оттереть въевшуюся сажу с предплечий грубой льняной ветошью. Он дошел до раковины, промыл пальцы и вернулся. Прежде чем взять пест, посмотрел на меня — теперь дожидался объяснения.

— Что это за надгробный камень? — спросил он, кивнув на порфировую плиту.

— Это курантовая доска. А вот это — курант, — я с глухим стуком опустила на камень массивный конусообразный пест с идеально гладким плоским основанием. — Настоящая темперная и масляная живопись семнадцатого века не терпела фабричных тюбиков. Художники растирали минералы вручную до состояния тончайшей пудры.

Я извлекла с нижней полки небольшую фарфоровую ступку, в которой лежали темно-синие кристаллы с золотистыми вкраплениями пирита.

— Натуральный афганский лазурит, — произнесла я, и в моем голосе невольно прозвучало благоговение. — Ляпис-лазурь высшей пробы. В эпоху фламандских мастеров унция очищенного ультрамарина стоила дороже чистого золота. Его везли караванами через пустыни, берегли в монастырских тайниках и доверяли только главным подмастерьям.

Максим наклонился ближе, разглядывая синие осколки. Свет лампы отразился в его зрачках.

— Я держал в руках манускрипты с ультрамариновыми миниатюрами на торгах в Женеве, — негромко заметил он. — Цвет не тускнеет веками. Но неужели в двадцать первом веке нельзя купить готовый пигмент в художественном салоне?

— Синтетический ультрамарин дает плоский, мертвый оттенок, — отрезала я. — Под ультрафиолетом и косым светом он кричит о подделке, как пластиковый стакан на серебряном подносе. Наша задача — не закрасить дыру, но восстановить дыхание времени. Ваша очередь. Берите курант.

Максим подошел к плите. Он взялся за полированную рукоять порфирового песта обеими руками, уперся ногами в каменный пол и с решительным видом приготовился давить.

— Движения должны быть круговыми, эллиптическими, — предупредила я, насыпая щепотку лазуритовой крошки на плиту и добавляя пару капель очищенной дистиллированной воды. — Никаких резких ударов. Только мягкое, равномерное трение. Чувствуйте плотность зерна.

— Я понял, Варвара. Я все-таки не идиот.

Он навалился на курант всем весом своего тренированного тела.

Это была его главная ошибка. Вместо плавного кругового движения Максим резко дернул тяжелый камень вперед, надеясь раздавить твердый минерал грубой силой. Мокрый пест соскользнул по гладкой поверхности порфира, с визгом ударился о край плиты и подпрыгнул.

Сухая синяя пыль лазурита, не успевшая смочиться водой, взметнулась в воздух плотным сапфировым облаком.

Максим судорожно вдохнул, поперхнулся и чихнул.

Облако ультрамарина мгновенно осело на всем, что находилось в радиусе метра. Но главным холстом для шедевра послужил сам арт-дилер.

Его прямой аристократический нос стал ослепительно-синим, словно у сказочного гнома. Густая кобальтовая полоса перечеркнула правую бровь, взметнулась к виску и щедро раскрасила мочку уха. Синяя пудра въелась в поры на его скулах, покрыла пальцы и густым слоем легла на кашмировый ворот джемпера.

Он замер с курантом в руках, хлопая глазами, на ресницах которых дрожала ультрамариновая пыльца.

Я прижала ладонь ко рту, изо всех сил стараясь не расхохотаться в голос. Мои плечи предательски тряслись.

— Очень авангардно, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. — Ранний супрематизм. Вам невероятно идет этот колорит, господин Вяземский. Прямо готовый экспонат для Венецианской биеннале.

Максим медленно посмотрел на свои синие ладони, затем перевел взгляд на меня. В его глазах вспыхнуло возмущение, но, взглянув в осколок старого зеркала на стене, он сам не удержался от короткого хмыканья.

— Рад, что доставил вам эстетическое наслаждение, — проворчал он, пытаясь стереть лазурит рукавом, отчего синее пятно на щеке только размазалось, став похожим на боевой раскрас индейского вождя. — Чем это смывается?

— Ничем до завтрашнего утра. Натуральный пигмент въедается намертво. Но не расстраивайтесь, у нас впереди второй этап.

Я подошла к низкому стеклянному столику, где стояла закрытая деревянная шкатулка. Достала плоскую подушку позолотчика, обтянутую тончайшей замшей, специальный нож с обоюдоострым лезвием и веерную кисть из отборного беличьего волоса.

— Сусальное золото, — сказала я, открывая крошечную книжечку из папиросной бумаги. Между ее желтоватыми листками лежали невесомые золотые квадраты толщиной в доли микрона. — Здесь двадцать три карата. Оно тоньше паутины. Любое движение воздуха превратит его в пыль. Поэтому сейчас вы закроете рот, перестанете дышать и будете просто смотреть.

— Я могу помочь, — упрямо буркнул Максим, подходя ближе. — У меня твердая рука.

— Ваша твердая рука только что распылила годовой бюджет маленькой галереи, — осадила я его. — Стойте смирно и не дышите мне под руку.

Я взяла позолотный нож, слегка потерла лезвие о щеку, чтобы создать минимальное статическое напряжение, и осторожно подцепила край тончайшего золотого листа. Золото послушно приподнялось, трепеща в воздухе.

Максим отставил курант и подошел к столику позолотчика. Он стоял прямо за моим правым плечом. Я буквально кожей чувствовала исходящий от него жар. Его дыхание щекотало мои волосы у виска. Он действительно старался не двигаться, но мелкая пыль от дубовых досок, осевшая в его носоглотке еще утром, решила исход дела.

Он попытался сдержаться. Его грудь судорожно дернулась, он сжал зубы, но предательский резкий выдох все-таки сорвался с его губ.

Случилось то, чего боится каждый мастер золочения.

Воздушная волна ударила в подушку. Невесомый золотой листок сорвался с кончика ножа, взмыл под потолок, закружился в солнечном луче золотистым мотыльком и плавно спланировал прямо на Максима.

Золото облепило его левую скулу, осело тончайшей сияющей фольгой на влажном от пота лбу и запуталось в темных волосах.

Теперь он выглядел совершенно фантастически. Наполовину византийская мозаика, наполовину сапфировый идол. Золото сияло поверх ультрамариновых разводов на его благородном лице, создавая образ настолько дикий и одновременно притягательный, что у меня перехватило дыхание.

— Я... кажется, снова все испортил? — тихо спросил он, боясь пошевелить даже губами.

Я не успела ответить.

В глубине мастерской раздался сухой, зловещий щелчок лопнувшего сухожилия древесины.

Тяжелый резной багет семнадцатого века, массивное дубовое обрамление с резными листьями аканта весом под сорок килограммов, стоял на вспомогательном мольберте у кирпичной стены. Видимо, от вибрации проезжавших по Покровке тяжелых грузовиков или от перепада влажности старый деревянный шип в нижнем пазу не выдержал и лопнул.

Мольберт опасно накренился.

Огромная резная рама соскользнула с упора и с глухим скрипом начала заваливаться вперед. А прямо под ней, на рабочем столе, лежала расчищенная доска с драгоценным фламандским полотном, не защищенная никаким стеклом.

Если бы рама рухнула на стол, острые резные завитки содрали бы красочный слой и раскололи старую доску.

Глава 8

У меня внутри все оборвалось. Я вскрикнула, метнувшись вперед, но расстояние было слишком велико.

Максим среагировал мгновенно.

В нем не осталось ни капли светской лени. С быстротой профессионального спортсмена он сорвался с места, совершил мощный бросок через половину комнаты и буквально рухнул телом под падающую махину.

Раздался глухой, тяжелый удар.

Максим перехватил дубовую раму обеими руками у самого края стола, в каких-нибудь пяти сантиметрах от красочного слоя фламандца. Удар пришелся ему прямо в плечо и грудь. Послышался треск разрываемой ткани джемпера, острый резной дубовый лист оцарапал ему ключицу, но он не разжал пальцев. Его мышцы вздулись канатами, он зашипел от боли сквозь зубы, удерживая чудовищный вес на одном только упрямстве.

Я подскочила следом, навалилась на нижнюю перекладину рамы, перехватывая центр тяжести.

— Держу! — выдохнула я, упираясь коленом в верстак. — Толкайте вверх, на меня!

Мы сработали в абсолютном, животном синхроне. Максим с глухим рыком подал дубовую махину вперед, я подставила широкие деревянные клинья, зафиксировала раму струбцинами и намертво прижала ее к капитальной кирпичной стене.