Раритет для мажора

Ледяные кубики с глухим стуком бились о толстые стенки стекла. На спинке соседнего высокого стула висело кашемировое пальто, но Вяземскому казалось, что от его шерсти до сих пор отчетливо веет едким духом очищенного скипидара и чужого неприкрытого презрения. Всякий раз, когда он закрывал глаза, перед ним вспыхивало бледное, решительное лицо девчонки в сером фартуке с костяной шпилькой в волосах и ее холодный, немигающий взгляд, в котором не было ни капли страха.

На полированном черном ониксе столешницы непрерывно вздрагивал тяжелый титановый смартфон.

Экран вспыхивал десятками уведомлений. В закрытом антикварном сообществе столицы слухи распространялись со скоростью порохового шнура. Кто-то из водителей или помощников успел проболтаться, и теперь столичная арт-богема с упоением перемывала кости главному триумфатору аукционных домов. Владельцы частных галерей присылали ядовитые сообщения с соболезнованиями, а завсегдатаи светских раутов открыто потешались над тем, как всесильного арт-дилера вышвырнули из полуподвала с промасленной тряпкой в зубах.

Тяжелая портьера из бордового бархата плавно колыхнулась.

В зал неслышной, кошачьей походкой вошел Герман Розенберг.

Главный конкурент Вяземского на антикварном рынке, наследник старинного банкирского дома и самый опасный циник светской Москвы, Герман выглядел воплощением утонченного порока. На нем был идеально подогнанный по фигуре двубортный костюм из черного шелкового муара, белоснежная сорочка с запонками из черного оникса и тонкие, тронутые едва заметной проседью темные волосы, зачесанные назад. На его узком, хищном лице с тонкими усиками блуждала та особенная улыбка превосходства, от которой у нормальных людей по спине пробегал мороз.

Герман неторопливо подошел к стойке, жестом подозвал бармена и заказал бокал ледяного сухого мартини с зеленой оливкой.

Затем он повернулся к Вяземскому, с театральным наслаждением оглядел его напряженную фигуру и тихо, ядовито рассмеялся.

— Какой восхитительный вечер, дорогой Максим, — вкрадчивым, шелковым голосом произнес Розенберг. — Город гудит словно потревоженный улей. Я только что ужинал в ресторане у Кремля, и половина наших общих знакомых чуть не подавилась устрицами от восторга. Неужели это правда? Неужели грозный лев арт-рынка, покоритель венских аукционов и гроза европейских дилеров получил оглушительный пинок под зад от безвестной малярши на Покровке?

Челюсти Максима сжались так яростно, что под гладкой кожей вздулись тяжелые желваки. Он залпом осушил бокал до дна, тяжело опустив стекло на оникс.

— Закрой пасть, Герман, — глухо, с опасной хрипотой бросил Вяземский. — Если ты пришел сюда почесать язык, лучше найди себе другую аудиторию. Я сегодня не в настроении слушать твои плоские шутки.

— О, брось, Макс, обижаться на факты — удел слабых, — насмешливо парировал Розенберг, медленно крутя в пальцах тонкую ножку бокала. — Я слышал, тебе швырнули в лицо тряпку с битумом, отобрали твою жалкую подачку и пообещали сдать в полицию за бродяжничество. Ты теряешь хватку, мой друг. Ты привык очаровывать силиконовых кукол на Патриарших прудах, которые готовы прыгать к тебе в постель за дизайнерскую сумку. Но как только перед тобой встала настоящая женщина с характером и принципами, ты спасовал и позорно сбежал.

Максим медленно повернул голову. Его темные глаза полыхнули бешеным, первобытным пламенем. Мужчины смерили друг друга взглядами заклятых врагов, враждовавших еще со студенческих времен.

— Эта девчонка — упрямая фанатичка, возомнившая себя последним праведником на земле, — с ледяным бешенством произнес Вяземский. — Завтра в полдень ее мастерская прекратит свое существование. Я сотру этот купеческий сарай вместе со всеми ее баночками и кистями. Мои юристы уже готовят документы. Через неделю она будет умолять меня о работе поломойки в моей галерее.

Розенберг театрально вздохнул и покачал головой с глубоким разочарованием.

— Как банально. Как предсказуемо и убого. Раздавить слабую девочку судебными исками и бульдозерами строительной компании? Максим, это расписка в собственном полном бессилии. Ты просто испугался ее. Ты признаешь, что не способен подчинить ее своей воле как мужчина. Ты можешь ломать только через деньги и силу, потому что для тонкой игры у тебя не осталось ни ума, ни обаяния.

Слова Германа ударили точно в цель, вспоров самое уязвимое место в броне Вяземского — его безмерную мужскую гордость.

— Ты считаешь, я не смогу заставить ее плясать под мою дудку? — прорычал Максим, опасно подавшись вперед всем мощным корпусом.

— Я уверен в этом, — холодно прищурился Розенберг, и в его глазах блеснул хищный огонек заядлого игрока. — Такие женщины сделаны из другой глины. Ты никогда не заставишь ее добровольно склонить голову перед твоим богатством. Хочешь доказать обратное? Давай проверим. Или кишка тонка сыграть по-крупному?

Воздух между соперниками накалился до предела.

— Назови ставку, — отчеканил Вяземский.

Герман медленно достал из нагрудного кармана пиджака тонкий футляр из полированного палисандра, инкрустированный золотом. Он щелкнул замочком и повернул футляр к Максиму.

Внутри, на черном бархате, лежала потрясающая реликвия. Небольшие настольные часы и золотой портсигар с сапфировым кабошоном на замке, покрытые сложнейшей прозрачной гильошированной эмалью нежно-бирюзового цвета с миниатюрным гербом императорской фамилии.

— Семейная коллекция подлинных шедевров дома Фаберже, — благоговейно произнес Розенберг. — Вещи из личных покоев императрицы. Экспертиза Эрмитажа, безупречный провенанс, музейное значение. Рыночная цена — три миллиона долларов. Я ставлю эти шедевры против твоей главной любимицы. Против твоего винтажного темно-зеленого «Ягуара» тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

Максим замер.

Его темно-зеленый открытый родстер «Ягуар» был его абсолютной святыней. Легендарный спортивный автомобиль с идеальными хищными линиями кузова, который он выбивал три года на закрытых торгах в Монако и восстанавливал до последнего оригинального болта. Это была не просто машина, это был символ его триумфа, его главная гордость, которой завидовали все коллекционеры Европы.

— Ты с ума сошел, Герман, — тихо произнес Вяземский.

— Боишься? — сладко протянул Розенберг. — Я так и знал. Твой «Ягуар» останется в гараже, а позор на Покровке останется с тобой навсегда.

— Каковы условия? — резко перебил Максим, и в его голосе зазвенела ледяная сталь.

Герман хищно улыбнулся. Ловушка захлопнулась.

— Ровно тридцать дней, мой дорогой друг, — прошептал Розенберг, наклоняясь ближе. — Отсчет с завтрашнего полудня. Финал — на нашем закрытом аукционе в Барвихе. За этот срок ты должен не просто заставить эту строптивую реставраторшу спасти твою фламандскую доску без всяких судебных приставов и насилия. Ты должен сломать ее ледяную броню. Она должна добровольно войти в аукционный зал в Барвихе под руку с тобой, в роскошном вечернем платье, на правах твоей официальной спутницы, и при всем высшем свете подтвердить твой триумф.

Розенберг сделал паузу, смакуя каждую каплю яда.

— Если через тридцать дней она не появится на твоем плече в Барвихе или если она узнает об этом споре раньше финала, ключи от твоего обожаемого «Ягуара» переходят ко мне навсегда. Если ты выполнишь условия, эти реликвии Фаберже станут твоими без единого цента доплаты. По рукам?

Максим Вяземский посмотрел на бирюзовую эмаль императорского портсигара, затем перевел взгляд на ночные огни Москвы за стеклом. В его жилах бушевала дикая смесь ярости, азарта и оскорбленного самолюбия.

Он протянул руку и крепко, до хруста в пальцах, сжал ладонь Германа.

— По рукам, — процедил Максим. — Готовься прощаться со своим антиквариатом, Розенберг. Через тридцать дней эта гордая птица будет есть у меня с ладони.

Глава 4

Всю ночь я не сомкнула глаз. В нашей крошечной однокомнатной квартире на Басманной за окнами монотонно хлестал ледяной дождь, срывая последние мокрые листья с черных тополей. Перед моим внутренним взором непрерывно стояла брошенная дубовая доска. Горькие рубиновые зерна граната, прозрачные крылья бабочки и смертоносные трещины на старинном левкасе преследовали меня даже в коротких тревожных полуснах.

Во вторник без двадцати семь утра я уже спускалась по мокрым чугунным ступеням к мастерской.

В мастерской стояла густая, стылая тишина. Пахло холодным кирпичом, сухой лавандой, древесным углем и терпким пиненом. Я щелкнула тумблерами нижнего освещения, зажгла керосиновую горелку под медным чайником и натянула свежие белоснежные хлопковые перчатки.

Открыв бронированный сейф в толще капитальной стены, я бережно извлекла тяжелую дубовую доску. В утреннем рассеянном свете фламандский натюрморт казался еще более беззащитным и хрупким.

Вскоре прибежала Катя. Девушка была бледной, ее пальцы нервно сжимали ремешок промокшей холщовой сумки.

— Варвара Дмитриевна, я всю ночь читала каталоги фламандских мастеров семнадцатого века в электронном архиве, — с порога зашептала Катя, торопливо стряхивая капли дождя с пальто. — Эта композиция с кувшином и надтреснутым гранатом невероятно напоминает работы Яна Брейгеля Младшего. Если это подлинник его круга, перед нами национальное сокровище.

— Сейчас мы это выясним, Катя, — тихо отозвалась я, устанавливая доску на наклонный столик под бестеневую линзу.

Я включила ультрафиолетовый излучатель.

Помещение мастерской озарилось призрачным фиолетовым сиянием. В темных лучах потемневшая поверхность картины мгновенно преобразилась. Старый деструктированный лак отозвался мутным, неравномерным желтовато-зеленым свечением, безошибочно выдавая натуральную смолу конца девятнадцатого века. Но самое главное открылось в нижнем правом углу, возле полированной кромки деревянного стола, на котором покоился гранат.

Под толстым слоем грубой коричневой записи, оставленной каким-то неумелым реставратором позапрошлого столетия, проступали едва заметные рельефные мазки.

Мое сердце пропустило удар. Дыхание перехватило.

Я закрепила бинокулярные окуляры на переносице, взяла в правую руку микроскальпель с алмазной заточкой и капнула микроскопическую каплю растворителя на ватный тампон на кончике деревянной иглы. Я оперла запястье о подставку. Катя задержала лампу над моей рукой, и тонкий край поздней краски наконец отделился от нижнего слоя.

Миллиметр за миллиметром поздняя грубая краска размягчалась и отступала. Под ней, на первозданном авторском грунте цвета слоновой кости, открылись тончайшие, филигранные линии. Две переплетенные латинские буквы и крошечный цветок дикой розы — личная, потайная монограмма великого фламандского мастера, нанесенная тончайшей кистью в сырой живописный слой более четырехсот лет назад.

— Господи, — выдохнула Катя, схватившись за край верстака. Ее глаза за круглыми стеклами очков стали огромными. — Это же он. Подлинный мастерский знак круга Брейгелей.

— Это не просто дорогая картина для гостиной богатого нувориша, — с благоговейным трепетом прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Если исследования подтвердят находку, это будет музейная сенсация мирового уровня. Возможно, та самая вещь, которую считали утраченной во время наполеоновских войн. Залить эту живопись синтетическим глянцем ради быстрой наживы на торгах в Барвихе было бы тягчайшим преступлением против человеческой культуры. Мы обязаны спасти ее по всем правилам науки.

Однако закончить мысль мне не удалось.

Снизу, со стороны мощеного дворика, донесся тяжелый топот множества ног. Спустя секунду входная дверь распахнулась без малейшего предупреждения.

В мастерскую шумно ввалились двое мужчин в дешевых полиэстеровых куртках с пластиковыми планшетами в руках. Впереди шел одутловатый субъект с сальными волосами и бегающими поросячьими глазками, за ним маячил хмурый верзила в куртке с шевроном частного охранного предприятия.

— Варвара Дмитриевна Берестова? — визгливым, скрипучим голосом осведомился одутловатый, не утруждая себя снятием мокрой кепки.

— Я вас слушаю, — холодно отозвалась я, инстинктивно прикрывая фламандскую доску мягким войлочным чехлом. — Кто дал вам право врываться в закрытую мастерскую в грязной обуви?

— Я представитель управляющей компании «Столичный актив», — с наглым превосходством ухмыльнулся вошедший, шлепнув на край конторки пачку бумаг с синими штампами. — Уведомляю вас об одностороннем расторжении договора аренды помещения купеческого флигеля. Права арендодателя вчера перешли к новому инвестиционному фонду. В связи с систематической неуплатой арендных платежей и грубейшими нарушениями правил пожарной безопасности договор аннулирован.

— Какими еще нарушениями? — возмутилась я, чувствуя, как внутри закипает глухая тревога.

— Хранение легковоспламеняющихся и взрывоопасных жидкостей в историческом жилом фонде, — победно осклабился субъект, тыча коротким пальцем в стеклянные банки с терпентином и спиртом. — Спирты, растворители, открытый огонь спиртовых горелок. Настоящим предписывается освободить занимаемые площади в течение семидесяти двух часов. В пятницу в девять утра судебные приставы опечатают объект. Все находящееся внутри имущество, мебель, станки и архивы будут вывезены на штрафной муниципальный склад для последующей принудительной реализации в счет погашения долга.

— Это произвол! — звонко крикнула Катя, вступая вперед с горящими от гнева глазами. — У нас бессрочный охранный статус мастерской народных ремесел! Здесь хранятся архивы академика реставрации Савелия Петровича! Вы не имеете права прикасаться к чужому наследию!

Одутловатый лишь презрительно сплюнул на половик у входа.

— Девочка, свои права будешь качать в суде. А у нас на руках официальное распоряжение департамента городского имущества. Через трое суток замки срежут автогеном, а весь ваш пыльный хлам полетит в мусорные контейнеры.

У меня потемнело в глазах. Стены родного флигеля словно качнулись. Семьдесят два часа. Вывезти уникальное тяжелое оборудование, сушильные шкафы, коллекцию старинного фарфора, хрупкие иконы и вековые дубовые верстаки за трое суток было физически невозможно. Без специального микроклимата бесценные памятники погибнут. А Савелий Петрович в реабилитационном центре просто не переживет известия о гибели дела всей своей жизни.

И в этот самый критический миг чугунные ступени за дверью снова глухо отозвались под уверенными шагами.

Дверной проем заслонила высокая, широкоплечая тень.

В мастерскую неторопливо вошел Максим Вяземский.

На этот раз он был один. Длинное темно-серое шерстяное пальто идеального покроя подчеркивало его атлетическую фигуру, на шее темнел тонкий кашемировый шарф, а в руках он держал элегантную кожаную папку с золотым тиснением. Мужчина двигался с небрежной грацией хищника, явившегося на собственное законное пепелище.

Представитель управляющей компании мгновенно осекся на полуслове, его наглая физиономия вытянулась в подобострастном поклоне, а охранник торопливо вытянулся во фрунт.

— Максим Александрович, доброе утро, — заискивающим тоном заблеял одутловатый. — Мы как раз вручаем официальное уведомление о выселении, все строго по вашему личному указанию.

Вяземский даже не удостоил чиновника взглядом. Он сделал легкий, небрежный жест пальцами в черной кожаной перчатке.

— Вы свободны, — бросил он сухим, властным тоном. — Ждите в машине внизу.

Мужчины испарились словно утренний туман, торопливо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова повисла ледяная, натянутая до звона тишина.

Максим неторопливо подошел к моему столу, положил кожаную папку на полированное дерево верстака и медленно расстегнул пуговицы пальто. От него веяло холодным осенним ветром, дорогим табаком и той сокрушительной, подавляющей силой власти, против которой у простых людей нет оружия.

Его темные, глубокие глаза насмешливо впились в мое лицо. На губах играла ленивая, хищная улыбка победителя, загнавшего добычу в глухой тупик.

— Вчера ты очень эффектно размахивала шпателем и бросалась тряпками, Варвара, — произнес он тихим, бархатным голосом, в котором вибрировало опасное торжество. — Твой гнев был невероятно артистичен. Но в реальном мире побеждают холодный расчет и ресурсы, вытесняя любые романтические позы. Вчера в пять вечера инвестиционный холдинг моей семьи закрыл сделку по выкупу долговых обязательств и прав аренды на этот флигель. Пятьсот восемьдесят тысяч долга, счета за коммуналку, штрафы пожарной инспекции — теперь все это принадлежит лично мне.

Он сделал полшага вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала сухое тепло, исходившее от его плеч, и легкий аромат горького грейпфрута.

— Судьба твоей мастерской, здоровье твоего приемного деда в элитной клинике и твое личное будущее сейчас находятся ровно под этой обложкой, — он постучал пальцем по кожаной папке. — Если я скажу слово, в пятницу утром сюда войдут рабочие и вышвырнут твои кисточки на асфальт под дождь. Но я великодушный человек, Варвара. Я готов предложить тебе мировую сделку.

Глава 5

В воздухе мастерской повисла тяжелая, густая тишина. Казалось, даже старинные кирпичные своды Монье замерли, ожидая моего ответа.

Я смотрела в темные глаза Максима Вяземского, чувствуя, как под ребрами медленно разжимается стальная пружина гнева. Этот человек привык брать от жизни все, что пожелает. Он скупал компании, диктовал цены на аукционах, крушил чужие судьбы одним росчерком пера и искренне верил, что у каждого человека на этой земле есть свой ценник. Он пришел сюда, чтобы увидеть мои слезы, сломать мою гордость и заставить молить о пощаде.

Но вместо паники во мне поднялась холодная, кристальная ярость мастера, защищающего свой храм.

Я медленно подошла к центральному столу, двумя пальцами сняла мягкий войлочный чехол с фламандской доски и включила направленный бестеневой светильник. Затем повернула окуляры бинокулярного микроскопа в сторону гостя.

— Прежде чем говорить о мировой сделке, господин Вяземский, сделайте два шага вперед и посмотрите в микроскоп. — Я придержала поворотный столик, оставив гостю место у окуляров. Кожаную папку ему пришлось отодвинуть.

Максим насмешливо прищурился, но любопытство коллекционера пересилило спесь. Он неторопливо подошел, наклонился над столом и прижал веки к резиновым наглазникам окуляров.

Я щелкнула тумблером боковой подсветки, направляя луч точно на расчищенный миллиметровый квадрат в нижнем правом углу доски.

— Что это? — глухо спросил он спустя пять секунд. Его голос заметно изменился, потеряв прежнюю вальяжную тягучесть.

— Это потайная авторская монограмма, скрытая под поздней записью девятнадцатого века, — пояснила я, указывая на расчищенный участок. — Две переплетенные литеры и бутон дикой розы. Личный знак мастера из ближайшего окружения Яна Брейгеля Младшего. Перед вами не просто безымянная интерьерная картина, за которую ваши богатые клиенты из Барвихи небрежно отстегнут пару миллионов. Это утраченный шедевр фламандского Золотого века музейного значения.

Максим медленно оторвался от окуляров и выпрямился. Его холеное лицо стало предельно собранным. В зрачках мужчины вспыхнул острый, профессиональный блеск опытного игрока, мгновенно оценившего масштаб открывшейся тайны. Он снова наклонился к окулярам, проверяя увиденное. Имя Брейгеля уже сделало то, чего я не добилась угрозами: заставило его слушать.

— Ты уверена в этом знаке? — тихо спросил он, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто похожее на неподдельный интерес.

— Сам знак перед вами, — ответила я. — Атрибуцию еще предстоит подтвердить исследованиями. — А еще наука говорит о том, что если эту доску покрыть вашим дешевым синтетическим глянцем, авторский грунт под пленкой задохнется и отслоится в течение полугода. Скандал на международных торгах похоронит репутацию вашего аукционного дома навсегда. Ни один серьезный музей мира больше не подаст вам руки.

Вяземский скрестил руки на груди, внимательно разглядывая меня. В его взгляде уже не было прежнего пренебрежения. Он видел перед собой опасного, глубоко компетентного противника, знающего свои козыри.

— И что ты предлагаешь, Варвара? — с легким прищуром поинтересовался он. — Отказаться от торгов и отдать шедевр в государственный фонд? Забыть про долги твоей мастерской и просто разойтись по домам?

— Я предлагаю спасти эту картину, — твердо ответила я. — По всем законам реставрационного искусства. Я берусь провести полную академическую консервацию, восстановить связь красочного слоя с деревом, послойно расчистить авторский лак и выполнить музейные тонировки в границах утрат. Но работать я буду исключительно на своих условиях. Либо вы принимаете мой регламент, либо забираете свою папку, опечатываете флигель прямо сейчас, а я немедленно отправляю официальный отчет об обнаруженном памятнике в комитет по охране культурного наследия. Посмотрим, как вы будете вывозить арестованную картину за границу.

Челюсти Максима сжались, на скулах дрогнули желваки. Он оценил удар. Ловушка, которую он так заботливо выстроил вокруг нашей мастерской, внезапно захлопнулась с другой стороны. Его собственная жадность и ставки на торгах теперь зависели от моих рук.

— Ты смелая, — глухо усмехнулся он, подходя вплотную к верстаку. — Назови свои условия.

Я выдвинула средний ящик стола, достала лист плотной гербовой бумаги с водяными знаками мастерской Савелия Петровича и взяла старинную перьевую ручку с золотым пером.

— Пункт первый, — я вывела номер на бумаге. Максим наклонился, читая через стол. — Срок работы — до открытия торгов, тридцать дней с сегодняшнего полудня. Ни днем меньше. Никаких ночных штурмов и спешки. Реставрационные процессы требуют естественной сушки и полимеризации материалов.

— Тридцать дней меня устраивают, — кивнул Вяземский. — Торги назначены как раз через месяц.

— Пункт второй, — продолжила я, не поднимая головы. — Физическая и личная неприкосновенность. В этой мастерской действует железное правило дистанции вытянутой руки. Никаких фамильярностей, никаких сальных намеков, барских замашек и вторжений в мое личное пространство. Если вы хоть пальцем нарушите эту границу, контракт немедленно аннулируется.

Максим хмыкнул, в его темных глазах блеснула насмешливая искра.

— Не слишком ли много требований к простому заказчику? Но пусть будет так. Я умею держать дистанцию, когда это выгодно делу. Дальше.

— Пункт третий, самый главный, — я отложила перо и посмотрела ему прямо в лицо. — Вы не будете стоять над душой в своем кашемировом пальто и сыпать указаниями. Если вы хотите контролировать процесс и не доверяете моим отчетам, вы будете находиться здесь каждый божий день. Ровно в девять утра вы переступаете этот порог. Вы снимаете свои дизайнерские вещи, надеваете рабочий холщовый фартук и становитесь моим бесправным подмастерьем.

В мастерской воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине оседает зола. Катя за моей спиной судорожно вздохнула и уронила металлическую ложечку.

Вяземский застыл. Его брови взлетели вверх, а в глазах отразилось неподдельное, искреннее изумление.

— Что, прости? — переспросил он, словно сомневаясь в собственном слухе. — Я? Твоим подмастерьем?

— Именно так, господин Вяземский, — с ледяной, уничтожающей вежливостью подтвердила я. — Реставрация — это не светский фуршет с бокалом шампанского. Это тяжелый физический труд. Вы будете лично растирать сухие пигменты на гранитном куранте до кровавых мозолей. Вы будете варить осетровый клей на водяной бане, мыть стеклянные кюветы, чистить палитры и дышать скипидаром наравне со мной. Вы должны на собственной шкуре прочувствовать цену каждой спасенной крупицы краски. Если вы опоздаете хоть на пять минут или откажетесь выполнять черную работу, доска останется лежать в сейфе.

Лицо Максима потемнело. Он смотрел на меня так, словно перед ним стояло привидение. Президент крупнейшего аукционного холдинга, человек, перед которым заискивали банкиры и министры, должен был встать к станку в рабочем фартуке и мыть посуду для реставрации? Это было неслыханным, чудовищным ударом по его самолюбию.

Позже Максим рассказал мне: в эту секунду он вспомнил лицо Германа Розенберга в ночном клубе на Остоженке. Вспыхнул императорский портсигар Фаберже с сапфировым замком и ключи от его обожаемого темно-зеленого «Ягуара». Если он отступит сейчас, если испугается требований девчонки, Герман сотрет его имя в порошок на глазах у всей столицы. Тридцать дней унизительного труда стоили величайшей реликвии императорского дома и победы над заклятым врагом. А главное — этот вызов разжег в его груди такой бешеный, первобытный азарт, какого он не испытывал уже много лет.