Экзамен для мажора

В этот миг в дверь постучал комендант.

— Воронова, завтра здесь заниматься нельзя. Восьмой этаж закрываем: слесари нашли течь в стояке. Пока без аварии, но рисковать рукописями я не стану. Вам выделили стол в библиотеке, в другом крыле.

Полина подняла брови.

— Кажется, у твоего мажора появилась надежда на выходной.

— Только на смену декораций, — сказала я и записала номер читального зала.

Я собрала портфель. До вечера оставались мои обычные семинары; Тарасову смену адреса можно было сообщить из дома.

К университетской остановке мы вышли под холодный октябрьский дождь. Потоки дождя барабанили по асфальту, в темных лужах дрожали огни проезжающих машин, а холодный ветер пробирал до самых костей.

Домой на Ленинский проспект я добралась на троллейбусе, наблюдая сквозь запотевшее стекло за бесконечными московскими пробками.

В старой профессорской квартире царил благословенный покой. Бабушка Инна Павловна читала книгу в глубоком кресле под уютным светом торшера, в столовой мерно тикали старинные напольные часы с полированным маятником, а на плите тихо посвистывал эмалированный чайник.

Я прошла в свою комнату, включила настольную лампу с зеленым стеклянным плафоном и опустилась за массивный письменный стол.

Прерывать занятия было категорически нельзя. До итоговой защиты оставалось двадцать шесть дней. Если упустить темп в самом начале, вся сложнейшая грамматическая конструкция рухнет, как карточный домик, а вместе с ней развеются надежды на лечение бабушкиного сердца.

Я достала свой телефон, набрала номер контакта, сохраненного в договоре, и составила короткое текстовое сообщение на дешевый кнопочный аппарат моего ученика.

Внимание, Тарасов. Наш этаж закрывают для ремонта отопления. Завтра встречаемся в библиотеке, в зале каталогов и рукописей, в девять ноль-ноль. Если занятия там окажутся невозможны, продолжим у меня дома по согласованию с деканатом. Адрес на этот случай: Ленинский проспект, дом тридцать, квартира сорок два. Звонить строго два раза. За каждую минуту опоздания — двадцать строк прописей. Воронова.

Я нажала кнопку отправки.

На экране вспыхнула надпись об успешной доставке сообщения адресату.

Я подошла к высокому окну и отодвинула тяжелую штору. За стеклом в мокрой темноте шумел широкий Ленинский проспект, переливаясь цепочками автомобильных фар.

Я убрала телефон и посмотрела на дверь бабушкиного кабинета. Пока нас ждала библиотека. Но если ремонт доберется и до нее, самоуверенному наследнику придется познакомиться с Инной Павловной. По сравнению с этим иероглифические прописи могут показаться ему курортом.

Осенний дождь лупил в стрельчатые окна университетской библиотеки, смывая с Воробьевых гор пожелтевшую листву. В огромном зале каталогов и рукописей пахло старым воском, книжной пылью, сырой шерстью промокших пальто и крепким коричным чаем, который я налила в металлическую крышку термоса. Стрелка настенных дубовых часов уже миновала девять утра.

На моем столе под зеленой лампой с тяжелым бронзовым основанием царил идеальный порядок. Слева лежали словари, справа — бланки, пособия по шанхайскому узлу и механический секундомер на шнурке. В центре ждали три простых деревянных карандаша.

Тяжелая дубовая дверь с глухим стуком распахнулась.

В благоговейную монастырскую тишину читального зала ворвался сквозняк, принесший запах холодного уличного ветра, бензиновой гари Ленинских горок и чудовищно дорогого сандалового парфюма.

Я не подняла головы от справочника. Высокая тень заслонила изумрудный свет настольного абажура.

— Доброе утро, гроза филологического факультета, — раздался над моим ухом густой, нарочито бархатный баритон.

Егор Тарасов стянул мокрое темно-синее пальто из тончайшей шерсти и с небрежным свистом опустил его прямо на резную спинку соседнего стула. Ворот его тонкого молочного джемпера был расстегнут, мокрые темно-русые пряди волос падали на лоб, а на губах играла та самая ленивая, самоуверенная улыбка, с которой завсегдатаи закрытых клубов обычно смотрят на обслуживающий персонал.

Он выдвинул тяжелый стул с резными подлокотниками, с громким стуком ножек по паркету уселся напротив и вытянул длинные ноги под столом, едва не опрокинув мой портфель.

— Вы опоздали ровно на четыре минуты, Тарасов, — произнесла я ледяным тоном, не меняя позы и глядя на циферблат секундомера. — Это восемьдесят штрафных строк словарных определений к вечеру. Время пошло.

Глава 6

Егор лишь хмыкнул, откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову.

— Воронова, на улице конец света. Пробки девять баллов. Мой водитель... впрочем, о чем это я. Водителя же у меня временно отобрали благодаря вашей трогательной дружбе с моим родителем. Я трясся в душном вагоне метро среди людей с мокрыми зонтами. Вы должны оценить этот подвиг гражданского смирения.

Вместо ответа он полез в карман брюк, достал запасной аппарат — видимо, уцелевший после отцовской ревизии — в матовом титановом корпусе с надкушенным яблоком на крышке и с глухим победным щелчком опустил его прямо на середину моей тетради с расчетами логистических затрат.

Экран айфона вспыхнул голубым светом от всплывающих уведомлений.

«Егор, мы на Патриках, бросай свою зубрилку».

«Тарасов, в пятницу закрытая гонка на Рублевке, ты в доле?»

«Милый, почему ты не берешь трубку?»

Я посмотрела на светящийся экран, затем перевела взгляд на наглую физиономию наследника торговой империи.

Моя рука метнулась вперед быстрее, чем он успел моргнуть.

Пальцы сомкнулись на холодном титановом ребре корпуса. Я нажала боковую клавишу блокировки, зажала кнопку полного отключения питания, дождалась, пока экран погаснет черным зеркалом, и решительным жестом смахнула телефон в недра своего кожаного портфеля. Замок щелкнул с металлическим лязгом гильотины.

Улыбка сползла с лица Егора. Он подался вперед, уперев широкие ладони в столешницу. В зеленых глазах сверкнула искренняя, неприкрытая злость.

— Это что за самоуправство, Воронова? Верни телефон. Это частная собственность стоимостью в твою полугодовую стипендию.

— В стенах Научной библиотеки Московского государственного университета частная собственность подчиняется правилу абсолютной тишины, — отчеканила я, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки. — Ваш аппарат вибрирует и мешает научной работе третьего сектора. Кроме того, по условиям соглашения с Павлом Игнатьевичем на время занятий любые средства связи переходят ко мне на ответственное хранение. Получите ваш титан на выходе. Если, разумеется, справитесь с практической частью.

Егор шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Желваки на его скулах натянулись так, что кожа побелела. Он явно не привык, чтобы двадцатитрехлетняя девушка ростом метр шестьдесят пять командовала им с уверенностью начальника гарнизона.

— Ты играешь с огнем, отличница, — процедил он полушепотом, чтобы не привлекать внимания читателей.

— Я занимаюсь ликвидацией дремучей безграмотности, Тарасов. Пододвиньте стул и возьмите карандаш.

Я пододвинула к нему раскрытую тетрадь в мелкую клетку и объемный задачник по прикладным балансам шанхайского терминала.

— Раздел первый. Определение функции предельных затрат транспортного коридора при переменной плотности грузопотока. Необходимо взять производную сложной функции прибыли, найти точку безубыточности и сопроводить расчет нормативными иероглифическими терминами внешнеторгового реестра. Время на решение — тридцать минут.

Егор посмотрел на страницу, испещренную математическими знаками и незнакомыми восточными ключами, словно перед ним лежал отчет о посадке марсохода.

— Ты издеваешься? — прошипел он, раздувая ноздри. — Я пришел учить иностранный язык для деловых встреч. Мне нужно уметь сказать «добрый день господин Ли», чокнуться бокалом и подписать контракт. Зачем мне считать предельные издержки вручную? У отца в холдинге сидит сорок аналитиков с высшим финансовым образованием, они за это миллионы получают!

— Ваш отец открывает самостоятельное подразделение, где руководитель обязан понимать происхождение каждой цифры в таможенной декларации, — безжалостно парировала я, доставая из пенала ластик. — Если партнер в Шанхае увидит, что генеральный директор путает переменную составляющую издержек с постоянной, контракт подпишут с вашими конкурентами. А вас отправят старшим контролером на распределительный склад в Подольск. Выбирайте.

Егор скрипнул зубами с такой силой, что мне послышался хруст эмали.

Он схватил со стола первый попавшийся деревянный карандаш. Схватил так, словно держал рукоять тяжелого охотничьего ножа перед рукопашной схваткой. Пальцы побелели от чудовищного напряжения. Широкие плечи окаменели.

Он склонился над тетрадью, яростно уставившись на первую формулу.

— Пишите, Тарасов. Производная натурального логарифма от объема поставок, — сухо подсказала я.

Егор с силой прижал графитовое острие к гладкой бумаге. Он попытался вывести первую дугу формулы, навалившись на карандаш всем весом своего тренированного плеча.

Раздался резкий, сухой, предательский треск.

Острый кончик грифеля разлетелся в пыль, пропоров плотный тетрадный лист насквозь.

Старичок за соседним столом укоризненно поднял голову от книги. Егор выругался сквозь зубы и схватил второй карандаш.

— Не торопитесь, — шепнула я с легкой усмешкой. — Бумага не виновата в том, что вы забыли правила дифференцирования за десятый класс.

— Замолчи, Воронова, — прорычал он в ответ, покрываясь темным румянцем злости.

Он снова ткнул грифелем во вторую строчку, пытаясь изобразить знак дифференциала. Напряжение в его широкой ладони зашкаливало. Он снова нажал на карандаш всем весом.

Хрусь!

Второй карандаш переломился ровно пополам. Обломок с глухим стуком отскочил от зеленой лампы и упал на суконную скатерть.

Дежурная смотрительница строго постучала ножом для бумаги по конторке.

Егор замер с обрубком в кулаке. Его грудь тяжело вздымалась под тонким джемпером. В глазах плескалось такое отчаяние вперемешку с бешенством, что другой на моем месте испугался бы за свою жизнь. Но я знала породу избалованных мальчиков. Их бессилие перед простыми законами труда — лучшее лекарство от спеси.

Я молча открыла свой пенал.

Достала крошечную, тяжелую серебристую точилку из литой стали. Взяла оба сломанных карандаша из-под его одеревеневшей руки.

Медленно, с подчеркнутой размеренностью я вставила деревянный стержень в круглое отверстие. В тишине зала раздался тонкий шелест лезвия. Стружка легла на салфетку, я повернула стержень и выложила перед ним идеально заточенный грифель, затем заточила второй.

— Держите, Тарасов, — произнесла я самым мягким голосом, на который была способна. — Запомните простое правило. Знания требуют гибкости, а не слепого давления. Если вы будете сжимать инструмент как монтировку, вы сломаете все карандаши в Москве, но формулу не выведете. Ослабьте пальцы. Дышите ровнее.

Он посмотрел на меня исподлобья. Его взгляд скользнул по моим рукам, затем задержался на оправе очков. Что-то в его позе дрогнуло. Напряжение в плечах чуть спало, сменившись угрюмой сосредоточенностью уязвленного спортсмена.

Он взял карандаш снова. На этот раз хватка была осторожнее.

Медленно, криво, запинаясь на каждом коэффициенте, он принялся выводить первую строчку вычислений. Я следила за движением его руки, периодически указывая кончиком ручки на знаки минуса перед дробью.

— Здесь потеряли аргумент. Пересчитайте знаменатель.

— Вижу я, — буркнул он, вытирая ладонью лоб. — Не слепой.

— А теперь переходим к фонетической привязке. Термин «предельные издержки». Четыре слога. Произнесите вслух.

Егор поднял на меня мученический взгляд.

— Прямо здесь? Тут бабки шикают от каждого вздоха.

— Шепотом, Тарасов. Но с правильной высотой тона. Первый слог идет ровно и высоко, второй падает вниз. Слушайте меня.

Я четко артикулировала звуки, показывая рукой плавное движение мелодии.

Егор набрал воздуха в широкую грудь, надул щеки и выдал глухой, хриплый звук, похожий на рев заглохшего тракторного мотора на морозе.

— Нет, — покачала я головой. — Первый тон — чистый, как натянутая струна. Вы звучите так, будто требуете счет в пивной. Тяните гласную на одной высоте.

Он попробовал снова. Получилось фальшиво, с вихляющей интонацией капризного подростка.

— А четвертый тон? — не унималась я. — Нисходящий. Он должен падать сверху вниз без малейших колебаний. Резко, категорично, как удар топора по бревну. Без вопросительных интонаций. Попробуйте.

Егор напряг связки, его лицо налилось кровью.

— Ма! — выпалил он слишком громко.

Звук получился визгливым и испуганным, словно его только что ущипнули за бок.

Старичок за соседним столом с треском захлопнул фолиант и яростно уставился на нас поверх роговой оправы. Дежурная на вахте поднялась во весь свой внушительный рост, приготовившись изгнать нас из храма мысли.

Я прикусила губу, сдерживая смех. Видеть, как столичный плейбой краснеет перед академиками от неспособности произнести гласный звук, доставляло мне редкое удовольствие.

— Четвертый тон вам пока не дался, Тарасов, — резюмировала я шепотом, отмечая ошибку в бланке. — Это было похоже на крик испуганной чайки, а не на речь делового партнера.

Егор сжал зубы и хотел что-то огрызнуться, но в этот момент само мироздание решило вмешаться в наш учебный процесс.

Где-то в дальнем углу читального зала, за монументальными дубовыми стеллажами дореволюционного фонда, раздался глухой, зловещий металлический скрежет. Словно под паркетом заворочался гигантский железный червь.

Труба отопления под окном мелко задрожала.

Через секунду раздался оглушительный гидравлический удар. Бам! Чугунная секция радиатора подпрыгнула на креплениях. Раздалось яростное шипение, переходящее в поросячий визг, и из лопнувшего стыка под стрельчатым окном с ревом вырвался столб белого кипятка и клубы обжигающего пара.

Воздух наполнился запахом ржавчины и извести. Струя кипятка ударила в стену и мутным потоком хлынула на паркет.

— Катастрофа! — истошно завопила дежурная смотрительница, роняя очки на конторку. — Рукописи! Спасайте описи фонда! Всем немедленно покинуть помещение! В северном крыле прорвало магистраль!

Зал пришел в движение. Студенты и профессора подхватывали папки, стулья с грохотом валились набок.

— Ну вот, — с нескрываемым облегчением выдохнул Егор, вскакивая на ноги и подхватывая свое дорогое пальто. — Сама судьба против дифференциалов, Воронова. Академический бог услышал мои молитвы. Урок окончен по форс-мажорным обстоятельствам. Телефон вернешь на улице.

Он уже сделал шаг к выходу, надеясь раствориться в суматохе эвакуации, но я не для того провела четыре года на кафедре сравнительного языкознания, чтобы сдаваться перед прорванной трубой.

Моя рука мертвой хваткой вцепилась в рукав его тонкого шерстяного пальто.

— Стоять, Тарасов.

Егор оглянулся через плечо с искренним недоумением.

Отпустив его рукав, я сложила в портфель тетрадь, бланки, деревянные карандаши, точилку и термос. Защелкнула замок, перекинула ремень через плечо и поправила съехавшие на кончик носа очки.

— У нас всего второй день занятий. Ваш отец не принимает оправданий про аварии теплотрассы. Если вы думаете, что пара литров кипятка спасет вас от зачета, вы глубоко заблуждаетесь.

— И что ты предлагаешь? — протянул он, оглядывая клубы пара, заволакивающие сводчатые потолки. — Сесть на бордюре под дождем?

— Мы едем ко мне, — отчеканила я, подталкивая его к выходу сквозь толпу бегущих студентов. — На Ленинский проспект. Там тихо, тепло и нет аварийных труб. И телефон останется у меня, пока вы не научитесь брать вторую производную без соплей. Шагайте быстрее, Тарасов. Общественный транспорт не ждет.

Глава 7

Сталинский дом на Ленинском проспекте встречал нас серым фасадом с арками и гранитным цоколем. Во дворе стояла гулкая тишина.

Егор шагал рядом, засунув руки в карманы пальто. Под сводами парадного вестибюля пахло сырой штукатуркой, старым паркетом и жареным кофе.

— Надо же, профессорское гнездо, — протянул он. — Думал, вы живете в какой-нибудь панельной хрущевке на окраине, Воронова. А тут прямо дворянское собрание с высокими потолками.

— В этом доме жили три поколения академиков филологии, Тарасов, — сухо отозвалась я, нажимая кнопку вызова лифта. — И здесь никогда не терпели бездельников.

Старинный лифт в шахте с чугунным узором впустил нас со скрипом сундука. Егор упирался макушкой в решетку вентиляции и попытался встать вплотную, но я выставила вперед увесистый портфель, перекрывая маневр.

Пятый этаж встретил нас тяжелой дубовой дверью с медным номером сорок два и круглым начищенным колокольчиком звонка. Я повернула массивный ключ в верхнем замке, затем в нижнем. Дверь мягко подалась внутрь.

Прихожая напоминала музей редкой книги. Вдоль стен тянулись застекленные шкафы красного дерева со словарями и монографиями. В воздухе стоял аромат лаванды, старой бумаги и вощеного дуба.

Егор перешагнул порог, расправил плечи и довольно улыбнулся. Видимо, домашняя обстановка показалась ему идеальной площадкой для возобновления светской осады. Он уже открыл рот, чтобы отпустить очередную самодовольную шутку о моем скромном жилище, но тут высокая белая дверь кабинета в глубине коридора тихо скрипнула.

В прихожую неспешной, величественной поступью вышла моя бабушка.

Инна Павловна Воронова, почетный профессор Московского университета и гроза трех поколений аспирантов, выглядела как сошедшая с портрета особа царствующего дома. Ее густые серебристо-стальные волосы были уложены в безупречный высокий узел, на плечи была наброшена тончайшая оренбургская пуховая шаль паутинного плетения, а на строгом породистом носу сидели круглые очки в тонкой золотой оправе на изящной цепочке.

Ее холодный, проницательный взгляд серых глаз скользнул по двухметровой фигуре гостя с внимательностью патологоанатома, изучающего занятный образец.

Егор моментально перестроился. Он включил на полную мощность свое фирменное обаяние с Патриарших прудов. На его лице расцвела самая чарующая, светская улыбка, он шагнул вперед, склонил голову в изысканном полупоклоне и протянул руку, намереваясь коснуться губами сухих пальцев пожилой дамы.

— Добрый день, сударыня. Имею честь представиться — Егор Тарасов. Позвольте выразить искреннее восхищение этой благородной обителью муз. Как писал Николай Гумилев, осенний вечер полон тайных чар, когда в гостиной оживает вечность.

Инна Павловна не отдернула руку. Она просто замерла, глядя на его протянутую ладонь так, словно ей предложили потрогать дохлую жабу. Затем медленно перевела взгляд на его шелковый шарф с кривым дизайнерским узлом.

В тишине прихожей раздался ее негромкий, грудной голос, обладавший той совершенной петербургской дикцией, от которой у нерадивых студентов филфака подкашивались колени.

— Во-первых, молодой человек, эта бездарная рифмованная пошлость принадлежит ресторанному куплетисту средней руки, сочиняющему безвкусные куплеты для привокзальных заведений, и Николай Степанович Гумилев не имеет к этой бездарности ни малейшего отношения. Если захотите процитировать поэта снова, сперва откройте его книгу. У нас найдется собрание сочинений.

Егор замер с протянутой рукой. Его светская улыбка остекленела.

— Во-вторых, — продолжала бабушка с ледяным спокойствием, поправляя цепочку очков, — в этом доме не принято целовать руки до официального представления хозяйкой. А в-третьих, соизвольте обратить внимание на обстановку.

Царственным жестом унизанной фамильными кольцами руки она указала на плинтус у входной двери.

Там ровным строем стояли три пары серых войлочных шлепанцев с широкими круглыми носами.

— Снимите вашу уличную обувь, молодой человек. Дореволюционный наборный паркет из мореного дуба не предназначен для демонстрации итальянских подошв. Наденьте шлепанцы. Затем пройдите в умывальник в самом конце коридора, тщательно вымойте руки дегтярным мылом и только после этого явитесь пред наши очи. Людмила, проводи гостя на кухню. Большой стол в гостиной пока занят моими выписками.

Бабушка развернулась с плавным шелестом шерстяного подола и скрылась в кабинете, плотно прикрыв за собой белую филенчатую створку.

Я с огромным трудом сдержала торжествующий возглас. Видеть, как столичный плейбой, привыкший открывать ногой двери правительственных вип-лож, стоит посреди нашей прихожей с растерянно повисшей рукой, было истинным праздником души.

Егор опустил руку и посмотрел на меня с растерянностью.

— Она всегда такая?

— Это она с вами предельно мягко обошлась, Тарасов, — шепнула я со злорадством. — Снимайте ботинки. И мыло не забудьте, деготь смывает любые следы праздности.

Егор вздохнул, покорно расшнуровал свои кожаные ботинки, аккуратно поставил их на резиновый коврик у порога и сунул ступни в огромные войлочные тапки. В этих шлепанцах его двухметровый спортивный силуэт приобрел неожиданно трогательный, домашний и совершенно беззащитный вид. Шлепая войлоком по половицам, он послушно побрел в ванную комнату.

Через пять минут мы сидели на нашей кухне.

Кухня отличалась феноменальной компактностью — ровно шесть квадратных метров. С одной стороны высился холодильник, с другой — подоконник с геранью и горячая батарея. На плите напевал чайник с мятой.

Егор сидел на круглом деревянном табурете перед маленьким столом, покрытым сине-белой клеенкой в мелкую клетку.

Его мощные колени намертво упирались в нижнюю планку стола. Длинные ноги просто некуда было деть. Попытка отодвинуться назад привела к тому, что его широкое плечо с глухим стуком врезалось в эмалированный бок холодильника. Сдвиг вправо грозил опрокидыванием банки с лавровым листом.

— Это пыточная камера, Воронова, — простонал он, упираясь локтями в клеенку и потирая ушибленное плечо. — Здесь невозможно дышать, не говоря уже о том, чтобы заниматься высшей математикой. У меня в гардеробной места втрое больше!

— Привыкайте к рабочей обстановке, Тарасов, — невозмутимо отозвалась я, присаживаясь напротив на узкий табурет и раскладывая тетрадь. — Большие кабинеты расслабляют мысль. В тесноте мозговые извилины собираются быстрее. Открывайте задачник.

Я положила перед ним страницу с расчетом производных для шанхайского терминала.

— Задача прежняя. Полная функция совокупных затрат логистического терминала задана кубическим уравнением от объема перевалки контейнеров. Вам требуется найти первую производную, приравнять ее к нулю, найти критические точки, а затем через вторую производную строго доказать, что найденная точка является именно точкой минимума издержек, а не локального максимума. Все математические выкладки сопровождаются терминами шанхайской номенклатуры. Время пошло. Двадцать пять минут.

Егор шумно выдохнул, закатав рукава джемпера. Его мускулистые предплечья с темными жилками легли на синюю клеенку. Он взял простой карандаш, уставился в цифры и принялся ожесточенно чесать кончиком грифеля затылок.

Первые десять минут на кухне стояла относительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на стене да шипением чайника. Егор пыхтел, сопел, что-то черкал в углу листа, стирал пальцем, снова черкал.

Я пила чай из кружки с синим узором и ждала следующей строки. Егор несколько раз поднимал голову, надеясь на подсказку; я возвращала его к условию задачи.

Вдруг я заметила странное движение. Егор придвинулся к столу еще плотнее, накрыл левую половину тетради своим широким локтем и принялся с подозрительной быстротой выводить итоговые цифры в нижней строке, совершенно пропуская промежуточные вычисления.

Я приподнялась на табурете и заглянула через его плечо.

Так и есть. Он просто взял примерные круглые числа из головы, подогнал ответ под красивое круглое значение и собирался выдать эту халтуру за триумф аналитической мысли.

— Что это такое, Тарасов? — спросила я обманчиво тихим голосом.

Егор вздрогнул, но попытался сохранить невозмутимый вид, прикрывая лист ладонью.

— Это расчет, отличница. Минимум издержек при объеме в двенадцать тысяч тонн. Отличный результат, ставь пятерку.

— А где вывод второй производной? Где проверка знака при переходе через экстремум? Где доказательство выпуклости функции вниз?

— Воронова, брось ты эту университетскую заумь, — поморщился он, махнув рукой. — В реальном бизнесе никто не занимается доказательством выпуклости. Если цифра бьется с бюджетом, ее подписывают и отправляют в работу.