Экзамен для мажора

Я сидела напротив, сверяя библиографический указатель для научной статьи. Утренний свет мягко падал на старинный бархатный абажур, создавая редкое ощущение абсолютного покоя.

Ровно в десять часов тишину гостиной разорвала громкая трель массивного дискового телефона, стоявшего на резном комоде в прихожей.

Бабушка лишь слегка приподняла бровь, не отрывая взгляда от газетного листа.

— Милочка, сними трубку, пожалуйста. Звонить в субботу в такую рань свойственно либо пожарным командам, либо нашему уважаемому деканату.

Я поспешила в прихожую и поднесла тяжелую карболитовую трубку к уху.

— Людмила Алексеевна? Доброе утро! Слава богу, застал вас дома! — раздался в мембране взволнованный, непривычно торжественный голос нашего заместителя декана по научной работе.

— Здравствуйте, Валерий Николаевич. Что-то стряслось на кафедре?

— Никакой беды не произошло, Милочка! Напротив, случилось событие грандиозного университетского масштаба! — замдекана шумно перевел дыхание. — Буквально час назад с ректоратом связался лично председатель совета директоров корпорации Тарасов Холдинг, Павел Игнатьевич Тарасов! Тот самый промышленный магнат!

У меня внутри неприятно кольнуло. Фамилия отозвалась в памяти недавним звоном разбитого льда и шелестом брошенных в урну купюр.

— Чем же наш скромный филологический факультет привлек столь высокую персону? — с осторожностью поинтересовалась я.

— Речь идет о стратегическом соглашении на самом высоком уровне! Корпорация открывает генеральный филиал нашей розничной сети в Шанхае. Переговоры с восточными партнерами зашли в сложнейшую фазу, и основатель холдинга категорически потребовал подготовить своего младшего сына к сдаче официального государственного квалификационного экзамена по деловому китайскому языку пятого уровня!

— А почему этим не займутся коммерческие языковые школы?

— Потому что младший сын оказался совершенно неуправляем! — замдекана понизил голос почти до шепота. — В прошлые выходные этот молодой человек утопил роскошный скоростной катер на Клязьме, устроил безобразную сцену в городе, и терпение отца окончательно лопнуло. Павел Игнатьевич поставил сыну свирепый ультиматум. Либо он сдает сложнейший экзамен независимой государственной комиссии к концу месяца, либо лишается всякого наследства, исключается из состава правления и отправляется простым грузчиком на подмосковный склад в Подольске!

Я молча слушала, чувствуя, как пазл начинает складываться с пугающей четкостью.

— Отец заблокировал все его банковские карты, отобрал ключи от гоночных автомобилей, выдал проездной на метро и кнопочный телефон без интернета, — продолжал Валерий Николаевич. — А затем лично обратился к ректору с просьбой предоставить самого жесткого, неподкупного и высококлассного преподавателя университета. Оплата перечислена на специальный счет развития нашего фонда, сумма колоссальная. Более того, преподавателю положен персональный профессорский гонорар за каждый день работы. Я настоял, чтобы эта ставка досталась вам, Мила. Вы наша главная гордость, и вашей семье эти средства сейчас жизненно необходимы.

Я прикрыла глаза. Сумма, которую назвал замдекана, с лихвой покрывала полугодовой курс дорогостоящих европейских лекарств для бабушкиного сердца и позволяла полностью оплатить издание ее многолетнего труда по античной поэтике. Отказаться от таких денег из пустой гордости было бы непростительным эгоизмом по отношению к близкому человеку.

— Каковы условия контракта? — спросила я, стараясь сохранить рабочий голос.

— Шесть дней в неделю, строжайшая дисциплина, ежедневный письменный отчет о результатах лично начальнику службы безопасности холдинга. Вы получаете неограниченные педагогические полномочия. Если подопечный проявит хоть каплю строптивости или посмеет пропустить урок без государственной медицинской справки, вы делаете одну отметку в табеле, и его судьба решается в пользу подольского склада. Документы и характеристику студента я только что отправил вам на почту.

— Хорошо, Валерий Николаевич. Я согласна.

Положив трубку, я вернулась в комнату и открыла рабочий ноутбук. Почтовый ящик мигнул входящим письмом с пометкой особой важности. Я скачала прикрепленный файл договора и щелкнула по фотографии личного дела.

На экране вспыхнуло цветное изображение.

С цифрового снимка на меня смотрело до боли знакомое, породистое лицо с насмешливыми зелеными глазами, чуть вздернутым подбородком и темными волнистыми волосами.

Тарасов Егор Павлович. Двадцать шесть лет.

Мои пальцы замерли над клавиатурой.

Круг замкнулся с оглушительным щелчком захлопнувшегося капкана.

Тот самый самовлюбленный наглец, который вчера утром швырял мне деньги на парту и позорно ломал мел у школьной доски. Тот самый циничный игрок, который вчера вечером поставил пятьсот тысяч долларов на то, чтобы покорить какую-то девушку. Кого — мы так и не расслышали. И теперь волей собственного разгневанного отца этот золотой мальчик оказался полностью отдан в мои руки, лишенный денег, машины и привычной безнаказанности.

— Кто звонил, Милочка? — спросила бабушка. Газету она перевернула, но смотреть продолжала на меня.

Я повернула ноутбук экраном к ней.

— Университет предложил мне индивидуальный контракт. Подготовка проблемного студента к высшему языковому экзамену за тридцать дней. Сын владельца крупной торговой империи.

Инна Павловна поверх очков внимательно изучила фотографию юноши, затем взглянула на сумму официального вознаграждения внизу договора. Тонкие губы старого профессора тронула едва заметная ироническая улыбка.

— Взгляд избалованного патриция, привыкшего помыкать домашними рабами, — вынесла вердикт бабушка с безупречной античной строгостью. — Глаза умные, но совершенно не знающие узды и настоящего умственного труда. Ты уверена, что справишься с подобным экземпляром, внучка?

— Он вчера имел наглость предложить мне взятку за готовый диплом прямо в аудитории, — произнесла я, чувствуя, как внутри просыпается холодная академическая ярость. — А его конверт полетел в урну. Потом пришлось сдавать это богатство охране под расписку.

Бабушка тихо, мелодично рассмеялась, отставив фарфоровую чашку.

— Превосходно, Милочка. Настоящее педагогическое искусство начинается именно там, где спесь наталкивается на твердость гранита. Римские патриции тоже отдавали своих дерзких отпрысков греческим рабам-наставникам, чтобы те выбивали из них дурь розгами логики. Розги тебе, разумеется, не понадобятся. Китайской грамматики и фонетических таблиц будет более чем достаточно, чтобы этот юноша познал истинную скромность. Никаких поблажек, Людмила.

— Никаких поблажек, бабушка, — твердо пообещала я.

Я приложила электронную цифровую подпись к бланку контракта и нажала кнопку отправки. В понедельник ровно в восемь утра на пороге университета меня ждала первая официальная битва.

Глава 4

Утро понедельника встретило Москву косым ледяным дождем и порывистым ветром, срывавшим последние пожелтевшие листья с ясеней на Университетском проспекте. Высокий шпиль Главного здания МГУ терялся в низких серых тучах, а гранитные парапеты блестели от влаги, словно полированный темный лед.

Сотни продрогших студентов торопливо втягивались в широкие дубовые двери главного вестибюля, стряхивая капли с мокрых курток и зонтов. В просторном мраморном холле с высокими сводами стоял привычный утренний гул сотен голосов, смешанный со звуками шагов, шелестом непромокаемых плащей и ароматом дешевого кофе из пристенных автоматов.

Я вошла в вестибюль без десяти восемь. На мне было любимое шерстяное платье глубокого бутылочного оттенка со строгим белым манжетом и аккуратным воротником. В правой руке я несла тяжелый винтажный портфель из плотной темно-коричневой кожи, в котором ровными стопками лежали контрольные бланки и справочники. На груди поверх шерстяной ткани привычно покоился круглый никелированный секундомер. Моя спина была безупречно прямой, а шаг — размеренным и четким.

Я сразу заметила его у подножия центральной гранитной лестницы, между двумя массивными колоннами из полированного серого мрамора.

Егор Тарасов выглядел человеком, которого только что выдернули из привычной вселенной и заставили пройти через чистилище в утренний час пик. На нем было строгое темно-серое пальто и свитер грубой вязки, однако на его лице лежал отчетливый отпечаток глубокого шока. Езда в переполненном вагоне метрополитена по синей пластиковой карточке с пересадкой на станции Охотный Ряд явно стала для избалованного гонщика самым суровым испытанием за последние десять лет жизни.

Однако природная наглость и въевшиеся повадки столичного ловеласа все еще отчаянно сопротивлялись реальности.

В обеих руках парень бережно удерживал гигантскую плетеную корзину. В ней плотной, бархатной, благоухающей стеной возвышалась ровно сто одна темно-алая эквадорская роза на полутораметровых стеблях, перехваченная широкой шелковой лентой. К ручке прицепили чек из круглосуточного салона. Сумма начиналась с четверки и заканчивалась четырьмя нулями. Видимо, лишенный карт наследник успел наскрести наличные по карманам прежних пиджаков.

План парня читался с детской наивностью. Ни одна девушка, по его глубокому клубному убеждению, не могла устоять перед раскаянием высокого красавца с охапкой редких цветов. Он рассчитывал одним широким жестом перечеркнуть пятничный позор, растопить академический лед и немедленно перевести отношения в русло легкого, снисходительного флирта. Мне захотелось сразу предупредить: на экзамене улыбку в зачетный лист не впишешь.

Заметив меня на ступенях, Егор выпрямился, расправил плечи и озарил вестибюль своей самой ослепительной, сокрушительной улыбкой, отработанной перед зеркалами лучших столичных ресторанов.

Он шагнул мне навстречу, перегородив проход между колоннами.

— Доброе утро, Людмила Алексеевна, — произнес он своим фирменным бархатным полушепотом, чуть склонив голову и прижимая корзину к груди. — Решил, что наше официальное академическое партнерство следует начать с чистого листа и достойного аромата. Примите в знак безоговорочной капитуляции и глубочайшего раскаяния за пятничный инцидент.

Я остановилась на нижней гранитной ступени.

Я посмотрела поверх роз прямо на него. Егор чуть подвинул корзину, открывая мне свое лицо: очевидно, полагал его решающим доводом. Я уже нашла для букета куда лучшее применение.

Вместо этого я медленно повернула голову в сторону застекленной будки дежурной вахты, расположенной буквально в четырех шагах от перил.

Там, за деревянной перегородкой, мирно дремала пожилая женщина в толстой вязаной жилетке поверх байкового платья.

— Марья Степановна! — звонко и необычайно торжественно позвала я, поворачиваясь к окошку. — Вы не уделите нам буквально две минуты?

Деревянная дверца со скрипом распахнулась. На пороге появилась пожилая вахтерша, подслеповато щурясь через круглые очки и поправляя серую шерстяную шаль на плечах. Марья Степановна отдала университету четыре десятка лет жизни, знала по именам всех академиков и свято берегла покой северного крыла.

— Что стряслось, Милочка? Уж не хулиганит ли кто с утра пораньше?

Я сделала шаг к остолбеневшему парню, перехватила ручку тяжелой плетеной корзины. Он охотно разжал пальцы, уже празднуя победу. Я повернулась к вахте и двумя руками благоговейно вручила корзину растерявшейся старушке.

— Ничего дурного не стряслось, Марья Степановна! Напротив, сегодня на нашем факультете великий праздничный день! Кафедра восточной лингвистики и совет студенческого союза от всего сердца поздравляют вас с сорокалетием вашей безупречной и благородной службы в стенах Московского университета! Это скромный знак нашей безграничной студенческой любви и глубочайшего уважения к вашему святому труду!

Нижняя челюсть Егора Тарасова медленно, со скрипом поползла вниз.

Его ярко-зеленые глаза распахнулись так широко, словно он только что увидел приземление летающей тарелки на ступени университета. Сорок тысяч рублей личных денег, колоссальный букет роз, предназначенный для обольщения неприступной магистрантки, испарился прямо на его глазах, превратившись в профсоюзный подарок ветерану труда!

Марья Степановна всплеснула пухлыми морщинистыми руками, прижала ладони к щекам, и в ее добрых выцветших глазах мгновенно заблестели настоящие старческие слезы.

— Господи помилуй, Милочка... Родненькие вы мои... Розы-то какие пышные, аромат-то какой сказочный... Сорок лет ведь и правда в октябре стукнуло, а я и забыла в суете-то... Спасибо вам, сердечные вы мои, уважили старуху перед всем институтом...

Растроганная женщина прижала необъятную охапку к груди, почти утонув в алом бархате лепестков, и вдруг обратила сияющий благодарный взор на окаменевшего юношу.

— А ты, сыночек, стало быть, Милочкин новый подопечный? Какой молодец, какой богатырь видный, а главное — к старшим почтительный! Нынче таких вежливых мальчиков днем с огнем не сыщешь! На-ка вот, милый, держи за труды твои благородные!

Старушка сунула руку в самый глубокий карман своей фланелевой жилетки, немного пошуршала там и с материнской щедростью впечатала в раскрытую ладонь наследника многомиллиардной империи липкую советскую карамельку Барбарис в ярко-красном помятом фантике.

— Кушай, сынок, сладенькое для головы зело полезно! Учеба ума требует!

Сияющая Марья Степановна, прижимая букет ценой в месячную профессорскую зарплату, торжественно уплыла в свою каморку, тихонько напевая старинный романс.

В вестибюле повисла гробовая тишина. Проходившие мимо студенты с неприкрытым любопытством поглядывали на великолепного парня в дорогом пальто, который застыл посреди гранитного зала с дешевой копеечной сосательной конфетой в кулаке. Лицо Егора пылало от такого густого, багрового стыда, что казалось, от его щек можно прикуривать сигареты.

Я подняла запястье перед его глазами. Он перевел взгляд с конфеты на циферблат.

— Восемь часов три минуты, Тарасов.

Парень медленно моргнул, словно выходя из глубокого гипнотического транса.

— Что?

— Официальное начало академического часа было назначено ровно на восемь ноль-ноль. Опоздание на три минуты. Согласно пункту четыре подписанного вами регламента, каждая минута задержки карается двадцатью строками иероглифических прописей. Итого шестьдесят строк штрафа в твердом переплете. Аудитория восемьсот двадцать четыре. Шагом марш.

В пустой аудитории восемьсот двадцать четыре стояла торжественная, строгая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком дождевых капель в высокие оконные переплеты. Запах свежего мела, старого дерева и нагретого лака смешивался с пряным ароматом моего чая.

Егор опустился на деревянный стул первой парты прямо передо мной. Вид у него был настолько потерянный и сокрушенный, словно его только что пропустили через центрифугу. На полированной дубовой крышке стола сиротливо лежала подаренная вахтершей липкая карамелька Барбарис в помятой красной обертке. Парень тупо уставился на нее, явно не понимая, смеяться ему над абсурдностью происходящего или выть от бессильного бешенства.

Весь его многолетний опыт светского обольщения, все отточенные приемы столичного ловеласа рассыпались в прах о пожилую вахтершу Московского университета.

Я неторопливо расстегнула винтажный кожаный портфель, достала плотную типографскую папку и положила перед парнем толстый лист официального входного тестирования.

— Согласно договору, заключенному между вашим отцом и ректоратом, мы приступаем к базовой квалификационной диагностике, — произнесла я ледяным, деловым тоном, садясь напротив и открывая журнал учета. — Занятия проводятся шесть дней в неделю. Пропуск без государственной медицинской справки с гербовой печатью карается немедленным расторжением соглашения и передачей вашего личного дела на складскую базу в Подольск. Правило первое. Никаких телефонов, шпаргалок и посторонних разговоров.

Я положила ладонь на блестящий никелированный корпус секундомера на груди. Металлический блеск циферблата заставил парня нервно сглотнуть.

— Перед вами входной проверочный тест высшего уровня сложности. Раздел первый — тональная фонетическая система путунхуа. Раздел второй — нормативный терминологический аппарат международных внешнеэкономических соглашений. Раздел третий — логико-смысловое дерево иерархических решений для шанхайского торгового филиала. Время выполнения ровно сорок пять минут. Начали.

Раздался отчетливый щелчок кнопки. Механический таймер начал свой неумолимый, ровный бег. Тик-тик-тик. Этот размеренный звук в пустом классе отдавался в висках с отчетливостью падающих молотов.

Егор судорожно сжал в пальцах простую синюю шариковую ручку. Его холеные пальцы моментально напряглись до белизны суставов.

Он вперил взгляд в типографский бланк, и по его лицу пробежала волна неподдельного ужаса. Сложные иероглифические структуры, графические таблицы тонов и китайская транскрипция пиньинь выглядели для него непроходимыми зарослями колючей проволоки. Парень силился уловить хотя бы знакомые очертания среди рядов восточных графем, но в его памяти, привыкшей к музыке ночных клубов и звону хрусталя, царила абсолютная, первозданная пустота.

Во рту у него пересохло. На виске вздулась синяя жилка, а дыхание стало прерывистым и тяжелым. Кончик пластиковой ручки мелко подрагивал над пустой графой первого задания.

— Тридцать минут до завершения работы, гражданин Тарасов, — напомнила я и поставила красную отметку напротив времени начала. Егор прижал край бланка локтем, словно это могло удержать уходящие минуты. Аромат корицы мягко поплыл по классу.

Егор скрипнул зубами с такой силой, что звук эхом отозвался от доски. Он начал лихорадочно черкать по бумаге, наугад вписывая произвольные цифры, путая грамматические категории и наугад расставляя значки тональностей над гласными звуками.

Внезапно в тишине аудитории раздалась резкая, противная, монотонная трель.

В кармане пальто Егора зазвонил дешевый кнопочный аппарат, выданный отцом взамен отобранного смартфона. Примитивный полифонический писк звучал оглушительно громко, словно сирена пожарной тревоги.

Егор в панике дернулся, сунул руку в карман и выхватил неуклюжий пластиковый кирпичик. На крошечном монохромном экране мигало входящее текстовое сообщение.

Экран он наклонил прямо ко мне; сквозь очки я успела разобрать крупные рубленые буквы.

Номер абонента был подписан коротко. Феликс.

Текст сообщения гласил.

Четвертый день пошел, братишка. Время летит. Мой фонд уже резервирует ячейку под твои пятьсот тысяч долларов. Готовься переписывать долю в трасте.

Глава 5

Лицо Егора потемнело от ярости. Он с силой нажал резиновую кнопку сброса, едва не продавив корпус аппарата, и торопливо засунул трубку обратно в глубь кармана.

В этот самый миг я нажала кнопку секундомера.

— Время истекло, Тарасов. Положите ручку на стол.

Я протянула руку и выдернула тестовый лист из-под его одеревеневших пальцев. Мой красный стержень начал стремительный, беспощадный танец по бумаге.

Крест. Жирный перечеркивающий росчерк. Вопросительный знак. Снова крест. Бумажное поле бланка моментально покрылось тревожными алыми отметинами тотального фиаско.

В правом верхнем углу первой страницы я твердой рукой вывела огромную, размашистую цифру ноль и обвела ее двойным кругом.

— Ноль баллов из ста возможных, — огласила я и развернула бланк к нему. Он попытался прикрыть ладонью красный круг. — Полнейший интеллектуальный вакуум. Вы не способны отличить первый высокий ровный тон от четвертого резкого падающего тона. В путунхуа элементарный слог ма, произнесенный первым тоном, означает слово мать. Произнесенный вторым тоном, он означает коноплю. Третьим тоном — лошадь. А четвертым резким тоном этот же слог означает ругать и бранить. С вашим нынешним пониманием фонетики на первых же официальных переговорах в Шанхае вы публично обзовете председателя совета директоров бранным словом и потребуете оседлать его как тягловую кобылу.

Егор сидел неподвижно. Его широкие плечи опустились, кулаки уперлись в край парты.

Я открыла свой портфель и с тяжелым деревянным стуком водрузила на парту перед ним три монументальных академических тома в твердых темно-синих переплетах. Словари, грамматические справочники и академическое руководство по иероглифике. Поверх этой внушительной башни я положила толстую тетрадь в косую линейку на девяносто шесть листов.

— Программа подготовки на текущие сутки. До завтрашнего утра вы обязаны выучить наизусть первые пятьдесят базовых иероглифических ключей. Ключ человека, ключ дерева, ключ воды, ключ огня, ключ солнца, ключ луны, ключ поля, ключ ножа, ключ рта. Прописать каждый ключ ровно по четыре строки в этой тетради от края до края. Без помарок и клякс. Выучить двадцать базовых терминов внешнеторгового права с идеальным тональным рисунком. Плюс шестьдесят строк штрафных прописей за утреннее опоздание. Срок сдачи завтра ровно в девять утра.

Егор вскочил со стула, едва не опрокинув тяжелую парту.

— Это форменное издевательство! — взорвался он, и его голос сорвался на глухой крик. — Здесь работы на двенадцать часов без сна и отдыха! У меня отец заблокировал все карты, отобрал ключи от гаража, оставил тысячу рублей на гречку и засунул в это чертово метро! А ты валишь на меня тонны макулатуры, словно я проклятый каторжник!

Я медленно подняла на него глаза поверх оправы очков. Мой взгляд был тверд, как гранитные ступени университетского входа.

— Если завтра ровно в девять ноль-ноль эта тетрадь не будет лежать передо мной с безупречно выполненными заданиями, официальная докладная записка о срыве учебной программы немедленно отправится на личный стол Павла Игнатьевича. А начальник службы безопасности Борис, насколько мне известно, уже приготовил для вас оранжевый жилет и лопату на товарном складе в Подольске. Выбор за вами, Тарасов. Можете жаловаться брату, можете плакать в жилетку вахтерше. Можете идти.

Парень замер. Его челюсти сжались с глухим скрежетом. Он посмотрел на гору книг, затем на одинокую конфету Барбарис на парте.

Резким, яростным движением он сгреб тяжелые тома в охапку, сунул тетрадь под мышку, развернулся на каблуках и тяжелой поступью зашагал к выходу из аудитории.

Тяжелая дубовая створка с грохотом захлопнулась за его широкой спиной, оставив после себя гулкое эхо в пустом помещении.

Я медленно выдохнула, сняла очки в тонкой серебристой оправе и кончиками пальцев потерла переносицу.

Напряжение первого официального боя отпустило меня лишь сейчас. Внутри этого избалованного, самоуверенного парня бушевала дикая, необузданная энергия, помноженная на колоссальную гордость. Он привык ломать любые преграды звоном золота и обаянием улыбки, но здесь, в старых стенах университета, его привычное оружие оказалось абсолютно бесполезным. Он злился, кипел от бешенства, но тяжелые словари унес с собой. А это означало, что зерно спортивной злости все-таки упало в почву.

Я сделала глубокий глоток остывающего коричного чая. Вкус напитка вернул мне привычное душевное равновесие.

Дверь приоткрылась, и в аудиторию влетела запыхавшаяся Полина. Ее вязаный берет съехал набок, щеки пылали от быстрого бега, а в глазах плясали озорные искорки безудержного веселья.

— Мила! — выпалила она, едва переведя дух и привалившись к дверному косяку. — Весь филологический факультет гудит как растревоженный пчелиный улей! Слухи докатились до второго этажа ректората! Говорят, младший Тарасов приволок к главному входу охапку роз размером с автомобиль, а ты перед всем честным народом подарила этот веник Марье Степановне!

— Это был официальный знак признательности кафедры заслуженному ветерану труда, — с невозмутимым видом заметила я, аккуратно складывая проверочные бланки в кожаную папку.

Полина звонко расхохоталась, плюхнувшись на соседний стул.

— Да Марья Степановна теперь на него молиться станет до конца своих дней! Она на вахте всем первокурсницам рассказывает, какой к нам на факультет поступил вежливый кавалер с карамельками! Милка, ты просто гений тактической обороны! Но ты хоть понимаешь, насколько он опасен? Ты ведь видела в пятницу вечером его глаза в клубе на Красном Октябре! Этот парень поставил на карту полмиллиона долларов! Он пойдет на любые хитрости ради своего. С тобой ему нужен экзамен, с той неизвестной девицей — выигрыш. Будь начеку!

— Пусть попробует, — холодно отозвалась я, защелкивая замок портфеля. — В фонетической системе восточных языков нет места легким обманным маневрам. Здесь либо работает мозг, либо наступает полный провал. Если гражданин Тарасов рассчитывает подкупить меня вздохами под луной, его ждет грандиозное разочарование.