Экзамен для мажора

Анна Шилд

Экзамен для мажора

Экзамен для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Утро пятницы в северном крыле Главного здания Московского университета пахло мокрым осенним гранитом, старыми библиотечными переплетами и крепким чаем с корицей. На восьмом этаже студенческий гул стихал за дверями. Из соседней аудитории доносился скрип передвигаемого стула; я знала этот звук — профессор готовил места к семинару. За высокими стрельчатыми окнами висела серая дымка, а тяжелые верхушки кленов на Воробьевых горах гнулись под порывами холодного октябрьского ветра.

Я сидела за первой партой просторной поточной аудитории восемьсот двадцать четыре. На полированной дубовой столешнице ровными рядами лежали сводные таблицы формальных грамматик, конспекты по древнекитайскому синтаксису и раскрытая рукопись моей будущей магистерской диссертации. Рядом с тяжелым хромированным термосом тихо тикал круглый никелированный секундомер на тонком плетеном шнурке. Я всегда носила его на шее во время работы над словарными статьями. Время в языкознании требует такой же математической строгости, как и в теоретической механике, и я терпеть не могла пустой траты минут.

Кончик моего механического карандаша мерно выводил сложную схему иероглифических радикалов. Я аккуратно поправила серебристую дужку очков в тонкой металлической оправе и сделала глоток обжигающего коричного чая. До начала закрытого кафедрального семинара оставалось добрых сорок минут. Я рассчитывала провести это утро в идеальном рабочем покое.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась без малейшего предупреждения.

Створка с глухим стуком ударилась об ограничитель, и в размеренную тишину академического зала ворвался человек, словно сошедший со страниц глянцевого журнала о жизни столичной золотой молодежи.

Волной разошелся терпкий шлейф селективного удового парфюма с нотами дорогого табака и выделанной кожи. В одной руке незваный гость небрежно держал картонный стакан с миндальным рафом из модной кофейни на Патриарших прудах, а вторую руку глубоко засунул в карман дизайнерских темных брюк. На нем был мягкий кашемировый пиджак глубокого шоколадного оттенка, из-под которого выглядывал расстегнутый воротник белоснежной льняной рубашки. Лицо его выражало ту безмятежную, ленивую уверенность в собственном превосходстве, которая вырабатывается исключительно многолетним обладанием безлимитными кредитными картами. Темные солнцезащитные очки он даже не подумал снять в помещении.

Он широким шагом пересек аудиторию, остановился прямо перед моим столом и с легким стуком поставил картонный стаканчик на стопку моих чистых черновиков.

— День добрый, гроза филологического факультета, — произнес он бархатным, нарочито низким голосом, в котором сквозила привычка повелевать официантами и администраторами клубов. — Секретарь в ректорате сказала, что лучший мозг по восточному моделированию сидит в этой аудитории. Мне требуется дипломный проект и полная стратегия развития филиала нашей торговой сети в Шанхае. Срок две недели, оформление под ключ, со всеми графиками и расчетами.

Я закончила начатую черту, оставив его стоять над столом. Мой карандаш продолжал методично вычерчивать графему дерева, отделяя ствол от ветвей аккуратными штрихами.

— Гражданин, аудитория закрыта для посторонних лиц, — произнесла я чистым, безупречно поставленным голосом, не сбиваясь с рабочего ритма. — Посторонним на кафедре теоретической лингвистики находиться не положено. Закройте дверь с наружной стороны.

Парень усмехнулся. Он медленно стянул солнцезащитные очки, зацепил их за вырез рубашки и окинул меня насмешливым взглядом ярко-зеленых глаз. В этом взгляде читалось откровенное удивление перед тем, что на свете существует особь женского пола, не бросившаяся поправлять прическу при звуке его голоса.

Он полез во внутренний карман своего шоколадного пиджака и извлек оттуда пухлый бумажный конверт, туго перетянутый канцелярской резинкой. Сквозь полупрозрачную бумагу отчетливо просвечивали плотные пачки пятитысячных купюр. Небрежным движением фокусника он бросил этот тяжелый сверток прямо на мою раскрытую тетрадь, примяв исписанные страницы.

— Здесь триста тысяч рублей задатка, отличница. Назови свою полную цену, помножь ее на два и садись за расчеты прямо сейчас. Я ценю скорость и никогда не торгуюсь по мелочам.

Я медленно положила механический карандаш на дубовый стол.

Воздух в аудитории будто застыл. Я посмотрела на конверт, затем подняла глаза на самодовольного наглеца. Мой взгляд за стеклами очков сделался холоднее ноябрьского льда на университетском пруду. Двумя пальцами, стараясь не касаться бумаги слишком сильно, я подцепила край конверта, словно передо мной лежало мертвое насекомое.

Я поднялась со своего места, расправив строгий серый кардиган поверх шерстяного платья. Гость забрал стакан с моих черновиков и удовлетворенно отпил кофе, уверенный, что золотой ключик в очередной раз распахнул перед ним любые академические двери.

Я прошла к массивной чугунной батарее под окном. Конверт оттягивал пальцы; гость уже улыбался мне вслед. Там стояла круглая жестяная урна для бумажных черновиков и стружки от карандашей.

Мои пальцы плавно разжались.

Тяжелый конверт с глухим жестяным грохотом рухнул на самое дно урны, примяв огрызок яблока и пыльные газетные обрезки.

В высокой аудитории повисла звенящая, мертвая тишина. Стакан кофе в руке парня замер на полпути ко рту. Его холеное лицо вытянулось, а идеальная улыбка светского льва мгновенно осыпалась.

— Ты совсем с ума сошла? — вырвалось у него, и в бархатном голосе зазвенели визгливые нотки чистого изумления. — Там триста тысяч наличными! Настоящие деньги!

— В этом учебном заведении любой мусор отправляется строго в урну, — ответила я, вернувшись к столу. Я отвинтила крышку термоса, пока он смотрел на урну. — Интеллектуальный труд нашего факультета не продается бездельникам с Патриарших прудов. А свои мятые бумажки отдайте уборщице, если вам некуда девать подачки вашего состоятельного родителя.

Кровь мгновенно бросилась ему в лицо. Его самолюбие, взлелеянное безнаказанностью, дорогими машинами и покорными поклонницами, вспыхнуло яростным пламенем. Желваки на его скулах натянулись, пальцы сжались в кулаки. Он шагнул к парте вплотную, нависая надо мной всем своим высоким ростом.

— Слушай меня внимательно, зубрилка в очках, — процедил он сквозь зубы, окончательно сбросив светский лоск. — Ты вообще понимаешь, с кем ты сейчас разговариваешь? Мой отец держит четверть всей коммерческой недвижимости столицы. Я могу выкупить весь твой факультет вместе с твоей пыльной кафедрой и твоими тетрадками.

Я даже не шелохнулась. Я подхватила со стола секундомер и накинула шнурок на шею. Раздался четкий металлический щелчок. Стрелка начала свой неумолимый бег по эмалированному циферблату.

— Ровно три минуты, гражданин Тарасов. Да, я прекрасно знаю вашу громкую фамилию. Вы утверждаете, что способны возглавить шанхайский филиал торговой империи. Докажите, что ваше мышление способно освоить хотя бы базовые параметры точных дисциплин. Вводный курс математического анализа. Шагом марш к доске.

Я взяла с подоконника свежий брусок белого крошащегося мела и протянула ему на ладони.

Егор скривил губы в нервной усмешке. В глубине его зеленых глаз мелькнул давно забытый школьный ужас перед строгим учителем, но отступить сейчас означало публично признать свое полное ничтожество.

— Думаешь напугать меня мелом? Я два года числился в колледже в Лондоне!

— Числиться и овладевать знаниями представляют собой совершенно разные явления, Тарасов. Доска перед вами.

Он нервно выхватил брусок из моей ладони. Мел тут же раскрошился, оставив на его ухоженных пальцах густой известковый налет. Егор подошел к огромной трехстворчатой доске, матовая поверхность которой поглощала свет пасмурного утра. Он замер перед ней, судорожно сжимая меловой обломок. Запах мела щекотал ноздри, во рту у парня пересохло, а на лбу обозначились мелкие бисеринки пота.

— Задание элементарное, — произнесла я, сверяясь с циферблатом секундомера. — Вычислите определенный интеграл от нуля до единицы для дроби с единицей в числителе и суммой единицы и квадрата переменной в знаменателе. После чего запишите ряд, сумма которого равна полученному интегралу. Время пошло. Две минуты.

Егор занес руку над черной поверхностью.

Мел коснулся доски с чудовищным, пронзительным визгом, от которого свело зубы даже у меня. Парень слишком сильно надавил на хрупкий брусок, мел с треском сломался, и острый осколок отлетел прямо на лацкан его шоколадного кашемирового пиджака, оставив длинную белую полосу.

Рука парня мелко задрожала. Пытаясь нарисовать знак интеграла, он вывел кривой, вихляющий крюк, больше напоминающий сломанное рыбацкое грузило. Взгляд его заметался по пустой доске. Память светского прожигателя жизни отказывалась выдавать хоть какие-то математические формулы, услужливо подсовывая лишь меню ночных клубов и котировки зарубежных акций.

— Смелее, Тарасов. — Я указала ладонью на пустое место между пределами интегрирования; он заслонил его плечом. — Нижний предел ноль, верхний единица. В чем затруднение? Переменная не желает подчиняться звону золотых браслетов?

— Замолчи, — хрипло выдавил он. Горло его окончательно перехватило, голос сорвался на глухой шепот.

В отчаянии Егор принялся царапать по доске бессмысленный набор символов. Он нарисовал косой крест умножения, влепил знак корня над пустой строкой, перепутал знак дифференциала с обычной закрывающей скобкой и в завершение размашисто разделил полученную бессмыслицу на жирный ноль. Меловой визг разносился под лепным потолком аудитории, а белый порошок густым слоем оседал на его рукавах, часах и воротнике рубашки.

Металлический щелчок кнопки моего секундомера прозвучал громко, словно щелчок пистолетного затвора.

— Время вышло, Тарасов.

Я поднялась из-за стола, подошла к доске и придирчиво оглядела плоды его интеллектуальных судорог. Мои губы тронула прохладная снисходительная улыбка.

— Результат абсолютно закономерен. Ноль по математическому анализу. Полный, эталонный, кристальный ноль. Вы умудрились разделить выражение на ноль, потеряли табличный арктангенс и перепутали обозначение дифференциала. Если показать эти каракули любому гимназисту, он сгорит от стыда за отечественное образование.

Егор стоял у стены, тяжело переводя дыхание. Его пальцы побелели от извести, капли пота скатывались по вискам, а на щеках горели пунцовые пятна жгучего унижения.

В этот самый момент тяжелая дверь аудитории скрипнула и приоткрылась шире. В коридоре стояла группа студенток второго курса в ярких университетских куртках. Заглянув внутрь и увидев роскошного двухметрового детину, с ног до головы обсыпанного меловой пылью перед строгой Вороновой, девушки не выдержали.

Звонкий девичий смех колокольчиком прокатился по коридору.

— Глядите, девчонки, кажется, на кафедру прислали нового лаборанта для чистки школьных досок!

— Да нет, это абитуриент пробует сдать таблицу умножения с пятой попытки!

Этот насмешливый хохот ударил Егора сильнее любого физического удара. В его глазах полыхнула такая ярость, что казалось, он готов разнести старинную дубовую парту в щепы. Он со всего размаха швырнул остаток мела в желоб под доской, подняв целое облако белой взвеси, испачкавшей его туфли.

— Подавись своими интегралами, чопорная заучка, — глухо бросил он, давясь бешенством.

— Вон из аудитории, гражданин Тарасов, — отчеканила я, даже не моргнув. — И заберите свой конверт из мусорного ведра. Нашим уборщицам чужого позора не требуется.

Егор даже не взглянул в сторону урны. С грохотом толкнув дубовую створку плечом так, что зазвенели стеклянные фрамуги над входом, он вылетел в коридор под дружный, несмолкаемый смех собравшихся второкурсниц. После семинара я при свидетелях сдала конверт университетской охране; пусть наследник получает свои деньги по описи.

Глава 2

К семи часам вечера пятницы московский дождь разошелся не на шутку. Свинцовые тучи окончательно придавили город к земле, превратив набережные в сплошные потоки черной блестящей воды, в которых дрожали расплывчатые отражения фонарей.

Я собиралась провести вечер дома, разложив на круглом обеденном столе карточки со словарем древних идиом. Однако у моей ближайшей университетской подруги Полины имелись совершенно иные планы на жизнь. Полина училась на первом курсе аспирантуры, отличалась фонтанирующей энергией и знала буквально каждого человека в радиусе Садового кольца. Узнав, что мы наконец сдали полугодовую грантовую отчетность кафедры, она решительно заявилась ко мне на восьмой этаж, отобрала у меня связку ключей от библиотеки и безапелляционно объявила, что академическая суровость полезна для публикаций, но гибельна для девичьего цвета лица.

Она притащила меня в модный двухэтажный лофт-бар на Берсеневской набережной, расположившийся в старинных фабричных корпусах из темно-красного кирпича. Управляющим заведения работал двоюродный брат Полины, поэтому для нас без лишних разговоров нашелся тихий уединенный столик на балконе второго яруса.

Здесь было тепло, уютно и шумно. Сквозь огромные полукруглые окна открывался захватывающий вид на темную громаду реки и подсвеченный мост. В воздухе плавал пряный аромат жареного миндаля, дорогого яблочного табака и мокрой шерсти. Где-то внизу, у массивной барной стойки из мореного дуба, бармен виртуозно жонглировал серебряными шейкерами, а из скрытых динамиков лился мягкий приглушенный джаз, перекрываемый гулом вечерних разговоров.

Я заказала чайник травяного сбора с чабрецом и горным медом, с наслаждением вытянув гудящие после целого дня на ногах ноги. Полина с аппетитом уплетала фруктовый десерт, попутно пересказывая мне последние сплетни филологического совета.

— Слушай, Милка, ты сегодня просто легенда факультета, — заговорщически прошептала она, наклоняясь ко мне через круглый столик. — До нашей кафедры уже долетели слухи, как ты выставила за порог какого-то наглого богача с пачкой денег. Говорят, купюры летели прямо в ведро, а сам он стоял весь белый от мела, как могильный памятник!

— Ничего героического в этом не было, Поль, — отозвалась я, разливая янтарный настой по пиалам. Полина подставила свою поближе, требуя продолжения. — Обыкновенный заносчивый бездельник, возомнивший, будто все вокруг обязаны падать ниц перед его кошельком. Получил заслуженный ноль за элементарную задачу и удалился учить школьные правила.

— Ты бы хоть фамилию его узнала, спасительница академических традиций, — покачала головой Полина.

— Фамилию я запомнила отлично. Гражданин Тарасов.

Полина едва не поперхнулась глотком лимонада. Ее глаза округлились, ложечка со звоном упала на блюдце.

— Тарасов? Погоди... Тот самый Тарасов?

Она не успела закончить фразу. Мой случайный взгляд скользнул поверх перил нашего балкона и замер на закрытой ложе противоположного яруса.

Там, за тяжелой темно-бордовой бархатной портьерой, приоткрытой на треть, находился изолированный мягкий уголок с панорамным видом на зал. На широком диване из черной кожи полулежал мужчина. Его поза выражала глубокую, почти злую усталость. Пальто и шоколадный кашемировый пиджак были небрежно брошены на спинку соседнего кресла. Тонкая белоснежная рубашка с расстегнутым воротом помялась, а галстук свисал набок, словно удавка.

Я прищурилась, поправив очки. Ошибиться было невозможно.

Это был он. Мой утренний визитер из аудитории восемьсот двадцать четыре.

Егор Тарасов сидел в полумраке, вытянув длинные ноги в узких темных брюках. В правой руке он судорожно сжимал тяжелый граненый стакан с темным янтарным шотландским виски. Лед в бокале тихо позвякивал, ударяясь о толстое стекло. Парень пил жадными, нервными глотками, словно надеялся выжечь из памяти события сегодняшнего утра. Однако даже сквозь полумрак ложи я отчетливо разглядела побелевшие манжеты его рубашки. На ткани и на костяшках пальцев все еще въелись мелкие белые следы сухого мела, которые ему явно не удалось до конца оттереть в умывальнике.

— Полина, — негромко позвала я, тронув подругу за рукав. — Взгляни-ка на ту ложу у витражного окна.

Полина повернулась, присмотрелась и тихо ахнула.

— Святые угодники... Это же Егор Тарасов собственной персоной! Младший наследник Павла Тарасова, владельца всей розничной сети наших супермаркетов и торговых центров! Мила, ты хоть понимаешь, кого ты сегодня утром мелом по доске размазала? Этот парень в светских хрониках мелькает чаще, чем звезды кино! Гонщик, плейбой, вечный возмутитель спокойствия. В прошлые выходные он умудрился разбить коллекционный спортивный катер на Клязьминском водохранилище! Вся Москва гудела!

— Судя по его лицу, разбитый катер волнует его куда меньше, чем полученный ноль по математическому анализу, — с прохладным сарказмом заметила я.

В этот момент тяжелая портьера ложи отодвинулась в сторону.

В освещенное пространство мягко и бесшумно шагнул второй мужчина. Ему было около двадцати семи лет. Он выглядел как живое воплощение холодного корпоративного расчета. Идеально подогнанный по фигуре серый английский костюм-тройка из тончайшей шерсти, шелковый галстук глубокого винного цвета с платиновой булавкой, темные волосы, безупречно гладко зачесанные назад. Тонкие губы гостя кривились в вежливой, до предела ядовитой улыбке.

— А вот и старшенький, — взволнованно зашептала Полина, вцепившись в край стола. — Феликс Тарасов. Единокровный брат Егора, старший вице-президент и финансовый директор холдинга. В деловых кругах его зовут серым кардиналом. Говорят, он спит и видит, как бы вышвырнуть беспутного младшего братца из семейного бизнеса и прибрать к рукам все активы отца.

Мы сидели достаточно близко к балконной балюстраде. Музыка внизу на минуту стихла, уступив место мягкому гитарному перебору, и отголоски напряженного разговора братьев долетали до нас с удивительной четкостью.

Феликс с показной неспешностью опустился в глубокое кожаное кресло напротив Егора, аккуратно оправив стрелки брюк. Он закинул ногу на ногу и скрестил ухоженные пальцы на колене.

— Какой душераздирающий натюрморт, дорогой братец, — раздался его негромкий, вкрадчивый голос, сочившийся неприкрытым торжеством. — Виски со льдом, растрепанный воротник и тоска во взгляде. Позволь полюбопытствовать, неужели наша непобедимая гроза модельных подиумов пала жертвой собственного обаяния?

Егор дернул широким плечом, не поднимая тяжелого взгляда от стакана.

— Отвали, Феликс. Я не заказывал твоих братских визитов.

Феликс ответил, но внизу грянула музыка, и его слова утонули в гитарном проигрыше. Я разобрала только конец:

— Какое неслыханное падение для нашего главного сердцееда.

Егор что-то зло ответил. Я увидела, как он стукнул стаканом по столу; до нас долетел только звон донышка.

— Вот как? — Феликс слегка наклонил голову, и в его узких глазах блеснул холодный огонек хищника, почуявшего верную добычу. — А мне казалось, для истинного покорителя сердец не существует непреодолимых преград. Или твоих дешевых трюков с букетами хватает лишь на пустых тусовщиц с Патриарших? Признай очевидное, Егор. Перед девушкой, которой плевать на твои деньги, ты — абсолютная пустота. Ноль.

Егор вскочил на ноги. Лицо его потемнело от ярости, широкая грудь тяжело вздымалась.

— Я могу покорить абсолютно любую женщину в этом городе! Если я захочу, эта недотрога сама прибежит ко мне через пару недель и будет заглядывать мне в рот!

— Красивые слова, — ледяным тоном парировал Феликс, даже не шелохнувшись в своем кресле. — Но слова в нашем бизнесе не стоят бумаги, на которой они написаны. Ты готов подтвердить свою самоуверенность делом?

— Называй ставку! — бросил Егор с яростным вызовом.

Феликс медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, перед которым только что распахнулась дверь в сокровищницу. Он полез во внутренний карман жилета и вынул массивную золотую перьевую ручку.

— Условия предельно просты, братишка. Ты утверждаешь, что способен влюбить в себя эту неприступную девушку. Я утверждаю, что она презирает тебя всем сердцем и никогда не подпустит к себе ближе пушечного выстрела. Срок — ровно тридцать дней. До юбилейного вечера нашего глубокоуважаемого отца. Ты предъявляешь неопровержимое доказательство ее искреннего признания и приводишь ее на отцовский прием в качестве своей официальной спутницы.

— А если я это сделаю? — хрипло спросил Егор.

— Тогда я признаю твое полное превосходство и безоговорочно отдаю тебе право решающего голоса в шанхайском проекте. Но если ты проиграешь... Ты навсегда уступаешь мне свою законную долю в закрытом инвестиционном трасте отца. Ровно пятьсот тысяч долларов США. Без права выкупа и пересмотра.

У меня на балконе перехватило дыхание. Пятьсот тысяч долларов! Огромное состояние, поставленное на кон в глупом споре двух высокомерных мажоров!

Полина рядом со мной замерла с открытым ртом, боясь даже вздохнуть.

В ложе напротив повисла тяжелая пауза. Егор стоял неподвижно. В его глазах мелькнуло секундное колебание. Ставка была чудовищно высока. Потеря доли в семейном трасте означала финансовую капитуляцию перед братом на всю оставшуюся жизнь.

Однако уязвленная гордость, подогретая крепким алкоголем и обидой за утренний позор, напрочь выжгла остатки благоразумия.

— По рукам, — глухо выдохнул Егор.

Глава 3

Феликс коснулся циферблата часов. Потом взял со столика плотную белоснежную шелковую салфетку с золотым тиснением клубного герба. Быстрым каллиграфическим почерком он вывел на ткани короткие строки договора. Егор наклонился к нему и заговорил снова — быстро, с пьяной горячностью. Музыка поглотила слова. Я отвернулась: слушать эту торговлю чужими чувствами было противно.

— Распишись, казанова. Твой выход.

Егор выхватил золотое перо. Рука его чуть заметно дрогнула, но он размашисто поставил свою подпись внизу шелкового лоскута. Чернила легли на ткань четким темным росчерком.

Феликс аккуратно сложил шелковую салфетку вчетверо, спрятал ее во внутренний карман своего безупречного серого пиджака и остановил запись на часах.

— Прекрасно. Таймер запущен, Егорушка. Сегодня пятница. У тебя осталось ровно двадцать девять дней. Постарайся выучить китайский алфавит, вдруг пригодится для любовных писем.

Феликс поднялся, слегка похлопал окаменевшего брата по плечу и бесшумно скрылся за бархатной портьерой.

Егор остался один. Он тяжело опустился обратно на диван, сжал кулаками виски и замер, уставившись в пустой темный угол.

— С ума сойти... — выдохнула Полина мне на ухо, прижимая ладонь к груди. — Ты видела? Они только что заключили пари на полмиллиона долларов! Бедная, несчастная девушка, о которой шла речь! Представь, каково ей будет стать игрушкой в их грязных семейных разборках!

Я сделала медленный глоток остывающего чая. Внутри меня все клокотало от брезгливого возмущения.

— Обыкновенные сытые циники, Поля, — сухо произнесла я, глядя на темнеющий силуэт одинокого парня в чужой ложе. — Им абсолютно нечем занять свои пустые жизни, кроме как сорить отцовскими деньгами и ломать чужие судьбы ради собственной спеси. Жаль только времени, которое эта несчастная женщина потратит на подобного типа.

Я решительно отодвинула чашку и встала из-за стола.

Я искренне презирала подобные мужские забавы и даже в самом дурном сне не могла предположить, что фамилия, выведенная золотым пером на той самой клубной салфетке, принадлежит мне.

Субботнее утро в нашей старой профессорской квартире на Ленинском проспекте всегда текло по давно заведенному, незыблемому расписанию. Высокие четырехметровые потолки, затейливая дореволюционная лепнина, темный наборный паркет, глухо поскрипывающий под ногами, и бесконечные дубовые стеллажи с книгами, уходящие под самый карниз. Здесь пахло сушеным чабрецом, лавандой, полированным деревом и свежезаваренным черным чаем с лимоном.

За круглым полированным столом в гостиной царствовала моя бабушка, Инна Павловна Воронова. Ей исполнилось семьдесят два года, но ее безупречной осанке и царственному повороту головы могла позавидовать любая балерина. Почетный профессор филологии, женщина несокрушимой воли и энциклопедических знаний, она читала утреннюю прессу через круглые очки в серебряной оправе на тонкой цепочке, придерживая тонкостенную фарфоровую чашку из кузнецовского сервиза.