В фокусе мажора

В субботу этот же самый «Никон» едва не стал причиной грандиозного скандала местного значения.

Перед глазами до сих пор во всех подробностях стояла картина субботнего утра. Старая дубовая дверь нашей коммуналки на Покровке, обшарпанный дверной косяк с тремя врезными замками и Тимур Заславский на лестничной площадке на третьем этаже. Ресторатор года по версии трех глянцевых изданий, гроза нелегальных ночных треков и баловень столичного бомонда явился в наш пропахший сушеными грибами и хозяйственным мылом подъезд в безупречном пальто песочного цвета. В руках у него был пухлый белый конверт, туго набитый новенькими пятитысячными купюрами. Он наивно попытался купить пленку со скандальным ночным кадром из Южного порта, где он прижал нетрезвую дочку крупного чиновника к капоту, заломив ей запястья.

Я тогда даже слушать не стала его светские уговоры. Я просто объяснила лощеному мажору точный пеший маршрут в сторону ближайшей канавы и со всего размаха захлопнула перед его породистым носом столетнюю дубовую створку. Грохот стоял такой, что с потолка осыпалась вековая штукатурка, а соседка тетя Клава еще полчаса крестила лестничный пролет трехлитровой банкой с солеными огурцами.

Я была уверена, что Заславский подошлет ко мне свою службу безопасности или попытается натравить участкового через свои связи в мэрии. Но в воскресенье вечером на мой старый рабочий смартфон пришло сухое сообщение с незнакомого номера. Я дважды проверила номер, прежде чем прочесть адрес крошечной кофейни в Кривоколенном и короткую фразу «Понедельник, десять утра. Без охраны и без наличных. Есть разговор по делу».

Колокольчик над дверью кофейни звякнул, обдав меня сухим теплом, густым ароматом свежего эспрессо и горячей выпечки с корицей.

Заведение было почти пустым. За дальним угловым столиком у запотевшего панорамного окна сидел Тимур. Пальто висело на спинке венского стула, а сам Заславский остался в тонком темно-сером джемпере из мягкого кашемира. Перед ним стояла крошечная белая чашка с остывшим черным кофе. Второй стул он оставил для меня. Увидев у входа мой мокрый капюшон, Тимур выпрямился; чашку, к которой тянулся, так и оставил на блюдце.

Я подошла к столику, не снимая мокрой от дождя куртки, и с громким стуком опустила брезентовый кофр на свободный деревянный стул.

— Здравствуй, Кира. — Он перевел взгляд с кофра на меня и ногой выдвинул стул напротив. — Садись. Кофе за мой счет, если ты, конечно, не подозреваешь меня в попытке отравить лучший объектив столицы.

— Я предпочитаю пить кофе там, где меня не пытаются купить оптом вместе с потрохами, — отрезала я, усаживаясь напротив и положив обе ладони на край темного лакированного дерева. — Сразу предупреждаю, Заславский. Если ты притащил в этот тихий угол второй конверт с бабками, я вылью эту чашку прямо тебе на дизайнерские штаны. И поверь, затвор моего фотоаппарата щелкнет быстрее, чем ты успеешь позвать официанта на помощь.

Тимур даже бровью не повел. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх.

— Никаких конвертов, — он отодвинул чашку в сторону и достал из кожаного портфеля тяжелую синюю папку с золотым тиснением. — Я умею делать выводы из собственных ошибок. Прямой подкуп не сработал. Значит, поговорим на языке, который ты уважаешь. На языке работы.

Он раскрыл папку и развернул ее ко мне. На стол легли три плотных листа официального договора. В шапке красовались полные реквизиты ресторанного холдинга Заславского, внизу четко синела круглая печать и стояла его размашистая подпись перьевыми чернилами.

Я скользнула взглядом по ровным строчкам. Предмет договора — комплексное визуальное сопровождение и репортажная съемка генерального ребрендинга всей сети заведений перед запуском нового флагманского проекта на Патриарших. Срок — три недели. Полная творческая автономия исполнителя.

А в графе вознаграждения стояла цифра, от которой у меня на секунду перехватило дыхание. Это было больше, чем я зарабатывала за полгода бесконечной журнальной поденщины, мотаясь по ночным митингам, подпольным рок-концертам и пригородным стройкам.

Я медленно подняла глаза на Тимура, изо всех сил стараясь не выдать охватившего меня изумления.

— Очень красиво напечатано, Заславский. Бумага дорогая, шрифт благородный. Только я в сказки с Чистых прудов не верю примерно с двенадцати лет. Зачем владельцу пафосных заведений нищий репортажный фотограф с механической камерой? У тебя есть целый взвод модных мальчиков, которые снимут твоих официантов с таким количеством компьютерного лоска, что тарелки с супом будут блестеть ярче кремлевских звезд.

Тимур подался вперед, положив предплечья на полированную столешницу. Расстояние между нами сократилось. Я уловила тонкий запах его дорогого парфюма — можжевельник, горький табак и холодный металл.

— Модные мальчики умеют снимать только пластмассу, — сказал он тихо и на удивление твердо. — Мертвые лица, фальшивые улыбки, листья салата, покрытые глицерином ради блеска на обложке. Меня тошнит от этой показухи, Кира. Мои критики и инвесторы сыты ею по горло. Открытие флагмана — это вопрос выживания всего моего бизнеса. Мне нужно показать людям живое сердце ресторана. Настоящее ремесло. Труд, огонь, бешеный ритм, усталость в глазах поваров в двенадцать ночи, когда кухня выдает сотый сложный заказ за смену. Мне нужен твой злой, непричесанный взгляд. Взгляд мастера, который видит суть людей, а не рекламную обертку.

Я слушала его и чувствовала, как внутри привычная циничная броня дает крошечную, едва заметную трещину. Он говорил толково. Он чертовски метко бил именно по моим профессиональным струнам. Но расслабляться перед сытым мажором было смертельно опасно.

— Допустим, — протянула я, методично барабаня пальцами по краю стола. — Допустим на одну минуту, что ты не врешь. Но у меня есть условия, Заславский. И если ты не готов подписаться под каждым из них кровью, можешь завернуть эту синюю папку в трубочку и забрать обратно в свой гараж.

— Излагай, — коротко бросил он, вынимая из кармана тяжелую серебряную ручку.

— Первое, — я загнула палец. — Полный карт-бланш. Никаких пиарщиков за моей спиной, никаких распоряжений службы безопасности и никакого цензурного контроля. Я иду туда, куда считаю нужным. На разгрузку фургонов с мясом в пять утра, в душные моечные цеха, к закопченным плитам и в подсобки. Если твой шеф-повар покроет матом су-шефа и швырнет горячую сковороду в мойку, этот кадр пойдет в итоговую серию без ретуши. Попробуешь вырезать хоть один негатив через своих юристов — контракт разрывается публично в ту же секунду с выплатой полной неустойки.

Тимур слушал, не моргая. В глубине его темных глаз зажглась опасная, азартная искра.

— Принимается, — ответил он без малейших колебаний. — Шеф Марк порой бывает сущим психом, но на кухне он гений. Если снимешь его ярость честно, ресторанные критики будут аплодировать стоя. Дальше.

— Второе, — я прищурилась, впиваясь взглядом в его породистое лицо. — Никаких цифровых уловок. Я снимаю исключительно на механику и черно-белую пленку тридцать пять миллиметров. Никаких картинок на экранчике через пять секунд после нажатия кнопки. Готовый материал увидишь только тогда, когда он высохнет на прищепках в моей фотолаборатории.

— Годится. Терпеть я умею, хотя на гоночном треке это редко помогает. Что-то еще?

— Самое главное, Заславский, — я выдержала тяжелую паузу, понизив голос так, чтобы каждое слово упало весомо, словно чугунное грузило. — Правило вытянутой руки.

Тимур вопросительно приподнял бровь.

— Мы работаем строго в рамках делового соглашения. Ты — заказчик, я — нанятый фотограф. Никаких ночных звонков не по делу, никаких личных расспросов, никаких мажорных шуточек и попыток включить обаяние светского плейбоя. Если твои руки дернутся ближе, чем на длину вытянутой руки от моей талии, наш разговор окончится мгновенно.

Я выразительно похлопала ладонью по тяжелому брезентовому кофру «Никона».

— Здесь больше килограмма литого металла и стекла. Разобью твою самоуверенную физиономию без малейших колебаний прямо перед твоими инвесторами. Ты меня понял?

Заславский смотрел на меня несколько секунд. В тишине кофейни было слышно только глухое шипение кофемашины за стойкой. Затем он неожиданно улыбнулся. Без светской, дежурной ухмылки, которой он одаривал светских репортерш на приемах, искренне, почти весело, подняв обе раскрытые ладони в шутливом знаке капитуляции.

— Понял, грозный репортер. Дистанцию гарантирую. Руки держу при себе, нос берегу для высокой кухни.

Он пододвинул ко мне ручку.

Я взяла холодный металлический цилиндр, еще раз внимательно пробежала глазами пункты об ответственности сторон и твердой рукой вывела свою подпись на всех трех экземплярах. Чернила легли густо и четко. Дело сделано. Мой годовой запас дорогой пленки и качественной химии был обеспечен.

Я аккуратно спрятала свой экземпляр в рюкзак, застегнула молнию и поднялась со стула, собираясь уйти.

— Куда ты спешишь, Кира? — негромко окликнул меня Тимур, поднимаясь следом и набрасывая пальто на плечи.

— Домой. Мне нужно навести порядок, приготовить свежие растворы, намотать катушки и составить план первой съемки на кухне.

— Отлично. Я иду с тобой.

Глава 7

Я замерла на полпути к выходу, резко развернувшись на каблуках грубых армейских ботинок.

— Что, прости? Ты забыл пункт номер три про дистанцию?

— В договоре есть предварительный просмотр образцов печати, — невозмутимо парировал Тимур, застегивая роговой ряд пуговиц своего пальто. — Мне нужно увидеть твои негативы. Твою лабораторию, образцы зерна и плотность печати. Мы обязаны говорить на одном языке до того, как ты войдешь на кухню к Марку с камерой наперевес. Так что веди, Кира. Посмотрим, в каких условиях рождается твой репортажный реализм.

Мы вышли из кофейни в сырую мглу Кривоколенного переулка. Дождь почти затих, но осенний воздух стал еще холоднее, пробирая сквозь ткань куртки. Я шла быстрым, размашистым шагом, намеренно наступая на мокрые булыжники и края луж, чтобы проверить на прочность его начищенную замшевую обувь. Заславский шагал рядом, засунув руки в карманы пальто, и с поразительной легкостью держал мой темп, даже не глядя под ноги.

— Где твой прославленный спорткар? — бросила я через плечо, сворачивая в сторону Покровки. — Оставил перегораживать трамвайные пути у Чистых прудов?

— Машина осталась на Мясницкой, — невозмутимо отозвался он, легко перешагивая через кучу прелых тополевых листьев. — В твои дворы на низкой подвеске лучше не соваться. В субботу я еле вывернул мимо ржавого фургона с капустой.

— Это фургон дядюшки Сурена, — хмыкнула я. — Он стоит там с девяносто восьмого года и выполняет функции памятника отечественному автопрому. Местные коты используют его крышу как наблюдательный пункт.

Мы нырнули в низкую чугунную арку старого доходного дома. Под ногами захлюпала разбитая брусчатка, пахнуло сырыми кирпичами, печным шлаком и кошачьим теплом. Наш подъезд встречал редких гостей массивной резной дверью с тугой проволочной пружиной, которая хлопала так, что звенели стекла на первых этажах.

Внутри царил привычный полумрак. Лепные плафоны на потолке давно лишились хрустальных подвесок, по крашеным панелям цвета казенного больничного коридора вились паутины трещин, а широкие чугунные перила с витыми вензелями были отполированы тысячами ладоней до тусклого свинцового блеска. Мы поднялись по широким каменным ступеням на третий этаж. За каждой обитой дерматином дверью кипела своя жизнь — где-то надрывался старый телевизор, транслируя криминальные хроники, где-то стучали ложками о фаянсовые тарелки, а на третьем этаже жарили мойву так яростно, что перехватывало дыхание.

Я достала из кармана тяжелую связку, выбрала длинный латунный ключ с зазубринами и дважды повернула его в замке коммуналки.

Дверь со скрипом подалась внутрь.

Коридор нашей квартиры напоминал музей забытых вещей за последние полвека. Вдоль стен высились штабеля картонных коробок, перевязанных шпагатом, стояли рассохшиеся венские стулья без сидений, висели ржавые велосипедные рамы и пыльные веники сушеной полыни. Воздух здесь был густым, теплым и насквозь пропитанным запахами жареного лука, старых подшивок «Огонька» и хозяйственного мыла.

Тимур переступил порог, инстинктивно пригнув голову под свисающим с антресолей холщовым мешком со старыми валенками. Он огляделся вокруг с искренним исследовательским интересом, словно городской путешественник, случайно заглянувший в заброшенное поселение древней эпохи.

Но насладиться этнографической экскурсией ему не дали.

Из кухни в конце длинного коридора с грохотом распахнулась створка. На линолеум решительным строевым шагом вышла тетя Клава — бессменный комендант нашего коммунального уклада, ветеран ткацкой фабрики и гроза окрестных хулиганов. На ее голове гордо высились синие пластмассовые бигуди толщиной в кулак, поверх фланелевого халата с гигантскими незабудками был повязан клеенчатый фартук, а на ногах шлепали растоптанные войлочные тапки сорок третьего размера.

Она замерла посреди коридора, уперла мощные кулаки в пышные бока и смерила Заславского испепеляющим взглядом снизу доверху.

— Та-а-ак, — протянула тетя Клава басом, от которого жалобно звякнули граненые стаканы на подвесной полке. — Опять заявился, фазан столичный? В субботу тут пальто свое песочное трепал, теперь в чистом свитерке нарисовался? Духами своими заморскими весь коридор до самого санузла просмолил!

Тимур на секунду растерялся, но тут же взял себя в руки, изобразив на лице безупречную светскую вежливость.

— Добрый день, уважаемая. Мы с Кирой исключительно по рабочему вопросу...

— По какому еще вопросу? — перебила тетя Клава, делая тяжелый шаг вперед. — Знаю я ваши вопросы! Один такой с гитарой в восьмидесятом году к Верке со второго этажа ходил, потом всем подъездом алименты через суд выбивали! Стоять на месте!

Она метнулась обратно на кухню и через секунду вынырнула оттуда, победоносно выставив перед собой огромное цинковое ведро, доверху набитое картофельными очистками, капустными кочерыжками, рыбьими хребтами и мятыми консервными банками из-под кильки в томате. Липкая проволочная дужка ведра угрожающе скрипела.

— Раз явился такой плечистый да в чистых штанах — отрабатывай право топтать наш линолеум! — скомандовала тетя Клава, суя ведро прямо в грудь ресторатору. — Мусоровоз у ворот через пять минут отчалит. Хватай помои и пулей во двор! Опоздаешь — высыплю под дверь твоей ненаглядной!

Я прислонилась спиной к дверному косяку своей комнаты и зажала рот обеими ладонями, чувствуя, как меня начинает трясти от беззвучного, дикого смеха.

Тимур Заславский — человек, перед которым распахивали двери лучших заведений столицы, владелец многомиллионного бизнеса и элитного автопарка — стоял посреди обшарпанного коридора с ведром протухшей селедки в руках. Его брови взлетели на лоб, холеные пальцы машинально сжались на ржавой проволоке. На секунду мне показалось, что он швырнет ведро обратно в кухню и выскажет все, что думает о пролетариате.

Но Заславский удивил меня во второй раз за утро.

Он коротко перевел дух, аккуратно отвел помойное ведро подальше от своих дизайнерских брюк, глянул на меня с ледяной усмешкой и повернул ведро так, чтобы липкая дужка легла на сгиб пальцев. Тетя Клава уже набрала воздуха для следующей команды.

— Куда именно нести, шеф?

— К дальним синим бакам у гаражей! — рявкнула та, явно опешив от такой покладистости. — И крышкой прижми, чтоб вороны кости по двору не растащили!

— Слушаюсь, командир, — не моргнув глазом отозвался Тимур и зашагал к выходу, аккуратно балансируя ведром в узком проходе между сундуками.

Дверь на лестничную клетку захлопнулась. Я сползла по дверному косяку, давясь слезами от хохота. Тетя Клава подозрительно посмотрела мне вслед, шумно высморкалась в угол вафельного полотенца и буркнула себе под нос —

— Ишь ты... Послушный какой. Небось из интеллигентов, у них совести всегда больше, чем у наших грузчиков.

Через три минуты Тимур вернулся. Пальцы его были аккуратно отставлены в сторону, на лице застыла маска стоического спокойствия. Он молча прошел на коммунальную кухню, открыл ржавый латунный кран над эмалированной раковиной и тщательно вымыл руки куском темно-коричневого хозяйственного мыла, пахнущего щелочью и березовым дегтем. Тетя Клава молча пододвинула ему чистое вафельное полотенце и одобрительно кивнула. Боевое крещение коммунальным бытом было пройдено на отлично.

— Теперь мы можем перейти к пункту об утверждении стилистики? — спросил Заславский, тщательно вытирая пальцы и бросая на меня многозначительный взгляд.

— За мной, ассистент, — сквозь улыбку ответила я, открывая ключом дверь в свою комнату.

Моя комната была просторной, с лепным пятиметровым потолком и огромным полукруглым окном, выходившим в глухой двор-колодец. Но все пространство внутри было подчинено одной цели — ремеслу светописи. Вдоль стен тянулись стеллажи с тяжелыми альбомами по классической фотографии, коробки с химикатами, ряды металлических бачков для проявки и папки с рабочими негативами.

А в дальнем углу темнела глухая фанерная дверь бывшей совмещенной ванной комнаты, давно выведенной из общего коммунального пользования. Моя личная крепость. Моя темная комната.

— Заходи, — сказала я, пропуская Тимура внутрь. — И сними пальто, иначе пропахнешь закрепителем на три недели вперед.

Тимур сбросил пальто на старое кресло у входа и шагнул за мной в тесное пространство лаборатории. Здесь было не больше пяти квадратных метров. Чугунную ванну заменял массивный дубовый верстак, на котором ровным строем стояли три широкие эмалированные кюветы, сушильный шкаф и тяжелый увеличитель «Крокус» с черной матовой штангой. Под потолком на проволочных растяжках покачивались бельевые веревки с деревянными прищепками, на которых сушились вчерашние пробы.

Я плотно захлопнула дверь, повернула тяжелую чугунную щеколду и щелкнула тумблером на стене.

Обычный свет погас.

Комнату мгновенно затопил густой, глубокий, рубиново-красный свет специального лабораторного фонаря.

Пространство сразу сжалось, потеряв привычные углы и границы. Красный полумрак лег на стены, на эмалированные ванночки, на влажный блеск капель на старом кафеле. В воздухе тяжело и плотно повис знакомый, родной для меня химический дух — терпкая кислота уксусной стоп-ванны, сладковатый тяжелый привкус гипосульфита натрия и запах сырой баритовой бумаги.

Тимур сделал шаг вперед и тут же глухо задел макушкой веревку с сохнущими тестовыми полосками. Бумажные квадраты зашуршали, осыпав его плечи каплями дистиллированной воды.

— Осторожнее, великан, — шепнула я, протискиваясь мимо него к рабочему столу.

Мы оказались зажаты между верстаком и холодной кафельной стеной плечом к плечу. Места было так мало, что я физически чувствовала тепло, исходящее от его тела сквозь ткань свитера. В темноте его глаза казались абсолютно черными омутами, а в рубиновом свете фонаря резкие черты лица — высокие скулы, прямой нос и упрямый подбородок — приобрели почти скульптурную четкость.

— Здесь пахнет так, словно тут производят уксусную эссенцию для засолки капусты в промышленных масштабах, — тихо заметил Тимур. Его голос в замкнутом пространстве звучал непривычно низко, с хриплыми бархатными нотками.

— Это запах настоящего ремесла, Заславский. Терпи. Сейчас ты увидишь, за что собираешься платить мне круглую сумму.

Я достала из светонепроницаемой черной пачки лист свежей баритовой фотобумаги, аккуратно уложила его под рамку кадрирующего столика увеличителя и включила реле времени. Щелчок. Лампа увеличителя вспыхнула ровно на двенадцать секунд, проецируя через объектив один из гоночных негативов из Южного порта — то самое спортивное купе в облаках сизого дыма, скользящее в миллиметре от бетонного отбойника.

Свет погас. Бумага оставалась абсолютно белой, обманчиво пустой.

Глава 8

Я взяла с полочки тяжелые черные бакелитовые щипцы с рифлеными концами и вложила их в ладонь Тимура.

— Держи.

— Зачем? — он с недоумением посмотрел на инструмент.

— Ты же хотел утверждать стилистику лично? Вот и работай руками. Бери лист за правый уголок и опускай в первую кювету. Эмульсией вверх. Быстро, одним плавным движением, чтобы проявитель накрыл всю поверхность листа одновременно.

Тимур осторожно зацепил край бумаги щипцами. Пальцы его были заметно напряжены. Он попытался опустить лист, но край зацепился за бортик ванночки, и бумага пошла неровной волной.

— Нет, не так, все испортишь! — зашипела я, не сдержавшись.

Я шагнула к нему вплотную, вставая сзади и справа, и накрыла его пальцы своей рукой. Моя ладонь была ледяной от воды, его пальцы — горячими, твердыми и сухими. Я сжала его кисть, заставляя расслабить хватку, выровняла щипцы и вместе с ним погрузила лист в темную, прозрачную гладь проявителя.

— Вот так, — шепнула я ему почти в самое ухо, чувствуя, как прядь моих волос коснулась его щеки. — Теперь плавно покачивай ванночку за края. Без резких толчков. Волна должна ходить ровно. Считай про себя — раз, два, три...

Тимур не отвечал. Он застыл, не шевелясь, слушая мой голос. Я чувствовала, как под моей ладонью тяжело и часто бьется тугой пульс на его запястье. Его плечо касалось моего, а дыхание стало прерывистым и глубоким.

И в этот момент в растворе проявителя началось таинство.

Сквозь мутную белизну бумаги начали медленно, словно из ниоткуда, проступать темные тени. Сначала едва заметные серые разводы, затем четкие контуры колесных арок, хищный оскал решетки радиатора, бешено крутящиеся диски и застывшие клубы ядовитого дыма. Кадр оживал на глазах. Контраст нарастал с каждой секундой, превращая плоский лист в застывшую вспышку дикой скорости и адреналина.

Тимур подался вперед, не отрывая взгляда от кюветы. Его насмешливое выражение лица исчезло без следа. В рубиновом свете я увидела в его глазах детский, немой, благоговейный восторг.

— Черт возьми... — выдохнул он еле слышно. — Кира, это же... это невероятно. На телефоне или мониторе ты просто нажимаешь кнопку, и цветные точки встают на место. А здесь... ты словно вытаскиваешь мгновение из небытия собственными руками.

— Это химия и кристаллы серебра, мажор, — ответила я, но мой голос предательски дрогнул. Я забыла убрать свою руку с его запястья. Тепло его кожи просачивалось сквозь пальцы, поднимаясь горячей волной к плечу и груди. — Эмульсия помнит каждый фотон света, упавший на нее три дня назад.

— Это живое, — упрямо повторил он, медленно поворачивая голову ко мне.

Наши лица оказались на расстоянии короткой ладони.

Щипцы в его руке накренились, и край листа всплыл из раствора. Я все еще держала его за запястье, глядя в расширенные зрачки с рубиновыми огоньками. Его губы были так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

Внутри у меня что-то сладко и тревожно оборвалось. Колени на мгновение ослабли, по коже пробежал электрический ток, заставивший затаить дыхание. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде больше не было насмешливого превосходства — передо мной стоял мужчина, ошеломленный женщиной, способной перевернуть его жизнь вверх дном.

— Кира... — хрипло произнес он, и его свободная рука медленно поднялась, коснувшись моего плеча.

Секунда растянулась в целую вечность.

— Пора в промывку, — сдавленно выдохнула я, судорожно сглатывая сухой ком в горле.

Я перехватила щипцы и перевела лист в стоп-ванну. Пока шла выдержка, мы оба смотрели только на бумагу. Потом пришла очередь фиксажа; отмерив положенное время, я перенесла снимок в промывочную кювету. Мои движения были резкими, почти паническими. Тимур машинально потянулся за мной, желая помочь, и опустил пальцы в воду последней ванночки, чтобы придержать всплывающий угол бумаги.

Я отложила щипцы и тоже потянулась поправить лист. Наши ладони столкнулись под холодной водой.

Пальцы переплелись на скользком дне кюветы. Мокрая кожа обожгла холодом и огнем одновременно. Нас обоих буквально подбросило от этого касания, словно через воду пропустили разряд тока из оголенного провода.

Я резко отдернула руку, подняв сноп брызг, окативших кафель и его свитер, и сделала два быстрых шага назад, упершись поясницей в стеллаж с химикатами.

— Все! — выдохнула я, хватая грубое вафельное полотенце и лихорадочно вытирая мокрые руки. Голос предательски дрожал, сердце колотилось где-то в гортани. — Снимок зафиксирован. Пункт номер три, Заславский. Дистанция вытянутой руки. Ты забыл?