В фокусе мажора

Анна Шилд

В фокусе мажора

В фокусе мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Ледяной ноябрьский ветер с поймы Москвы-реки хлестал по лицу мелкими колючими брызгами. На открытом седьмом ярусе недостроенного многоуровневого паркинга в промзоне Южного порта царил настоящий собачий холод. Бетонные плиты гудели под ногами от пронизывающего речного сквозняка, в пустых лифтовых колодцах протяжно завывал воздух, а под подошвами моих стоптанных армейских ботинок со сбитыми носами с сухим шорохом перекатывалась мелкая гравийная крошка вперемешку с застывшей строительной пылью и крошевом битого кирпича.

Я глубже натянула капюшон огромного черного худи, спрятав озябшие уши, и потерла ладони под расстегнутой кожаной косухой. На груди мерно покачивался мой главный союзник, защитник и единственный надежный инструмент — пленочный механический зверь Никон ФМ2 на широком армейском ремне.

Литой корпус холодил грудь даже через плотный хлопковый трикотаж. Этот тяжелый черный кирпич с потертыми до золотистой латуни углами весил почти килограмм вместе со светосильным стеклом в пятьдесят миллиметров и светосилой один и четыре. Батарейки питали экспонометр, а затвор работал на чистой механике. Даже если огоньки в видоискателе гасли от холода, я могла выставить выдержку и снять кадр. На морозе это стоило дороже любого экранчика. Латунные шестеренки, титановые шторки затвора с микроскопическим сотовым тиснением и верный человеческий глаз.

Внутри аппарата ждала своего часа свежая кассета черно-белой пленки чувствительностью четыреста единиц. Тридцать шесть кадров. Ровно тридцать шесть коротких щелчков, из которых каждый обязан был стать точным попаданием в яблочко. Мои знакомые мальчики с новомодными цифровыми зеркалками поливали мир вокруг длинными пулеметными очередями, щелкая за один вечер по две тысячи пустых глянцевых картинок, чтобы потом до утра выгребать из корзины хоть что-то живое. Я презирала эту суету.

Пленка дисциплинирует мысль, ставит дыхание и учит терпению. Отец всегда повторял мне в нашей темной лаборатории на Чистых прудах, когда учил разводить проявитель — нажимай на спуск только тогда, когда кадр начинает жечь тебе пальцы изнутри. Мой отец отдал тридцать лет репортажной съемке в столичных газетах, прошел через горячие точки и заводские цеха, таская на шее два таких же тяжелых железных корпуса. Этот самый аппарат он привез еще в девяностые годы из командировки, купив его с рук у старого немецкого фоторепортера. Отец берег его пуще глаза, вычищал кисточкой каждую пылинку из шахты зеркала и передал мне перед смертью вместе с ключами от нашей скрипучей комнаты в коммуналке на Покровке. Он оставил мне шкафы, забитые реактивами и увеличителями, свою упрямую челюсть и понимание простой истины — настоящая правда никогда не бывает прилизанной и гладкой. Когда у тебя в запасе всего три десятка попыток, ты не давишь на кнопку попусту. Ты ждешь, выверяешь композицию и бьешь наверняка, точно зная цену каждому спуску затвора.

Добраться сюда сквозь ночную осеннюю Москву оказалось целым отдельным испытанием. Слухи о закрытом нелегальном сборе столичных дрифтеров просочились ко мне через знакомых граффитчиков с Курской еще в четверг вечером. Паркинг в Южном порту давно пользовался дурной славой среди патрульных экипажей — огромное семиэтажное железобетонное чудовище на самом краю промышленной зоны стояло заброшенным уже третий год, скрытое глухими заборами складов, ржавыми причальными кранами и темной маслянистой рябью Кожуховского затона.

Я тряслась в полупустом вагоне метро до самой конечной станции, сжимая рюкзак с запасными кассетами и придерживая локтем тяжелую косуху. За темными стеклами поезда мелькали унылые осенние платформы, пассажиры кутались в шарфы и прятали глаза в экраны телефонов. От станции пришлось месить ледяную кашу по пустынным подъездным путям, огибая глухие бетонные заборы с мотками колючей проволоки и слушая далекий злой лай бродячих псов. Речной туман висел над мокрым асфальтом плотной ватой, скрывая верхушки портовых портальных кранов и трубы ТЭЦ. На въезде в промзону меня едва не обдало веером грязных брызг — мимо на глухом рычании пронеслись два низких японских спорткара с каркасами безопасности в салоне. Я успела нырнуть за ржавый остов грузового контейнера, проводив взглядом свет их задних диодных фонарей.

Охрану на нижнем въезде удалось обойти без малейшего шума. Пожилой охранник в выцветшем камуфляжном бушлате грелся в остекленной сторожке у раскаленного электрического рефлектора, прихлебывая чай из термоса под бормотание старого радиоприемника. Охранник явно получал свою долю за невмешательство в ночные забавы золотой молодежи и не собирался высовывать нос на мороз. Я проскользнула вдоль бетонных блоков, нырнула в темный проем пожарного выхода и поднялась по щербатым ступенькам на самый верх, аккуратно перешагивая через битое стекло и считая этажи в гулкой темноте. Каждый лестничный марш отдавался протяжным эхом, но шум приближающихся моторов наверху глушил любые мелкие шорохи.

Оказавшись на открытом седьмом ярусе, я сразу ушла в спасительную тень за массивную вытяжную вентиляционную будку лифтовой шахты. Отсюда вся центральная площадка просматривалась от края до края. Верхний этаж строители успели залить ровным промышленным бетоном, превратив его в идеальный закрытый трек для избранных. По периметру стояли зрители — пара десятков молодых мужчин в дизайнерских дутых жилетах и брендовых куртках, стайка длинноногих девиц в коротких норковых полушубках и на тонких каблуках, явно пожалевших о выборе обуви на морозном продуваемом ветру, и несколько парней с пластиковыми стаканами в руках.

Воздух был пропитан терпким ароматом элитного трубочного табака, запахом дорогого коньяка, машинным маслом и сыростью реки. Чуть в стороне за переносными ограждениями выстроились в ряд спортивные автомобили — заряженные Порше, матовые БМВ, низкие японские купе с хищными карбоновыми антикрыльями. Их полированные борта отражали желтые огни мощных галогенных ламп, расставленных по углам импровизированного трека от переносного генератора, тарахтевшего в углу.

В качестве разогрева на середину площадки выкатились две машины — канареечно-желтый седан БМВ и темно-синее купе Порше. Водители устроили короткую показательную дуэль, с визгом срывая задние колеса в пробуксовку и вычерчивая перекрестные восьмерки вокруг колонн. Моторы визжали на высоких оборотах, толпа свистела, а девушки хлопали в ладоши, пританцовывая на холодном бетоне. Я вскинула Никон, поймав в видоискатель желтое крыло БМВ, но спуск нажимать не стала. Это было красиво, эффектно, однако в этом кружении не чувствовалось подлинного нерва, только сытое баловство богатых мальчиков с дорогими игрушками.

Зрители вокруг переговаривались, передавая друг другу плоские серебряные фляжки и обсуждая главного участника заезда. Все взгляды то и дело обращались к въездному пандусу.

— Заславский сегодня на новом обвесе пойдет, — долетел до меня обрывок разговора двух парней в одинаковых черных бомберах. — Говорят, турбины раскачали до семисот сил. Если он здесь чисто пройдет вираж у отбойника, Руслан отдаст ему кубок без заезда.

— Зато на байк Тимура облизывается, — усмехнулся второй, затягиваясь сигаретой. — Вокруг его Панигале кругами ходит, как кот вокруг сметаны. Заславский пока даже ключи ему подержать не дал.

Внезапно снизу, из темного жерла винтового пандуса, раздался утробный металлический бас. Звук нарастал стремительно, заставляя вибрировать массивные бетонные перекрытия. Пол мелко задрожал под моими ботинками, отдаваясь в коленях тугой дрожью. Эхо метнулось по этажам, и в следующий миг на открытую площадку яруса с яростным ревом вылетело темно-графитовое спортивное купе с хищным углепластиковым обвесом.

Машина двигалась с невероятной, пугающей грацией дикого зверя. Водитель даже не подумал сбросить скорость перед крутым радиусом въезда. Напротив, он с резким свистом раскрутил турбины и бросил полуторатонный снаряд в управляемый занос на скорости под сотню километров в час.

Широкие низкопрофильные покрышки со скрежетом вгрызлись в холодный бетон. Из-под колес полыхнул настоящий сноп оранжевых раскаленных искр, когда задний карбоновый диффузор прошел буквально в спичечном коробке от края металлического отбойника. Машину развернуло поперек площадки, и она понеслась по широкой дуге, окутанная плотными клубами сизого удушливого дыма.

Запах жженой синтетической резины и высокооктанового бензина мгновенно заполнил ярус, вытеснив речную сырость. Зрители вдоль стен взорвались восторженным ревом и аплодисментами. Я затаила дыхание. Пальцы в тонких шерстяных митенках привычно легли на холодный корпус аппарата. Я вскинула тяжелый видоискатель к правому глазу, уперев металлическую рамку в бровь. Рифленое кольцо фокусировки подалось с упругим бархатным сопротивлением. В круглой оптической рамке с клиньями Додена мелькнули оскал радиаторной решетки, сполохи галогена на полированном капоте и темный силуэт человека за рулем.

Курок взвода провернулся с сухим звонким щелчком. Палец коснулся спусковой кнопки.

Шторка отсекла одну пятисотую секунды с хлестким коротким хлопком. Зеркало взлетело и вернулось на место с легкой отдачей в ладонь. Первый кадр ушел в копилку.

Спорткар совершил резкую перекладку, вильнув кормой, и ушел в глубокий обратный вираж. Траектория скольжения выглядела безупречной геометрической дугой. Водитель держал машину на тонкой грани срыва с такой наглой уверенностью, будто законы физики были написаны исключительно для его личного развлечения. В его движениях сквозило абсолютное хладнокровие. Парень за рулем точно чувствовал каждый миллиметр сцепления колес с мокрым бетонным полом.

Я щелкала затвором почти непрерывно, ведя тяжелый объектив за стремительным танцем углепластика и раскаленного железа. Взвод, фокус, спуск. Взвод, фокус, спуск. Счетчик кадров в маленьком круглом окошке на верхней панели мерно отсчитывал мою добычу — восемь, девять, десять, одиннадцать. На матовой целлулоидной ленте навсегда отпечатывались летящие ошметки резиновой стружки, яркие всполохи синего выхлопного пламени и натянутые нервы этой ночной гонки.

Финальным аккордом стал круговой разворот на триста шестьдесят градусов вокруг центрального столба. Машина кружила на пятачке, выжигая на бетоне смоляные круги, пока толпа орала от восторга и снимала видео на светящиеся экраны смартфонов. Затем мотор глухо рыкнул и перешел на мерное сытое бормотание холостых оборотов.

Купе замерло ровно в центре освещенного пятачка.

Водительская дверь поднялась вверх и вбок. Из салона в морозную мглу вырвалась волна сухого тепла, неся с собой шлейф элитного мужского парфюма — ноты сандалового дерева, терпкой корицы и горьковатого бергамота.

На мокрый бетон ступил Тимур Заславский.

Глава 2

Его лицо я знала наизусть. Городские таблоиды, ресторанные хроники и светские паблики крутили эту холеную физиономию без перерыва. Наследник солидного строительного клана, виртуозный любитель скорости, владелец нескольких модных заведений в центре столицы и любимец светских репортеров. Ему было около двадцати восьми, и весь его вид излучал ту спокойную, надменную сытость, которая появляется только у людей, никогда в жизни не считавших копейки на проезд.

На Заславском была расстегнутая песочная куртка из мягкой замши, тонкий кашемировый джемпер молочного оттенка и белоснежные кеды, выглядевшие форменным издевательством среди мазутных луж паркинга. Тимур небрежно встряхнул головой, откинув со лба прядь темных волос, и ленивым жестом фокусника закрутил на указательном пальце массивный брелок с ключами от купе.

К нему сразу бросилась восторженная компания. Приятели хлопали его по плечам, девицы протягивали бокалы с золотистым игристым вином. Заславский принимал эти знаки внимания с привычной снисходительностью хозяина положения. На его губах играла легкая хищная улыбка человека, привыкшего побеждать везде и во всем.

Я прижалась плечом к холодной кладке вентиляционной шахты и сквозь прутья ограждения поймала его лицо в перекрестье объектива.

В видоискателе отчетливо проступили его насмешливые прищуренные глаза, породистый нос с легкой горбинкой и та самодовольная поза превосходства, от которой у меня внутри всегда вскипало яростное сопротивление.

— Покрасуйся, павлиний принц, — тихо прошептала я, взводя затвор. — Столько спеси на пустом месте, будто лично спас человечество, а всего лишь укатал в пыль комплект дорогой резины.

Палец нажал на спуск. Зеркало хлопнуло с сухим металлическим звоном.

Я сделала три крупных портретных снимка, поймав эту лощеную сытую маску в самый пик его триумфа. Кадры получались жесткими, резкими, фактурными. Настоящая документальная хроника золотого столичного мирка, в которой не оставалось места приторному глянцу.

Свет прожекторов в центре площадки давал слишком ровные плоские тени. Чтобы раскрыть фактуру глубже, требовался острый боковой рисунок. Я опустила камеру на грудь, придержала ее ладонью и мягким скользящим шагом направилась вдоль стены к дальнему углу площадки, где у высокого бетонного парапета лежал глубокий выразительный контровой свет.

У дальнего угла парапета ветер гулял с утроенной яростью, швыряя в лицо горсти ледяной пыли. Далеко внизу мерцали огни грузовых причалов, темная вода затона казалась густой застывшей смолой, а редкие фонари на далекой набережной чертили по мокрому асфальту длинные желтые дорожки. Где-то у самого горизонта угадывались смутные силуэты высоток Варшавского шоссе, подсвеченные красными габаритными огнями. Огромный город жил своей привычной ночной жизнью, совершенно равнодушный к нашим опасным играм на высоте.

Я встала боком к бетонному ограждению, проверила пальцем кольцо диафрагмы на объективе и приготовилась поймать Заславского в лучах контрового прожектора, когда он направится обратно к своему спорткару. С этой точки перспектива выстраивалась безупречно — силуэт машины на переднем плане, рваные клубы рассеивающегося дыма и фигура победителя, залитая жестким белым светом со спины.

Около входа во временную остекленную ложу переминались с ноги на ногу двое официантов в тонких черных куртках поверх форменных жилетов. Парни откровенно зябли на ветру, держа в руках серебряные подносы с пустыми фужерами. Изнутри ложи доносились звуки модной клубной музыки и пьяные раскатистые выкрики. Там грелись те, кто считал открытый продуваемый ярус слишком суровым местом для своего драгоценного здоровья.

Сквозь остекление вип-ложи были видны мягкие кожаные кресла, низкие столики, уставленные бутылками элитного шампанского, и вспыхивающие огоньки золотых зажигалок. Золотая столичная элита праздновала пятничный вечер с привычным бездумным размахом. Вдруг внутри ложи началось какое-то нервное движение. Мужской силуэт в строгом пиджаке резко отшатнулся назад, чья-то тонкая рука с размаху оттолкнула официанта, фужеры на подносе со звоном покачнулись, и тяжелая дверь с глухим треском распахнулась от яростного удара каблука.

На продуваемую площадку паркинга вывалилась фигура в светлом полушубке.

Это была Снежана. Дочь одного из самых влиятельных чиновников городской администрации и ключевого генерального инвестора ресторанных проектов Заславского. Ее лицо с завидной регулярностью мелькало на глянцевых обложках столичных таблоидов рядом с Тимуром, создавая для доверчивой публики иллюзию безупречного светского союза.

Сейчас в этом союзе не осталось ни капли светского лоска. На Снежане был сползший с обнаженного плеча леопардовый полушубок, ультракороткое шелковое платье цвета мокрого асфальта и тонкие лакированные туфли на головокружительных двенадцатисантиметровых шпильках, на которых она с видимым трудом удерживала равновесие на щербатом бетоне. Длинные высветленные волосы растрепались от порывов ветра, а тушь под правым глазом потекла черным ручейком.

От нее даже через разделявшие нас десять метров долетел удушливый коктейль запахов — сладкий вишневый ликер, клубничный пар вейпа и тяжелые духи с приторной мускусной нотой. В правой руке она сжимала хрустальный бокал с шампанским, расплескивая золотистую пену прямо на свои открытые щиколотки.

— Заславский! Ты скотина! — ее визгливый голос разрезал ночную тишину, заглушив урчание моторов и смех зрителей. — Ты обещал, что мы уедем сразу после первого заезда! Почему я должна торчать в этой дурацкой стеклянной банке и смотреть, как вокруг тебя крутятся эти дешевые девки?

Зрители у парапета притихли. Кто-то прыснул в кулак, пара парней заговорщицки переглянулись, доставая сигареты. Публика обожала подобные скандальные сцены среди сильных мира сего. Ничто так не радует праздных мажоров, как скандал в рядах их собственных признанных кумиров.

Снежана споткнулась, взмахнула руками, и тонкий бокал со звоном ударился о бетонную плиту, разлетевшись на сотни сверкающих брызг. Девица даже не взглянула под ноги. С искаженным от пьяной ярости лицом она сделала несколько неверных шагов и с размаху повисла на шее Тимура, едва не сбив его с ног своим весом.

Лицо Заславского окаменело в одно мгновение. Вся светская расслабленность слетела с него, уступив место тяжелой холодной злости. Он попытался перехватить ее унизанные кольцами пальцы, но Снежана вцепилась в него мертвой хваткой, пачкая густой темно-бордовой помадой белоснежный воротник его кашемирового джемпера.

— Снежана, прекрати этот балаган, — процедил Тимур сквозь зубы, стараясь говорить негромко, но в его низком голосе отчетливо звенел тугой металл. — Сядь в машину. Хватит позориться перед всеми.

— Не смей мне указывать! — взвизгнула она, замахиваясь узкой ладонью с хищным маникюром, намереваясь влепить ему пощечину на глазах у замершей публики. — Мой отец выбил тебе это чертово историческое здание на Патриарших под твой флагманский ресторан! Он подписал все разрешения и дал тебе льготные городские кредиты! А ты смеешь бросать меня ради своих железок? Ты без нашей семьи просто наглый мальчик с красивой машинкой! Я потребую, чтобы отец завтра же отозвал все согласования, и ты вылетишь из ресторанного бизнеса с треском!

Тимур среагировал молниеносно, с жесткой точностью опытного бойца. Он перехватил оба ее тонких запястья одной широкой ладонью, выкрутил их вниз, развернул бьющуюся в истерике девицу вокруг оси и с силой впечатал ее спиной в теплый капот своего спорткара. Нависнув сверху всем телом, он буквально прижал ее к металлу, перекрывая любую возможность вырваться или ударить.

В резких безжалостных лучах галогенных ламп эта сцена выглядела чудовищно. Со стороны это походило на чистое уголовное насилие — агрессивный зарвавшийся мажор посреди ночной стоянки грубо заламывает руки плачущей девушке, вжимая ее в капот дорогой иномарки.

Мой палец среагировал быстрее рассудка. Профессиональный рефлекс репортажного фотографа взял верх над осторожностью и инстинктом самосохранения.

Я вскинула Никон к лицу, выкрутила кольцо метража на четыре метра и поймала в оптику искаженное яростью лицо Заславского, сползший леопардовый мех, его пальцы, стиснутые на запястьях Снежаны, и рассыпанные по капоту светлые волосы.

Палец вдавил спусковую кнопку.

Закрепленная на горячем башмаке массивная импульсная вспышка издала тонкий, нарастающий писк заряженного накопителя и выстрелила в темноту ослепительным магниево-белым разрядом невероятной мощности. На крошечную долю секунды вся крыша паркинга озарилась мертвенным полуденным светом. Тени от бетонных колонн резко метнулись по перекрытиям. Лица людей застыли белыми масками. Хлесткий удар шторки отсек мгновение. Снимок, способный в клочья разорвать репутацию Заславского и похоронить его бизнес, навсегда впечатался в серебряную эмульсию пленки.

В воздухе повисла мертвая, почти звенящая тишина. Словно электрический разряд разорвал не только темноту, но и само время. Смех смолк, бокалы застыли в руках зрителей у парапета, а охранники замерли с полуоткрытыми ртами, ошалело моргая от чудовищной вспышки. Кто-то возле ложи выругался и заслонил глаза рукавом; я уже успела взвести затвор еще раз.

Тимур вздрогнул, словно получил пулю между лопаток. Он выпустил запястья Снежаны, брезгливо передав обмякшую девицу на руки двум подбежавшим охранникам в черных куртках, и резко обернулся.

Его глаза, привыкшие к полумраку, сузились до узких щелей. Он заметил фигуру в капюшоне у парапета и тяжелыми размашистыми шагами двинулся прямо на меня.

Глава 3

Охрана за его спиной засуетилась, парни переглянулись, а музыка в ложе внезапно заглохла. Заславский шел напролом, не глядя под ноги, и через пару секунд вырос передо мной высокой темной стеной. Он встал вплотную, намеренно загородив своей широкой спиной лучи прожекторов. От него пахло сандалом, дорогим табаком и концентрированной мужской яростью.

— Ты совсем с катушек слетела, пигалица? — хрипло бросил он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Быстро достала флешку и отдала сюда! Ты хоть соображаешь, куда влезла и что с тобой сделают мои юристы? Тебя за этот кадр по судам затаскают так, что всю жизнь на компенсации работать будешь!

Заславский окинул меня быстрым взглядом с головы до ног — стоптанные берцы, старая потрепанная косуха, растрепанная челка под капюшоном, тяжелый старый аппарат на шее. В его глазах мелькнуло презрительное удивление сытого хищника, обнаружившего на своей территории бродячую кошку.

— Ты вообще понимаешь, сколько стоит одна секунда моего времени? — с нажимом процедил он, понизив голос. — Ты сейчас сделала снимок, который может стоить мне полугода упорного труда и сотен миллионов рублей. Одно мое слово, и твоя ржавая погремушка полетит с этой крыши прямо в реку. Положи накопитель мне в руку, и ты уйдешь отсюда на своих двоих.

Внутри у меня все звенело от адреналина, но отступать назад к краю парапета я не собиралась. Я сдула со лба упавшую прядь, вздернула подбородок и одарила мажора взглядом, полным искренней насмешки.

— Флешку? — звонко фыркнула я, складывая руки на груди поверх висящей камеры. — Слушай, гений автодрома, твое драгоценное время стоит ровно столько, сколько ты готов заплатить за то, чтобы не выглядеть банальным уголовником в криминальных сводках. А судя по тому, как ты только что вжимал девушку в капот, ценник у твоей репутации так себе. И попробуй только тронуть мой аппарат. Он отлит из японского металла, переживет твой карбоновый спорткар втрое и весит достаточно, чтобы проломить твою самоуверенную макушку. Отойди на два метра левее. Ты мне весь горизонт своей широкой грудью перегородил. У тебя там идеальный контровой свет пропадает, а ты тут стоишь и пугаешь воробьев своим фальшивым величием.

Лицо Заславского потемнело от неслыханной наглости. На его скулах заходили желваки. Ни одна женщина в этом городе никогда в жизни не смела разговаривать с ним подобным тоном.

— Ты дура или притворяешься? — прорычал он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала горячее дыхание на своих щеках. — Я считаю до трех. Отдавай карту памяти по-хорошему. Назови любую сумму, я переведу прямо сейчас. Пятьдесят тысяч? Сто тысяч рублей? Назови цену и закрой свой рот.

— Твои деньги пахнут бензином и чужими слезами, Заславский. — Я закрыла ладонью ремень у горла; он проследил за движением, и я поняла, куда он потянется. — Мой кадр не продается ни за какие подачки. Купи себе на них новую подружку, которая не будет визжать на всю Москву о твоих долгах перед ее папочкой.

— Я дважды повторять не привык, — процедил он сквозь зубы и выбросил вперед правую руку, намереваясь сдернуть широкий ремень камеры с моей шеи.

Я среагировала мгновенно. Вместо испуганного писка я вскинула тяжелую металлическую тушку Никона двумя руками точно на уровень его переносицы, целясь объективом прямо ему между глаз. Мой большой палец лег на круглую кнопку принудительной проверки заряда вспышки.

— Улыбочку, мажор, птичка вылетает!

Я вдавила кнопку до упора.

Конденсатор разрядился с сухим резким хлопком прямо в лицо Тимуру с расстояния тридцати сантиметров. Белый импульс ослепил его в упор. Заславский издал глухой стон, зажмурился и шарахнулся назад, закрывая лицо обеими ладонями.

Перед его глазами в этот миг запылало гигантское слепое пятно кислотно-зеленого и фиолетового цвета, за которым весь окружающий мир превратился в клубящийся туман. Тимур потерял ориентацию, беспомощно наткнувшись плечом на бетонное ограждение.