В фокусе мажора

— Мои глаза! — захрипел он, спотыкаясь на ровном месте.

Я не стала ждать, пока к нему вернется зрение или подоспеет его охрана. Ловко поднырнув под его локоть, я прижала камеру к животу и со всех ног рванула прочь вдоль темной стены.

Пока Заславский вслепую шарил руками по воздуху и яростно матерился, натыкаясь на бетонный парапет, я ласточкой перемахнула через низкий бордюр технического перехода. Ноги в тяжелых ботинках с гулким грохотом ударили по стальным рифленым ступеням наружной пожарной лестницы.

Ледяной сырой сквозняк с реки ударил в лицо, выбивая слезы из глаз. Пульс колотил в виски тяжелым молотом. Ремень камеры врезался в шею, литой корпус объектива больно бил меня по ребрам через кожаную куртку при каждом прыжке, но я только крепче прижимала аппарат к груди обеими руками. Сверху, с седьмого яруса, донеслись яростные крики охраны и хриплый голос Тимура, приказывавшего перекрыть все этажи и поймать девчонку любой ценой.

Я летела вниз, перепрыгивая через три ступени за раз. Металлические поручни вибрировали под руками, мелкие капли конденсата делали ступени скользкими, словно натертыми салом. В открытые проемы недостроенных стен заглядывало черное сырое небо, а далеко внизу мерцали тусклые лужи у подножия здания. Шестой этаж промелькнул смазанным серым пятном, пятый остался позади. Снизу уже доносился гулкий топот тяжелых ботинок — охрана явно отправила людей на перехват по внутренней лестнице здания.

На четвертом ярусе я резко свернула с открытой площадки в темное чрево паркинга, чтобы оторваться от погони и сбить преследователей со следа.

Здесь царил густой полумрак. Редкие тусклые плафоны на потолке едва рассеивали сырую мглу, отбрасывая длинные косые тени от квадратных железобетонных опор. Вдоль стен стояли какие-то ржавые остовы старых кузовов, штабели досок и строительные бытовки. Эхо тяжелых шагов охранников гулко разносилось по пустому пространству. Позади заплясали яркие белые лучи мощных диодных фонарей, разрезая пыльный воздух и выхватывая очертания бетонных колонн.

— Первый, она ушла на четвертый этаж! — затрещала рация где-то совсем рядом за поворотом. — Перекрывайте пандусы к выезду, девка с камерой не должна уйти!

Я метнулась в глубину зала, огибая высокий штабель старых грузовых покрышек. Воздух здесь пах застоявшейся дождевой водой, ржавчиной и мазутом. Подошва правого ботинка предательски поехала по широкой маслянистой луже пролитого антифриза. Нога вылетела из-под меня, и я со всего маха полетела на щербатый бетон.

В падении я думала только об одном — спасти стеклянные линзы объектива. Я инстинктивно сжалась в комок, приняв удар на локоть и плечо, а камеру вжала в живот. Локоть обожгло тупой болью, ладонь счесало о гравийную крошку до горячей крови, но тяжелый корпус Никона не коснулся пола ни единой гранью. Металл остался цел.

Стиснув зубы до скрипа, я вскочила на ноги. Содранная ладонь пульсировала жаром, кровь пачкала рукав худи, но времени жалеть себя не оставалось ни секунды. Я быстро проверила пальцами переднюю линзу — стекло было чистым, бленда приняла пыль на себя. Луч фонаря скользнул по стене прямо над моей головой. Я нырнула за следующую опору и скользнула к пологому автомобильному пандусу, ведущему на третий ярус.

Я преодолела еще один пролет бегом, надеясь выскочить через служебный выезд на набережную. И тут снизу, заставляя дрожать оконные переплеты и плиты пола, раздался знакомый оглушительный вой турбины.

Заславский. Этот псих уже успел проморгаться и прыгнуть за руль. Рев приблизился со стороны автомобильного пандуса: он спускался быстрее меня, обходя внутреннюю лестницу. В закрытом бетонном объеме семиэтажного паркинга рев семисотсильного мотора звучал подобно рыку разъяренного дракона. Звук метался от стены к стене, лишая возможности понять, откуда именно вылетит машина.

Широкие лучи ксеноновых фар заметались по потолку и колоннам третьего яруса, выхватывая клубы бетонной пыли. Я прижалась к шершавой опоре, затаив дыхание. Машина с ревом пролетела мимо моего укрытия, обдав волной горячего бензинового выхлопа, и устремилась вниз по спирали пандуса, отрезая мне путь на улицу. Он шел на перехват коротким путем, зная топографию здания наизусть.

Я выскочила на второй ярус и замерла на месте.

Прямо передо мной с диким визгом заблокированной резины вылетело темно-графитовое купе. Машина вошла в поворот с глубоким боковым скольжением и встала юзом поперек узкого арочного выезда, намертво перекрыв дорогу к центральному шлагбауму. От горячих шин валил густой сизый дым, а вентиляторы радиатора выли на пределе возможностей, выдувая волны горячего воздуха.

Мне в глаза ударил ослепительный дальний ксенон фар. Из выхлопных труб с сухим треском вырвались синие языки догорающего топлива. Ловушка захлопнулась с пугающей неотвратимостью. Бежать вперед было некуда — машина перекрывала прямой путь к шлагбауму.

Глава 4

Водительская дверь спорткара распахнулась с резким щелчком. На бетон шагнул Тимур Заславский.

Его веки воспалились и покраснели, зрачки сузились, он часто и нервно моргал, все еще пытаясь избавиться от пульсирующего фиолетового пятна на сетчатке. На белом джемпере темнело грязное пятно помады. Заславский тяжело дышал, его плечи ходили ходуном от бешенства, а пальцы правой руки судорожно сжимались в кулак.

— Приехали, пигалица, — низким хриплым голосом бросил он, делая шаг вперед и преграждая мне путь. — Доигралась в партизанку? Кто тебя нанял? Руслан? Это он тебя подослал, чтобы сорвать мне сделку по ресторану?

Я стояла перед ревущим радиатором в лучах его фар. Вся усталость, боль в разбитой ладони и холод ночи отступили, уступив место пьянящему, веселому куражу.

— Руслан? — я искренне удивилась, пожав плечами. — Какой еще Руслан? Твой дружок на мотоцикле? Да сдались вы мне оба со своими песочницами и машинками. Я снимаю живую ночную Москву для своего портфолио, а не ваши убогие клубные разборки.

Заславский сделал еще шаг, сокращая дистанцию. Его взгляд скользнул по моей содранной руке, но сочувствия в нем не появилось ни на грош.

— Мне плевать, для чего ты снимаешь, — отрезал он, вперив в меня горящий взгляд. — Ты не выйдешь отсюда с этим компроматом. Отдай карту памяти прямо сейчас. Я заплачу любую сумму, которую ты назовешь. Сто тысяч? Триста? Пятьсот? Назови цифру, положи флешку на капот и катись на все четыре стороны!

Этот сытый баловень судьбы искренне верил, что любая проблема в этом мире решается переводом с банковского счета за пару секунд.

В ушах звенело от бешеного грохота выхлопной системы. Заславский стоял прямо передо мной, вперив в меня воспаленный, горящий взгляд. В свете ксеноновых ламп было видно, как подергивается его правое веко. Световой импульс вспышки все еще давал о себе знать, заставляя его морщиться от малейшего блика.

— Ты хоть представляешь, кто я такой? — сдавленно прорычал он, делая еще шаг вперед и пытаясь давить на меня всем своим ростом и авторитетом. — Одно мое слово, и тебя с твоей железкой вышвырнут из любого приличного места в этом городе. Мои адвокаты снимут с тебя последнюю рубашку.

— Твои адвокаты сначала пусть снимут помаду с твоего кашемира, Заславский, — хмыкнула я, демонстративно поправляя ремень камеры на плече. — Выглядишь потрясающе для светской хроники. Хозяин модных ресторанов и повелитель парковок в слезах и чужих поцелуях. Прямо готовый материал для полосы скандалов.

— Ты не посмеешь, — глухо бросил он, сужая покрасневшие глаза.

— Попробуй проверь, — улыбнулась я самой беззаботной из своих улыбок.

Я медленно расправила плечи, вскинула правую руку к аппарату и с громким, весомым клацаньем взвела металлический курок затвора. Звук взведенной механики прозвучал в гулком бетонном ярусе подобно щелчку оружейного затвора.

— Карту памяти, гений автопрома? — я рассмеялась ему прямо в лицо звонким заливистым смехом, качая головой. — Ты вообще хоть раз в жизни видел настоящий механический аппарат? Внутри стоит металлическая катушка и целлулоидная лента с кристаллами галогенидов серебра! Ее заряжают в бачок руками в кромешной тьме и купают в кислом вонючем фиксаже! Какая флешка, мажор? Сходи на экскурсию в политехнический музей, пусть тебе экскурсовод покажет, как устроен мир без интернета и папиных золотых карточек!

Лицо Заславского вытянулось. Его холеный мозг, привыкший к облачным серверам, мгновенным транзакциям и удалению файлов нажатием одной кнопки на смартфоне, намертво завис перед этой архаичной реальностью. Он смотрел на черный литой корпус моего Никона так, словно я держала в руках кремниевый топор эпохи палеолита.

— Что ты несешь? — растерянно выдавил он, проморгавшись. — Какая еще лента?

— Обыкновенная, тридцать пять миллиметров шириной, — усмехнулась я. — На ней сейчас намертво впечатано твое благородное личико, ломающее руки дочке чиновника. И стереть ее нажатием пальца не выйдет. Ее невозможно удалить через вайфай или хакерскую программу. Ее можно только сжечь вместе со мной.

Это мгновение его полного ступора решило все дело.

Пока Тимур переваривал услышанное, пытаясь осознать, как работает физический негатив, я резко присела, проскользнула между ним и передним крылом купе и на прощание звонко хлопнула ладонью по полированному капоту.

— Эй! Стой! — запоздало рявкнул он, бросаясь следом.

Но я уже нырнула в темную нишу за пожарным шкафом гидранта.

Там, за бетонной опорой, прятался аварийный лаз — старая ржавая сетка-рабица была кем-то заранее отогнута снизу, образуя узкий проем над крутым земляным склоном.

Я протиснулась в щель, чувствуя, как острая стальная проволока с противным треском распарывает рукав моей старой косухи. Главное было уберечь камеру — я прижала Никон к ребрам и кубарем скатилась по мокрому глинистому откосу прямо в холодную сырую траву за пределами охраняемого периметра паркинга.

Позади, на втором этаже стоянки, раздался глухой, полный ярости удар кулака по капоту спорткара и отборный столичный мат Заславского, заглушивший вой остывающих турбин.

Я поднялась на ноги, отряхнула мокрые колени, вытерла кровь с разбитой ладони о край худи и сдула с глаз челку. Холодная глина чавкала под подошвами моих ботинок, колючие стебли прошлогоднего репейника цеплялись за штанины, но я не сбавляла шага. Воздух с реки пах мокрым песком, прелыми водорослями и ночной свободой. В разбитой ладони пульсировала живая, острая боль, напоминая о каждом шаге этой безумной ночи, но на губах играла упрямая улыбка. Металлическая кассета в чреве моего верного Никона хранила самый ценный трофей этой осени.

Впереди, сквозь промозглый ночной туман, приветливо светилась красная буква станции метро. Я улыбнулась и зашагала вперед, чувствуя, как внутри разливается сладкий вкус чистой победы.

До своей комнаты в старинном доходном доме на Покровке я добралась к трем часам ночи. Осенняя Москва за окнами дремала под мелкой водяной пылью, мокрые трамвайные рельсы на Чистопрудном бульваре блестели в свете тусклых уличных фонарей, а во дворе старого кирпичного дома стояла благословенная тишина. Парадная встретила меня привычным скрипом рассохшихся деревянных ступеней, запахом сырой штукатурки, старых матрасов и вчерашней квашеной капусты. Я тихо поднялась на третий этаж, стараясь не наступать на скрипучую половицу перед дверью соседа дяди Миши, и отперла массивный замок своей квартиры.

В длинном темном коридоре мерно тикали старые ходики с кукушкой. На кухне тихо капала вода из крана. Я на цыпочках проскользнула в свою комнату, повернула ключ в замке и наконец перевела дух.

Первым делом я щелкнула выключателем настольной лампы и достала из аптечки пузырек с перекисью водорода и бинт. Содранная ладонь горела огнем. Шипящая белая пена яростно щипала рану, вымывая въевшуюся серую бетонную пыль и мазутную копоть. Боль была острой, злой, но она окончательно прогнала остатки сонливости. Я плотно забинтовала ладонь, стараясь оставить пальцы свободными.

Затем настало время главного ритуала. Я подошла к окну, плотно задернула тяжелый светонепроницаемый черный плед, закрепленный на карнизе канцелярскими зажимами, и щелкнула тумблером красного фонаря над рабочим столом.

Тесная каморка преобразилась в таинственное святилище. В слабом рубиновом свечении ожили ряды стеклянных бутылей с потемневшими аптечными этикетками, пластмассовые кюветы, мерные мензурки, бакелитовые щипцы и тяжелый фотоувеличитель с литой чугунной станиной, оставшийся от отца. В воздухе поплыл резкий, родной с самого раннего детства запах уксусной кислоты, гидрохинона и тиосульфата натрия.

Выключив красный фонарь, я осталась в полной темноте. Действуя пальцами на ощупь, я аккуратно смотала отснятую пленку обратно в кассету, вскрыла металлическую капсулу специальным ключом и зарядила целлулоидную ленту в спираль пластикового проявочного бачка. Закрыв светонепроницаемый бачок, я включила фонарь. Затем наступила очередь химии — точно отмеренные триста миллилитров мелкозернистого проявителя температуры строго в двадцать градусов Цельсия. Отец всегда учил меня — постучи дважды дном бачка о деревянный край стола сразу после заливки проявителя, чтобы сбить микроскопические пузырьки воздуха с поверхности эмульсии. Если этого не сделать, на негативе останутся крошечные белые точки, паразитные следы пустоты. Я аккуратно постучала бачком, вслушиваясь в глухой деревянный стук, и плавно запустила вращение спирали.

Десять минут размеренного покачивания бачка с плавным вращением запястья каждые тридцать секунд, короткая промывка кислой стоп-ванной и семь минут в крепком фиксаже.

Когда процесс закрепил изображение, я вытащила влажную спираль, размотала полоску негативов и поднесла мокрую целлулоидную ленту прямо к красному стеклу фонаря.

Кадр получился убийственным. Резкий, сочный, без единого смаза, с идеальной проработкой полутонов на зерне серебра. В лучах вспышки лицо Заславского выглядело хищным и беспощадным, его пальцы намертво впивались в запястья Снежаны, а ее леопардовый полушубок сползал по полированному металлу капота. Настоящая бомба замедленного действия для любого столичного издания. Я осторожно повесила длинную ленту сушиться на бельевую веревку над раковиной, закрепив деревянной прищепкой, с чувством выполненного долга рухнула на продавленный диван и моментально провалилась в тяжелый глубокий сон.

О том, что творилось той же ночью на Краснопресненской набережной, я узнала гораздо позже. Но восстановить ту картину по всплывшим деталям, рассказам очевидцев и цитатам из светских чатов оказалось до смешного просто.

Глава 5

Закрытый клуб столичных автогонщиков и золотой молодежи утопал в приглушенном неоновом полумраке. Под потолком висел сизый аромат кубинских сигар и дорогого табака, из скрытых динамиков глухо вибрировал глубокий тяжелый бас, а у мраморной барной стойки звенели хрустальные стаканы с двадцатилетним торфяным скотчем. Здесь собирались сливки столичной тусовки — наследники девелоперских империй, владельцы элитных автосалонов и завсегдатаи закрытых гоночных треков.

Тимур Заславский сидел на низком кожаном диване в угловой зоне для особых гостей. Его песочная замшевая куртка была небрежно брошена рядом на спинку, а на белоснежном кашемировом джемпере темнело несмываемое вишневое пятно помады. Тимур морщился от тупой ноющей боли и прижимал к горящим векам льняную салфетку со сколотым льдом. Сетчатку его глаз терзало пульсирующее слепое пятно, вспыхивающее ядовито-лиловыми кругами при каждом резком движении головы.

Напротив него, развалившись в глубоком кожаном кресле с толстостенным бокалом в руке, сидел Руслан — его давний приятель и вечный соперник по треку. Они соревновались еще со студенческих времен, меряясь лошадиными силами, суммами ресторанных счетов и вниманием светских красавиц. Руслан поглядывал на главное сокровище клуба, то и дело поворачивая бокал в его сторону. На вращающемся стеклянном подиуме посреди зала сиял полированным карбоном и алым лаком коллекционный итальянский спортбайк Дукати Панигале В4 мощностью в двести четырнадцать лошадиных сил. Этот мотоцикл принадлежал Тимуру и был предметом зависти всей столичной тусовки. Руслан давно уговаривал его поставить байк на кон.

Руслан смаковал скотч и откровенно издевался над приятелем, растягивая слова с сытым высокомерием.

— Что, Заславский, получил прозрение от собственной славы? — тянул он с ядовитой усмешкой. — Говорят, какая-то оборванка с раритетным фотоаппаратом щелкнула, как ты ломаешь руки дочке чиновника прямо на капоте, а потом выжгла тебе зенки вспышкой в упор и ушла через дыру в заборе? Ты представляешь, что сделает папаша Снежаны, если эти кадры завтра всплывут в новостных лентах? Он отзовет все городские согласования на открытие твоего флагманского заведения на Патриарших. Тебе даже киоск с пирожками у вокзала открыть не позволят.

Тимур со злостью швырнул мокрую салфетку на хрустальный столик.

— Заткнись, Руслан. Она никуда их не сольет. Я найду эту девку до обеда и выкуплю пленку со всеми потрохами.

Руслан подался вперед, прищурив глаза с азартом голодного волка.

— Да брось ты сказки травить. Ты привык, что бабы прыгают к тебе в постель за поездку по набережной и коктейль с оливкой. Спорим на твой Дукати Панигале В4 против моего купе, что ты эту гордую пигалицу не заставишь добровольно сжечь негативы и не затащишь к себе в спальню за тридцать дней? Если через месяц девчонка не будет твоей и не отдаст пленку собственными руками, твой мотоцикл переходит ко мне. Если сделаешь ее, забираешь мое купе.

В груди Тимура вскипела гремучая смесь уязвленного самолюбия, мужского азарта и желания оставить Руслана без любимой машины. Отказаться от вызова на глазах у полусотни свидетелей значило признать себя побежденным слабаком.

— Месяц. Ровно тридцать дней, — отчеканил Заславский, глядя противнику прямо в глаза. — Ты лично отдашь мне документы на свое купе.

Они с размаху ударили по рукам. Сухой хлопок ладоней скрепил условия сделки. Свидетели вокруг одобрительно загудели, чокаясь бокалами. Прямо из клуба Тимур поднял свои связи в столичных фотосообществах, разослав приметы пленочного механического Никона и дерзкой девчонки с темным каре. К пяти утра знакомый владелец фотомагазина прислал ему имя и адрес — Кира, коммуналка старинного доходного дома на Покровке.

Пока они делили чужой мотоцикл и мою судьбу, я спала мертвым сном под теплым ватным одеялом.

А в девять часов утра субботы покой нашей квартиры был разрушен.

На коммунальной кухне нашего дома утро никогда не начиналось мирно. Четыре массивные газовые плиты на двенадцать конфорок непрерывно шипели синими венчиками пламени, в медных тазах булькало белье, а соседка из пятой комнаты громко выясняла отношения со своим радикулитом. Я любила этот дом за его неистребимую подлинность. Здесь никто не носил светских масок и не притворялся миллионером. Любые споры решались громким криком через весь коридор или порцией свежего пирога.

На нашей огромной кухне уже вовсю кипела жизнь. Шипело масло на сковородках, свистел старый закопченный чайник дяди Миши, а в воздухе клубился плотный дух жареного лука и крепкого стирального порошка. Я только успела натянуть свой любимый растянутый серый свитер крупной вязки поверх полинявших джинсов и надеть теплые шерстяные носки. В коридоре раздались гулкие шаги на лестничной клетке, а затем старинный электрический звонок над входной дверью затрезвонил три раза подряд с властной настойчивостью.

Старинная парадная дома на Покровке встретила Тимура Заславского всем великолепием советского коммунального быта. На нем было безупречное кашемировое пальто песочного оттенка за полмиллиона рублей, тонкий молочный джемпер и ослепительно белые кеды. Из кармана пальто торчал край плотного белого конверта.

Ступени скрипели под его ногами, со стен свисали лохмотья облупившейся зеленой масляной краски, в воздухе стоял густой аромат жареного лука, старых сундуков, кошачьей шерсти и мокрой хлорки. У порога Тимур переступил через ржавый детский трехколесный велосипед. Над кнопкой, которую он только что нажал, желтела бумажка: «Кира — три звонка».

Дверь распахнулась с пугающей скоростью.

На пороге выросла монументальная фигура тети Клавы — бессменного коменданта и генералиссимуса нашего коридора. На ней был байковый халат необъятных размеров с узором в мелкий синий горох, войлочные шлепанцы и пластмассовые бигуди на седых кудрях. В левой руке тетя Клава держала эмалированное ведро с мыльной жижей, а в правой сжимала половую тряпку, источавшую ядреный дух хлорки.

Она смерила лощеного гостя взглядом сердитого таможенника, уперев кулак в бок.

— Это еще кто такой заявился в белых штиблетах прямо по моему свежевымытому полу? — командным басом гаркнула она на весь подъезд. — Ты из какого театра сбежал, красавчик?

Заславский опешил, явно не привыкший к подобному приему.

— Мне нужна Кира, — сдержанно выдавил он, пытаясь сохранить лицо.

— Ишь ты, барин выискался, — не унималась тетя Клава, угрожающе помахивая мыльной тряпкой у самых носков его белоснежных кед. — В таких белых тапочках только в гробу лежать или по телевизору плясать, а он по мокрому ноябрьскому подъезду шастает. Мать-то твоя в курсе, где ты свои штаны протираешь? Грязищи натащил на три этажа вперед, а мне тут спину гни за всякими прощелыгами!

Заславский брезгливо отступил на полшага назад, спасая кашемировое пальто от серых мыльных брызг, но дверной проем оставался намертво перекрыт ее могучими плечами.

Тетя Клава даже не подумала посторониться. Она развернулась в полумрак коридора и закричала во всю мощь своих легких.

— Кирка! Кончай свои химикаты нюхать! К тебе тут жених из телевизора приперся! Рожа сытая, пальто барское, штиблеты начищены, только павлиньего хвоста сзади не хватает!

Я вышла из своей комнаты, зевая и потирая забинтованную ладонь. Волосы стояли торчком, на кончиках пальцев темнели несмываемые пятна от фиксажа, а в руке дымилась эмалированная кружка с крепким черным чаем.

Увидев на пороге Заславского в его шикарном пальто, я замерла, а затем широко и насмешливо улыбнулась.

— Надо же, какие гости без бахил. И как только твой навигатор не взорвался от таких непрестижных координат?

Тимур сделал шаг вперед, демонстративно игнорируя тетю Клаву, и извлек из кармана пальто пухлый белый конверт.

— Хватит паясничать, мелкая, — негромко произнес он, протягивая пачку. — Здесь ровно пятьсот тысяч рублей наличными. За эти деньги ты можешь купить себе десяток новых фотоаппаратов и вагон пленки. Ты отдаешь мне кассету с негативами со вчерашней крыши, уничтожаешь все отпечатки, если успела сделать, и мы навсегда забываем о существовании друг друга.

Я сделала неторопливый глоток обжигающего чая, глядя на пухлый конверт с неприкрытой иронией.

— Пятьсот тысяч? — я усмехнулась, покачав головой. — Спрячь эту бумагу обратно в свой дизайнерский карман, мажор. И заруби себе на носу раз и навсегда — мой репортаж не продается. Ни за пятьсот тысяч, ни за пять миллионов. А на эти деньги я настоятельно советую тебе нанять хорошего репетитора по манерам и купить новые фары для своего спорткара, раз мои вспышки выжгли тебе последние остатки рассудка. Проваливай отсюда, пока тетя Клава не огрела тебя тряпкой с хлоркой.

Заславский побагровел от бессильной ярости.

— Ты хоть соображаешь, от чего отказываешься, дура?.. Ты пожалеешь об этом уже к вечеру!

Договорить он не успел.

Я взялась за массивную бронзовую ручку и с сокрушительной силой захлопнула вековую дубовую дверь прямо перед его носом. Воздушная волна взметнула полы его дорогого пальто. С громким звоном встал на место тяжелый старинный медный засов, сотрясая массивную дверную коробку.

Тимур Заславский остался стоять на пыльной лестничной площадке в абсолютной тишине, сжимая в руке бесполезный конверт с полумиллионом рублей. Из-за запертой двери донеслось мое веселое насвистывание и одобрительное басовитое хмыканье тети Клавы.

Деньги потерпели сокрушительное поражение. А таймер тридцати дней неумолимо начал свой отсчет.

Глава 6

Утро понедельника пахло мокрым асфальтом, пережженным зерном и сырой штукатуркой Кривоколенного переулка. Дождь мелкой колючей крупой сыпал с низкого серого неба, превращая опавшие тополевые листья в скользкую коричневую кашу под подошвами. Я шла, засунув озябшие пальцы в глубокие карманы потертой кожаной косухи, и на каждом шаге чувствовала знакомую, успокаивающую тяжесть через правое плечо. Механический «Никон ФМ2» в брезентовом армейском кофре глухо поколачивал меня по ребрам. Больше килограмма честной японской латуни, черненой оружейной стали и толстого оптического стекла. Мое единственное верное оружие, мой хлеб и инструмент, который в отличие от людей никогда не пытался казаться чем-то иным.