Шипы для мажора

Грачев с легким поклоном протянул ему руку для рукопожатия.

— Меня зовут Артём. В силу определенных личных обстоятельств и проигранного пари мне необходимо в течение тридцати дней отработать ночную трудовую повинность на тяжелых физических работах. Я предлагаю свои услуги в качестве ночного подсобного рабочего. Разгрузка ночных машин с товаром, поднос воды, переноска грунта, уборка торговой площади. Никакой оплаты мне не требуется. Абсолютно безвозмездно. Ровно тридцать ночных смен.

Альберт Суренович пожал протянутую ладонь, машинально оценив крепость пальцев и ширину запястья парня.

В глазах старого торговца загорелся такой ослепительный, благоговейный огонь коммерческого экстаза, словно прямо посреди павильона Цветного бульвара только что забил фонтан чистой нефти.

У Альберта Суреновича последние три недели невыносимо ныла поясница. Старый радикулит скручивал его пополам каждый раз, когда приходилось поднимать ящик с землей. Предыдущий подсобник Серега запил в середине месяца и бесследно растворился на просторах Подмосковья, оставив всю тяжелую физическую работу на моих плечах и плечах самого хозяина. Мыть высокие баки, таскать полные ведра и принимать ночные фуры из Голландии было некому.

А тут прямо с неба, в семь часов утра, свалился рослый, мускулистый, абсолютно трезвый молодой человек, готовый вкалывать даром целый месяц.

— Вай, дорогой! — всплеснул руками Альберт Суренович, расплываясь в счастливейшей улыбке от уха до уха. — Да ты не просто Артём, ты настоящий ангел-хранитель нашего скромного ботанического сада! Ты послан нам самим провидением! Катюша, ты слышишь, что говорит этот золотой парень?! Он хочет носить тяжести! Он хочет спасти мою больную спину и твои нежные ручки!

— Альберт Суренович, он миллионер и сумасшедший провокатор! — в отчаянии воскликнула я, шагнув вперед. — Он ночью сорил сотнями тысяч рублей и орал, что сотрет наш магазин с лица земли! Он вас обманет, он разгромит оранжерею в первую же смену!

— Катенька, душа моя, успокойся, — ласково, но непреклонно осадил меня хозяин, похлопав по воздуху пухлыми ладонями. — Кто из нас в молодости спьяну не обещал стереть Москву с лица земли? Главное, что утром человек пришел с чистой совестью, трезвой головой и горячим желанием искупить вину честным физическим трудом! Труд, как говорил великий классик, облагораживает любого финансиста! Мы берем его немедленно, без испытательного срока!

Грачев повернул голову в мою сторону и позволил себе мимолетный, едва заметный торжествующий прищур.

Внутри меня все закипело ледяной, расчетливой яростью.

Он думал, что победил. Он рассчитывал прийти сюда важным барином, постоять в сторонке со снисходительной улыбкой, покрасоваться перед зеркалами и доказать своему другу, как легко он вскрывает любые двери своей фальшивой вежливостью.

Ну что ж, господин Грачев. Ты сам вырыл себе эту яму.

Я медленно выдохнула сквозь зубы, растянула губы в самой сладкой, ядовитой и лучезарной улыбке, на какую только была способна, и посмотрела прямо в его серые глаза.

— Прекрасно, Альберт Суренович. Раз вы считаете, что нашему павильону жизненно необходима свежая рабочая сила, я не стану спорить с руководством.

Я развернулась на каблуках и направилась в самый дальний, темный угол подсобного помещения, туда, где за ржавыми водопроводными трубами стоял старый рассохшийся шкаф для инвентаря.

Там, на самом нижнем ярусе, среди паутины и пустых банок из-под хлорки, лежала настоящая легенда нашего заведения.

Древний тяжелый фартук из дубовой прорезиненной ткани грязно-зеленого цвета стоял колом от въевшейся многолетней грязи, пятен марганцовки и стойкого запаха тухлой тины из отстойников.

Я подцепила этот шедевр советской резиновой промышленности двумя пальцами за осклизлую тесьму.

Вернулась в торговый зал, подошла к Грачеву вплотную и с размаху, от всей души шлепнула тяжелый, вонючий резиновый пласт прямо ему в грудь.

Грачев машинально перехватил фартук пальцами. В нос ему мгновенно ударила густая волна застарелого запаха прелых корней, сырости и технической смазки. Его брови едва заметно дрогнули, а ноздри с отвращением расширились, но он удержал лицо, не отшатнувшись ни на миллиметр.

— Держи свою рабочую форму, мальчик на побегушках, — пропела я медовым, звенящим от издевки голосом. — Твоя первая трудовая смена начинается сегодня ровно в полночь. Опоздаешь хотя бы на шестьдесят секунд — вылетишь на улицу с волчьим билетом и без права на амнистию. В обязанности входит промывка двадцати вазонов с мыльным раствором, перегрузка пяти мешков с черноземом и чистка мусорных контейнеров. И упаси тебя господь хотя бы чихнуть в сторону голландских гортензий.

Грачев медленно сжал тяжелую резину в руках, глядя на меня в упор. В глубине его серых зрачков больше не было высокомерия. Там разгоралась холодная, опасная и захватывающая дуэль двух равных противников.

— Я буду здесь без пяти двенадцать, Екатерина. — Он перекинул фартук через здоровую руку. — Не забудь подготовить фронт работ.

Он забрал со стола пачку денег, оставив гвоздику, развернулся и четким, строевым шагом направился к выходу из павильона.

Латунный колокольчик над дверью весело звякнул, выпуская его на залитый утренним серым светом Цветной бульвар.

* * *

Интерлюдия. Артём

Едва тяжелая стеклянная дверь закрылась за его спиной, в кармане куртки Грачева коротко и требовательно завибрировал телефон. Он достал аппарат здоровой рукой, взглянул на экран.

Там висело входящее сообщение от Вадима.

«Первый день пошел, Грачев. Береги свои часики за сто пятьдесят тысяч баксов. Капкан захлопнулся».

Артём спрятал телефон обратно в карман, бросил короткий взгляд сквозь витрину на стоящую за верстаком Катю с секатором в руках, усмехнулся углом рта и зашагал в сторону метро.

Глава 7

Катя

Осенний дождь заливал Цветной бульвар с самого вечера, размазывая огни витрин и фар по мокрому черному асфальту в длинные дрожащие полосы. В павильоне «Оазис двадцать четыре» пахло срезанными стеблями, прелым листом, влажным торфом и остывающим металлом. Из глубины торгового зала доносился ровный, привычный гул холодильной камеры, где при пяти градусах тепла дремали сотни хрупких бутонов.

Я стояла за высоким деревянным прилавком и методично водила серым бруском по лезвию тяжелого немецкого секатора. Сталь отзывалась чистым, сухим звоном. Этот звук успокаивал меня лучше любых таблеток. В ночную смену инструмент должен быть идеальным. Стоит затупить лезвие хоть на долю миллиметра, и срез сомнется, сосуды цветка закупорятся, а утром половина свежей поставки отправится в мусорный бак.

Настенные круглые часы над дверью подсобки показали полночь.

В ту же секунду над входной дверью тренькнул латунный колокольчик.

Холодный сквозняк толкнул в спину волну сырости. На пороге павильона выросла фигура, при виде которой я едва не выронила точильный брусок.

Артём Грачёв явился на свою первую трудовую смену.

Он стоял в круге верхнего электрического света, и зрелище это заслуживало отдельной фотосессии в глянцевом журнале о жизни богатых бездельников. На нем красовался объемный белоснежный свитшот из плотного японского хлопка, темно-серые дизайнерские брюки безупречного кроя и ослепительно белые кроссовки, подошвы которых явно никогда прежде не касались обычной городской грязи. Ни единой складки, ни пылинки. Он выглядел человеком, который перепутал адрес благотворительного аукциона в Барвихе и случайно забрел в круглосуточную цветочную лавку у метро.

Его губы кривила снисходительная, ленивая полуулыбка победителя. В темно-серых глазах плескалась непоколебимая уверенность хищника, привыкшего щелкать пальцами и получать желаемое на блюдечке с золотой каймой.

— Доброй ночи, шеф, — произнес он бархатным, низким голосом, в котором сквозило откровенное издевательство. — Где рабочее место добровольного помощника? Какие будут первые ценные указания?

Я медленно опустила брусок на деревянную столешницу. Оперлась ладонями о прилавок, оглядела его с головы до пят, задержав взгляд на безупречной белизне его свитера.

— Наряд превосходный. — Я кивнула на его кроссовки и на мокрый коврик у двери. — Для закрытого клуба подошел бы идеально. Для ночной смены на Цветном это готовый саван самоубийцы. Ты в этом шедевре портновского искусства собираешься полы мыть?

Артём хмыкнул, небрежно сунув руки в карманы брюк. Шагнул ближе к стойке, разглядывая запотевшее стекло витрины с хризантемами.

— Хорошая одежда обязана радовать глаз даже во время дурацких пари, — отозвался он с легким смешком. — Этот свитшот стоит восемьсот евро. К тому же японский органический хлопок дышит. Можешь хотя бы из вежливости оценить старания нового сотрудника.

— Восемьсот евро, — повторила я без всякого выражения. — Какая потрясающая цифра. Жаль только, бактерии на стеблях увядших цветов не умеют читать ценники.

Я протянула руку за фартуком, который он держал свернутым под мышкой.

Между нами снова развернулось главное сокровище нашей подсобки — древний, полинялый до цвета болотной жижи резиновый фартук. Он был изготовлен из тяжелой советской резины на брезентовой основе, задубевшей от времени и влаги. Поверхность фартука покрывали несмываемые бурые разводы цветочных подкормок, черные пятна торфа и въевшиеся ядовито-зеленые полосы от срезанных стеблей.

Я встряхнула резиновый панцирь и вернула его инвестору — уже петлёй вперёд.

Принимая фартук, Артём прижал его к белому свитшоту. На хлопке осталась пыльная полоса.

Артём оттянул резину от груди. Его брови взлетели вверх, пальцы стиснули грубую ткань так, что костяшки побелели. В глубине его зрачков на мгновение полыхнуло бешеное, породистое пламя человека, которому за всю сознательную жизнь никто не заставлял надевать чужую грязную спецовку. Воздух между нами натянулся струной. Я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как он мысленно взвешивает возможность развернуться на каблуках, хлопнуть стеклянной дверью и стереть наш павильон в порошок одним телефонным звонком.

Я указала на дверцу подсобки. Он посмотрел туда, потом на входную дверь — и остался.

— Надевай обмундирование, Грачёв, — сухо велела я. — Шнурки завяжи потуже. Альберт Суренович спит на диване в конторе, а сорок пластиковых вазонов из-под увядших хризантем сами себя не вымоют. Твоя трудотерапия началась.

Артём шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он еще секунду буравил меня тяжелым, колючим взглядом, в котором боролись уязвленная гордость и бешеное упрямство. Затем медленно, с показным изяществом накинул тяжелую резиновую петлю себе на шею. Завел длинные брезентовые завязки за спину и затянул тугой узел на пояснице.

Вид лощеного миллионера в пыльном зеленом балахоне поверх белоснежного свитшота был настолько комичным, что мне стоило колоссальных усилий удержать на лице холодную мину.

— Куда прикажете следовать, бригадир? — процедил он, кривя губы.

— В мое личное подземелье, — ответила я и толкнула плечом тяжелую пластиковую дверь подсобки.

Подсобное помещение павильона представляло собой узкий каменный мешок два на три метра без окон. Под потолком на кривом проводе сиротливо качалась тусклая лампочка в сорок ватт, забранная ржавой проволочной сеткой. Здесь стоял густой, тяжелый дух сырого бетона, прелых листьев, гниющих водорослей и застоявшейся ржавчины. Вдоль стен громоздились черные пластиковые ведра и двухведерные вазоны, в которых цветы хранились в торговом зале. Изнутри каждый такой вазон был покрыт скользким, дурно пахнущим налетом зеленой слизи и серым известковым осадком от водопроводной воды.

Артём замер на пороге, оглядывая это унылое царство плесени с нескрываемым отвращением.

— Здесь вообще есть вентиляция? — поинтересовался он, прикрывая нос ладонью.

— Дыши глубже, Грачёв. Это естественный аромат живой флоры, — бросила я, протискиваясь мимо него к глубокой чугунной раковине со сколотой эмалью.

Я повернула тяжелый латунный вентиль. Кран утробно захлебнулся, зашипел, плюнул сгустком ржавой пены и обрушил в раковину мощную тугую струю мутноватой воды.

Артём подошел ближе, протянул руку и попытался крутануть второй вентиль. Железо даже не шелохнулось.

— Горячая вода отсутствует как класс? — осведомился он ледяным тоном.

— Бойлер опять сломался. Горячую воду теперь греем в чайнике, — любезно проинформировала я. — Наш водопровод берет воду прямо из недр московского грунта. Температура около четырех градусов выше нуля. Очень бодрит, разгоняет кровь и развивает спартанский дух.

Я нагнулась, вытащила из-под раковины пузатую белую канистру с отечественным отбеливателем и скрутила крышку. Резкий, удушливый запах хлора мгновенно ударил в ноздри, заставив слезы выступить на глазах. Я щедрой рукой плеснула густую едкую химию в первое ведро, сунула туда кусок хозяйственного мыла и жесткую щетку с короткой деревянной ручкой.

— Задача проста до безобразия, — объявила я, отступая на шаг. — Отдраить сорок вазонов изнутри и снаружи. Смыть зеленую слизь до скрипа пластика. Прополоскать ледяной струей и выставить сушиться горлышком вниз вот на эти деревянные стеллажи. Альберт Суренович утром проверит лично. Найдешь хоть одно мутное пятно, заставит перемывать заново.

Артём посмотрел на щетку, затем на мутную пену в ведре, затем на меня. В его взгляде мелькнула тень сомнения, но насмешливое выражение быстро вернулось на его лицо.

— Элементарный клининг, — бросил он, закатывая рукава белоснежного свитера до локтей. — Двадцать минут работы для человека с системным мышлением.

— Время пошло, гений инвестиций.

Он опустился на корточки прямо на мокрый кафельный пол. Полы фартука шлепнулись в мыльную жижу у его ног. Артём сунул руки в воду и вздрогнул. Пластырь на указательном пальце отклеился; он выругался вполголоса, но щётку удержал.

Ледяная вода обжигала сильнее кипятка. Я видела, как мгновенно побелела кожа на его пальцах, как спазм свел мышцы предплечий. Хлорка моментально нашла все мелкие царапины и невидимые заусенцы на его ухоженных руках, вспыхнув яростной болью. Но Артём лишь крепче сжал челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном.

Он принялся остервенело тереть дно ведра.

Щетка с визгом скребла по пластику, пена летела во все стороны. Первые два вазона дались ему относительно легко, если не считать того, что его дыхание стало прерывистым и тяжелым. А вот на третьем ведерке случилась неизбежная катастрофа.

Артём нажал на щетку слишком сильно, пытаясь отодрать въевшееся кольцо болотного осадка. Щетина соскользнула с покатого бортика. Рука сорвалась, и тугая волна мутной серо-зеленой жижи с ошметками полусгнивших листьев взметнулась вверх.

Грязный пенный фонтан щедро окатил его правое плечо, залил ворот свитшота и сполз по груди широким безобразным пятном.

Артём замер. Рука с щеткой повисла в воздухе.

Я стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и затаила дыхание.

Хлорка действовала стремительно. Белоснежный японский хлопок за восемьсот евро начал менять цвет прямо на глазах. На месте темных мокрых брызг расползались уродливые грязно-желтые проплешины. Дорогая дизайнерская вещь превращалась в половую тряпку со скоростью биржевого краха.

Глава 8

Тишина в тесной подсобке стала могильной. Слышно было только мерное, утробное бульканье воды в раковине.

Артём медленно опустил взгляд на свое плечо. Его лицо побелело, сделавшись похожим на гипсовую маску. Я отчетливо видела, какая бешеная, испепеляющая ярость клокочет у него внутри. Он привык управлять сотнями миллионов, его решения ждали солидные дяди в галстуках, а сейчас он сидел на корточках в грязной каморке на Цветном бульваре, пахнущий дешевой хлоркой и облитый помоями из цветочного ведра.

Один его звонок, и сюда нагрянули бы проверки всех мастей. Один шаг, и он вернулся бы в свой сияющий мир из мрамора и панорамного стекла, оставив меня разбираться с увядшими цветами.

Я ждала взрыва. Ждала, когда спесь мажора наконец прорвет плотину, он швырнет эту щетку в раковину и покажет свое истинное лицо избалованного циника.

Но Артём не шелохнулся.

Он медленно, глубоко вдохнул сквозь нос, задерживая дыхание на несколько секунд. Затем поднял голову и посмотрел на меня.

Он провернул ведро, нашёл пропущенное пятно и провёл по нему щёткой. Я уже набрала воздуха для насмешки, но его взгляд заставил меня придержать язык.

— Отбеливатель качественный, — произнёс он, предъявив мне жёлтое пятно на рукаве. — Въедается намертво. Продолжаем?

Он опустил руки обратно в ледяное крошево и с удвоенной силой взялся за щетку.

Следующие два часа превратились в немое противостояние характеров. Артём драил ведра с пугающим остервенением. Я положила возле него резиновые перчатки. Он натянул их, проверил, слушается ли щётка, и подвинул к себе следующий вазон. Его движения постепенно теряли неуклюжесть, обретая механическую точность. Он оттирал углы, скреб стенки, выполаскивал пену под гудящей струей и выставлял чисто вымытые черные вазоны на стеллаж в идеальный ровный ряд.

К двум часам ночи подсобка сияла, насколько вообще может сиять полуподвальное помещение старого павильона.

Артём поднялся на ноги. Его пошатывало от долгого сидения на корточках. Спина разогнулась со слышным хрустом. Свитшот был безнадежно уничтожен, серые пятна перемежались желтыми разводами, мокрая ткань липла к телу. Он стянул перчатки; предплечья покраснели от холодных брызг, кожа на подушечках пальцев сморщилась белыми складками.

Он вынес в торговый зал последний, сороковой вазон и с глухим стуком поставил его возле холодильника.

Я подошла ближе, присела и провела ногтем по внутреннему пластиковому ободу ведра.

Пластик чисто, сухо скрипнул. Ни грамма слизи, ни крупицы известкового налета. Работа была выполнена безукоризненно.

Артём стоял надо мной, скрестив руки на груди и явно ожидая капитуляции или хотя бы скупой похвалы.

Я поднялась во весь рост, небрежно оправила свой рабочий фартук и покачала головой.

— Ну, для первого класса вспомогательной школы сойдет, — протянула я с нарочитым вздохом. — Правда, пока ты здесь развлекался с ведрами, полы в зале превратились в филиал болота.

Я шагнула к углу и извлекла оттуда запасную тяжелую металлическую швабру советской конструкции, представлявшую собой грубую Т-образную трубу, и толстую серую вафельную тряпку.

Поставила этот агрегат рядом с Артёмом.

Он посмотрел на металлическую рукоять так, будто я предложила ему взять в руки дохлую крысу.

— Мельникова, — произнес он с опасной вежливостью. — Я нанимался подсобным рабочим, а вовсе не уборщицей торговых площадей. Я уже все ведра вымыл. Можно хотя бы перевести дух?

— Да что ты говоришь? — я усмехнулась, подошла к прилавку и взяла в руки завядшую одинокую гвоздику, которую он оставил здесь прошлой ночью. Покрутила сухой стебель в пальцах. — В цветочном магазине чистота полов прямо влияет на свежесть срезанных цветов. Грязь с улицы несет бактерии. Бактерии попадают в воду. Вода гниет, цветы гибнут, магазин несет убытки. Если господин венчурный инвестор считает себя слишком утонченным созданием для швабры, входная дверь открыта. Такси до твоей башни в Сити долетит за десять минут. Альберт Суренович утром вздохнет и наймет обычного узбекского парня, который не боится испачкать нежные ручки.

Его глаза сузились. Упоминание Сити попало точно в цель.

Артём молча протянул руку и схватил прислонённую к стойке швабру.

— Отойди, — процедил он сквозь зубы.

Он бросил серую тряпку в ведро с остатками чистой воды, кое-как намотал ее на перекладину и принялся яростно толкать швабру перед собой.

Это было смешно и жалко одновременно. Железный черенок скрежетал по плитке, тряпка комкалась и сползала, оставляя за собой широкие полосы грязной жижи. Артём просто размазывал воду из одного угла в другой, упорно загоняя лужи прямо под вентиляционную решетку холодильника.

Я смотрела на эти титанические мучения около минуты. Наконец не выдержала.

— Стой, горе луковое, — вздохнула я. — Ты сейчас холодильник закоротишь.

Я подошла к нему вплотную со спины. Не раздумывая, накрыла его напряженные, ледяные ладони своими руками прямо на металлическом черенке.

Артём мгновенно замер.

Его широкие плечи окаменели под мокрым хлопком свитшота. Я почувствовала, как от его тела исходит горячая волна напряжения. Мои пальцы после теплого зала казались почти горячими на фоне его заледеневшей кожи.

— Расслабь кисти, — негромко сказала я прямо ему в плечо. — Ты держишь черенок так, словно собираешься проткнуть им дракона. Швабра слушается плавных движений. Веди восьмеркой. Смотри.

Я сжала его пальцы, направляя движение швабры. Мы повели полотно по гладкому кафелю широкой плавной дугой, собирая грязную воду от углов к центру зала, не давая брызгам лететь под холодильные витрины.

На несколько секунд в павильоне воцарилась полная тишина.

Я стояла вплотную к нему. От его мокрых волос пахло холодным дождем и дорогим цитрусовым парфюмом, сквозь который пробивался острый запах хлорки. Артём не шевелился, боясь разрушить случайное касание. Его дыхание стало глубоким и редким.

— Понял траекторию? — тихо спросила я, чувствуя странное покалывание в ладонях.

— Понял, — отозвался он глухо, не поворачивая головы.

Я тут же разжала пальцы и отступила на два шага назад, пряча руки в карманы фартука.

— Вот и отлично. Доделывай зал. А я пока проверю температурный режим в холодильнике.

Спустя двадцать минут серый кафельный пол павильона сиял ровным влажным блеском. Артём выжал серую тряпку в ведро, аккуратно прислонил швабру к стене подсобки и расправил плечи. Вид у него был изрядно потрепанный, но в глазах застыло мрачное удовлетворение человека, взявшего штурмом неприступную высоту.

На часах было около половины третьего ночи.

За запотевшими стеклами павильона раздался протяжный визг гидравлических тормозов. К тротуару задним ходом неуклюже притерся тяжелый фургон с выцветшей надписью «Цветы из Голландии» на грязном белом борту.

Водитель в брезентовой куртке с грохотом распахнул задние двери кузова. Из темного чрева машины в ночной воздух вырвалось густое облако холодного пара, смешанное с запахом сырого картона, прелой листвы и тяжелым, дурманящим ароматом сотен срезанных роз.

Мужик спрыгнул на мокрый асфальт, чертыхаясь на промозглую морось.

— «Оазис»? Принимайте груз живее! — рявкнул он, заглядывая в стеклянную дверь. — У меня еще четыре точки по Садовому до пяти утра, стоять под дождем некогда!

Я потянулась к вешалке за своей старой джинсовой курткой. Разгрузка ночных поставок обычно ложилась на мои плечи, если Альберт Суренович сладко спал, и я привыкла таскать тяжести без лишних вздохов.

Но сделать шаг к выходу мне не удалось.

Артём молча шагнул вперед, преграждая мне путь широкой спиной, и решительно отодвинул меня в сторону легким движением предплечья.

— Стой внутри, Мельникова, — бросил он через плечо коротким, непререкаемым тоном руководителя высшего звена. — Дождь холодный, простудишься. Я сам занесу.

— Грачёв, коробки весят по тридцать килограммов, — попыталась возразить я. — Это не папки с финансовыми отчетами.

Он даже не обернулся. Толкнул дверь плечом и шагнул прямо под секущие струи осеннего ливня.

Я подошла к витрине, наблюдая за ним сквозь залитое дождем стекло.

Картина выглядела сюрреалистично. Человек с миллионным состоянием, в измазанном хлоркой свитшоте и в тяжелом зеленом резиновом фартуке стоял у борта фургона, принимая на себя огромные картонные гробы с голландскими цветами.

Первая коробка оказалась тяжелой и скользкой от конденсата. Пятислойный картон норовил вырваться из пальцев. Артём сцепил зубы, подхватил короб снизу, с глухим выдохом оторвал его от металлического пола кузова и потащил к дверям магазина.

Я видела, как вздулись вены на его шее, как струи ледяного дождя хлестали по его лицу, смывая мыльные разводы с волос прямо на глаза. Мышцы его спины и плеч явно не были приспособлены к профессии портового грузчика, но он упрямо шагал вперед, переступал высокий порог и бережно опускал картон на чистый пол возле холодильника.

Водитель фургона удивленно присвистнул, сплюнул под колеса и принялся подавать следующие ящики с удвоенной скоростью.

Шесть громадных коробок перекочевали в тепло торгового зала ровно за пятнадцать минут.

Водитель с лязгом захлопнул створки фургона, махнул рукой на прощание и укатил, подняв колесами веер грязных брызг.

Артём закрыл дверь, повернул защелку и тяжело привалился спиной к косяку. Вода ручьями стекала с подола его фартука, грудь ходила ходуном, лицо побледнело от дикого физического перенапряжения. Сквозь мокрый хлопок свитшота отчетливо поднимался легкий пар.