Шипы для мажора

С непроницаемым лицом профессионального мойщика палуб я с силой толкнула тяжелую швабру вперед, размазывая по полу пенные круги и целенаправленно наступая на ноги отступающего миллионера. Веревки с противным чавканьем прошлись прямо по его носкам, оставляя на элитной коже несмываемые белесые разводы едкой химии.

— Уборка помещения! Санитарный час! — монотонно провозглашала я, методично наступая на него шаг за шагом. — Очистка территории от опасных биологических жидкостей и токсичных элементов! Поберегите обувь, граждане, хлорка разъедает органику за три секунды!

Грачев, чертыхаясь, спотыкаясь о собственные ноги и прижимая окровавленный палец к груди, в панике пятился к выходу.

Его приятель Вадим в этот момент уже стоял на ногах. В его вытянутой правой руке горел экран смартфона последнего поколения. Он снимал все происходящее на широкоугольную камеру высокой четкости, буквально задыхаясь от поросячьего визга и восторга.

— Снимай, снимай это, Вадим, я уничтожу ее! — рычал Грачев, отмахиваясь от летящих мыльных брызг.

— Снимаю, братан, каждую секунду пишу в облако! — всхлипывал Вадим, пятясь задом к распахнутой двери. — Это шедевр мирового кинематографа! Лучший инвестор года спасается бегством от швабры на Цветном бульваре! Стелла умрет от восторга прямо за праздничным столом!

Еще один мощный, размашистый выпад шваброй вперед.

Мокрый веревочный хвост с хлюпаньем влетел прямо между ботинок Грачева. Мужчина судорожно сделал последний шаг назад, оступился на мокром пороге и кубарем вывалился под моросящий октябрьский дождь, едва не сбив с ног своего снимающего друга.

Я мгновенно бросила швабру, перехватила тяжелую ручку стеклянной двери и с силой захлопнула ее перед их носами.

Сухой металлический щелчок врезного замка прозвучал слаще любой симфонической музыки. Я повернула латунную вертушку засова на два полных оборота, затем решительно перевернула подвесную табличку на стекле стороной «Закрыто на технический перерыв» и опустила плотные бамбуковые жалюзи.

С улицы, сквозь двойное остекление, еще несколько секунд глухо доносились отборные ругательства господина Грачева, хлопанье дверей Майбаха и заливистый, непрекращающийся гомерический хохот его товарища.

Затем мощный мотор зарычал, колеса взвизгнули по мокрому асфальту, и тяжелый автомобиль сорвался с места, унося оскорбленное величие столичного сноба в темноту ночного бульвара.

В павильоне снова воцарилась тишина.

Пахло хлоркой, мокрой землей и раздавленной мужской гордостью. Я посмотрела на свой рабочий верстак. Там, рядом с моим учебным флорариумом, все так же сиротливо лежала пачка пятитысячных купюр, а на ней победоносно темнела сломанная сухая гвоздика.

Глава 4

* * *

Интерлюдия. Артём

Приватная вип-ложа закрытого элитного клуба «Вайсес» на Трёхгорке была наглухо отрезана от внешнего мира тяжелыми звуконепроницаемыми дверями из мореного дуба.

Сквозь массивные стеклянные перегородки в полумрак помещения пробивался лишь глухой, едва ощутимый телом низкочастотный рокот басовых колонок из главного танцевального зала. Воздух здесь пах дорогим сандалом, остывшим кофе и сухим холодом центрального кондиционирования. В центре просторной комнаты тускло и холодно мерцала барная стойка, выточенная из цельного куска полированного черного оникса.

Артём Грачев сидел на низком диване из матовой черной кожи, упершись локтями в колени.

Его безупречное кашемировое пальто бесформенной графитовой грудой валялось в углу на дорогом шерстяном ковре. Зубами он с яростным треском сорвал фольгированный уголок упаковки с медицинской спиртовой салфеткой, выплюнул обрывок на пол и с силой прижал влажный белый квадратик к разорванной плоти своего правого указательного пальца.

Концентрированный медицинский спирт со свистом и шипением вонзился в открытую рваную рану.

Боль была такой острой, словно палец сунули в кипящую смолу. Артём до белизны сжал челюсти. Желваки на его острых скулах бешено заходили под кожей, а в висках застучали тяжелые молоты. На белоснежной шёлковой ткани сорочки от Бриони, прямо возле манжеты с платиновой запонкой, уродливо темнело засохшее бурое пятно размером с металлическую крышку от бутылки.

Но куда сильнее физической боли его выворачивало наизнанку от взгляда на собственную обувь.

Носки его дизайнерских туфель из тончайшей телячьей кожи ручной работы были покрыты омерзительной, растрескавшейся серой коркой. Дешевая едкая хлорка из ведра ночной цветочницы намертво въелась в элитный глянец, оставив мутные белесые разводы, которые теперь не взяла бы ни одна реставрационная мастерская в Столешниковом переулке.

Он протянул здоровую левую руку к стойке, сгреб тяжелый хрустальный стакан с неразбавленным шестнадцатилетним торфяным виски и одним жадным глотком влил в себя обжигающую жидкость. Алкоголь упал на дно желудка горячим камнем, но хмель даже не коснулся сознания. В крови бурлил чистый, концентрированный адреналин пополам с дикой, удушающей яростью.

На телефоне светилось сообщение Стеллы: «Мы закончили. Больше не звони». Артём ответил: «Хорошо», — и перевернул аппарат экраном вниз. Букет уже никому не требовался.

Двойные двери ложи бесшумно разъехались в стороны.

В комнату вошел Вадим Бестужев. Он уже успел скинуть испачканный в оранжерее замшевый пиджак, оставшись в расстегнутом жилете из тонкой итальянской шерсти. В его пальцах дымилась тонкая пахучая сигара, а на круглом, холеном лице сияло выражение такого абсолютного, садистского блаженства, словно ему только что подарили контрольный пакет акций крупного газового холдинга.

Вадим неторопливо подошел к мультимедийной стойке, достал из кармана свой флагманский смартфон и быстрым движением пальца вывел изображение на огромную настенную панель высокой четкости.

Экран вспыхнул ослепительным ярким светом.

Через секунду на всю стену ложи, в формате сверхвысокого разрешения, развернулась замедленная съемка событий получасовой давности на Цветном бульваре.

На первых кадрах Грачев уже пятится от прилавка, прижимая раненую руку к груди. Следом чудовищная, мохнатая, истекающая мутной серой жижей веревочная швабра с размаху плюхается прямо на его начищенные итальянские ботинки, вздымая мыльные брызги до самых коленей.

Вадим рухнул в глубокое кресло напротив, запрокинул голову и зашелся в таком хриплом, надрывном хохоте, что пепел с его сигары посыпался на светлый шелк галстука.

— Грачев! — простонал он, вытирая пальцами выступившие на глазах слезы. — Я пересматриваю этот шедевр уже в восьмой раз по дороге сюда и клянусь, готов отдать миллион за каждый следующий повтор! Управляющий партнер венчурного фонда «Аура Венчурс», человек года по версии деловых журналов, гроза стартапов и безжалостный финансовый хищник с позором капитулировал перед двадцатитрехлетней девчонкой со шваброй наперевес! Ты видел ее лицо? Она же смотрела на тебя, как на навозного жука, залетевшего в приличное общество!

Артём со стуком опустил тяжелый стакан на черную поверхность оникса. Стекло жалобно звякнуло.

— Заткнись, Вадим, — произнес Грачев мертвым, вибрирующим от сдерживаемой ярости голосом. — Немедленно удали это видео из памяти телефона и из облачного хранилища.

— Удалить? — Вадим выпустил под потолок лохматую струю сизого сигарного дыма и весело осклабился. — Да ни за какие сокровища мира! Я сохраню этот файл на трех внешних жестких дисках и положу в банковскую ячейку. А завтра вечером на закрытом ужине инвесторов покажу его Герману. Пусть председатель совета директоров посмотрит, как его ведущий топ-менеджер закрывает сделки на потребительском рынке цветов и удобрений.

Грачев резко поднялся на ноги.

Остатки выпитого за ночь алкоголя окончательно испарились из его головы. На смену им пришел ледяной, расчетливый и беспощадный аналитический расчет. Вся его карьера, весь его статус и непререкаемый авторитет в закрытом финансовом клубе столицы держались на образе безупречного стратега, способного просчитать любую комбинацию на десять ходов вперед и подчинить себе любые обстоятельства. Публичное осмеяние было для него страшнее банкротства.

— Это видео не увидит никто, — отчеканил Грачев, подходя к приятелю вплотную и нависая над его креслом. — Эта ненормальная истеричка просто застала меня врасплох. Ей повезло. Но если ты думаешь, будто в этой убогой цветочнице есть хоть капля уникальности, ты круглый идиот.

— О да, конечно, — с издевкой протянул Вадим, щурясь сквозь дым. — Все вокруг идиоты, один Артём Грачев на белом коне. Только у этого коня все копыта в хлорке, а из пальца кровь хлещет как из водопроводного крана.

— Любая женщина в этом городе имеет свой четкий алгоритм и свою цену, — жестко, с нажимом произнес Артём, чеканя каждое слово. — Абсолютно любая. Вопрос заключается исключительно в грамотно выстроенной стратегии, правильном тайминге и определении болевых точек объекта. Если я поставлю перед собой задачу сломать ее спесь, она будет смотреть мне в рот через месяц.

Вадим покачал головой и стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу.

— Ты путаешь светских пустышек из караоке с реальными людьми, Артём. Стеллу ты можешь купить очередным браслетом с бриллиантовой дорожкой или билетами на частный борт до Эмиратов. Но эта девчонка с секатором тебя презирает. Она видит в тебе пустое место с тугим кошельком. Ты к ней на пушечный выстрел не подойдешь, она тебя той же самой шваброй перепояшет при попытке открыть рот.

— Хочешь проверить? — тихо спросил Грачев, и в его глазах вспыхнул опасный, недобрый огонь настоящего хищника.

Вадим замер с сигарой у самого рта. Медленно вынул ее, стряхнул пепел и подался вперед.

— Ты серьезно предлагаешь мне пари?

— Вполне серьезно, — отозвался Грачев, не отводя взгляда. — Дай мне ровно тридцать календарных дней. Через месяц эта дерзкая хамка из подворотни добровольно придет со мной за руку на твою закрытую вечеринку в этом самом клубе, во всеуслышание скажет, что любит меня, и эту ночь мы проведем вместе в моих апартаментах на Пресне.

Вадим медленно усмехнулся. В его темных глазах зажегся неподдельный охотничий азарт игрока, почуявшего запах крупной добычи.

— Тридцать дней, говоришь? Красивые слова, Грачев. Но пустые обещания на рынке ничего не стоят. Давай подкрепим твою самоуверенность настоящим финансовым обеспечением.

Он вытянул руку с тлеющей сигарой вперед и указал дымящимся кончиком на левое запястье Артёма.

Там, выглядывая из-под левой манжеты сорочки, мерно и безупречно отсчитывал секунды сложнейший механический хронограф. Коллекционные швейцарские наручные часы марки Патек Филипп, модель Гранд Компликейшнс, выполненная в корпусе из белого золота высшей пробы, с вечным календарем, указателем фаз луны и минутным репетиром. Артём охотился за этим редчайшим экземпляром на закрытых женевских торгах почти два года. Их реальная аукционная стоимость составляла сто пятьдесят тысяч долларов, и они являлись главным материальным символом его делового триумфа.

— Твои коллекционные часы, Артём, — раздельно произнес Вадим, и в его голосе зазвучала сталь. — Против моего публичного признания тебя непревзойденным мастером человеческих душ. Срок ровно тридцать дней. Условия жесткие и не подлежат двойному толкованию. Через месяц, в полночь тридцатого дня, Екатерина Мельникова должна стоять здесь, в этой ложе, добровольно признаться тебе в любви при всех моих гостях и уехать с тобой в постель. Если ты проигрываешь, этот хронограф переходит в мою личную собственность прямо на глазах у всего нашего делового круга. А ты публично признаешь себя пустозвоном. По рукам?

Грачев замер.

На мгновение внутри него проснулся холодный голос профессионального риск-менеджера. Ставка была безумной. Потерять Патек Филипп означало не просто расстаться с огромной суммой в твердой валюте, это означало получить несмываемое клеймо неудачника среди самых влиятельных людей города. А девчонка из оранжереи действительно ненавидела его всеми фибрами своей упрямой души.

Но отступить сейчас перед торжествующим лицом Вадима означало признать собственное поражение прямо здесь и сейчас.

Артём медленно расстегнул застежку браслета из белого золота, снял тяжелый массивный корпус часов и положил его на полированный черный оникс стола прямо между ними. Сапфировое стекло отразило янтарный свет лампы.

Затем он вытащил свой телефон, включил штатное приложение диктофона и положил аппарат рядом с часами.

— Запись пошла, — произнес Грачев абсолютно трезвым, жестким металлическим голосом. — Сегодня пятница, четыре утра. Срок пари ровно тридцать календарных дней. Предмет ставки наручные часы Патек Филипп Гранд Компликейшнс. Условие победы Екатерина Мельникова добровольно и публично признается мне в любви на закрытом вечере в клубе «Вайсес» к исходу тридцатых суток. В случае невыполнения условий предмет спора переходит в собственность Вадима Бестужева. Ты подтверждаешь условия, Вадим?

Бестужев наклонился к микрофону телефона и широко, хищно оскалился.

— Подтверждаю в полном объеме. Готовь пустое запястье, венчурный гений.

Глава 5

Мужчины обменялись коротким, сухим и жестким рукопожатием.

Артём остановил запись и переслал файл Вадиму. Тот сохранил звуковую дорожку в защищенную папку и откинулся на спинку кожаного кресла.

— Отлично, сделка оформлена. А теперь открой тайну великой стратегии, Грачев. Как именно ты собираешься к ней подобраться? Она тебя на порог не пустит. Попытка купить ее с порога уже с треском провалилась. Получилось не слишком убедительно.

Артём медленно надел часы обратно на левую руку, защелкнул золотой замок на запястье и холодно, торжествующе усмехнулся.

— Лобовая атака деньгами была ошибкой первичного анализа, — ответил он. При попытке согнуть палец порез снова заныл; Артём прижал к нему свежую салфетку. — Объект обладает выраженным психологическим комплексом независимости и гордыни. Значит, заходить нужно с фланга. Я не стану покупать ее внимание. Я войду в ее привычную среду обитания и сделаю так, чтобы она сама не смогла обойтись без моего присутствия.

— Это как же? — с искренним любопытством приподнял бровь Вадим.

— Исправительные работы, — усмехнулся Артём, поправляя манжету. — Утром я вернусь на Цветной бульвар. И предложу свои услуги в качестве бесплатного ночного разнорабочего. Сказка про проспоренное пари и пьяный дебош прекрасно уложится в ее картину мира. А дальше дело техники. Через месяц эти часы останутся у меня, а дерзкая цветочница будет смотреть на меня совсем другими глазами.

* * *

Катя

К семи часам утра ночной сумрак над Цветным бульваром начал медленно растворяться в бледном, сыром тумане московского рассвета.

Дождь наконец прекратился. Асфальт за панорамным остеклением павильона блестел темным лаком, отражая голые черные ветви старых лип и желтые огни первых уличных фонарей. По широкой проезжей части с глухим водяным шелестом прошуршали оранжевые коммунальные поливальные машины с круглыми щетками. Где-то в стороне Трубной площади звонко звякнул первый утренний трамвай.

Я закончила уборку зала.

Кафельный пол сиял идеальной чистотой. Следы ночного побоища, капли крови и белесые разводы едкой мыльной пены были начисто смыты тремя ведрами горячей воды. Воздух в павильоне постепенно очистился от запаха хлорки, и теперь здесь снова пахло влажной оранжереей, прохладной свежестью срезанных стеблей и тонким ароматом утренней выпечки, доносившимся из соседней французской булочной через приоткрытую форточку.

Моя стеклянная сфера стояла в самом центре дубового верстака в полной готовности. Горный мох расправил свои крошечные бархатные подушечки, серые розетки очитка замерли в строгом геометрическом порядке, а под дренажным слоем из базальта не просочилось ни единой лишней капли влаги. Я аккуратно протерла внешние грани стекла мягкой фланелевой салфеткой, пересчитала выручку в кассовом ящике, заполнила журнал передачи смены и устало потерла виски.

До прихода дневной сменщицы Полины оставался час. Я уже предвкушала, как заварю чаю с чабрецом и просто посижу в тишине.

Но латунный колокольчик над входной дверью неожиданно издал чистый, короткий и аккуратный звон.

Я вздрогнула и повернула голову, решив, что это ранний покупатель за хризантемами. Рука в кармане фартука машинально нащупала рукоятку секатора.

Дверь приоткрылась, пропуская внутрь бодрящий утренний холод.

На пороге павильона стоял Артём Грачев.

Я замерла, едва не выронив квитанции. Если бы не резкие черты лица и колючий взгляд серых глаз, я ни за что не узнала бы ночного дебошира в кашемировом пальто.

Светский лоск испарился. На нем были простые темно-синие джинсы, тяжелые ботинки на рифленой подошве и черная куртка поверх свитера. Никаких платиновых запонок и расстегнутого шелка. Волосы аккуратно зачесаны назад, лицо выглядело свежим и трезвым, будто он провел ночь в санатории, а не хлестал скотч в полумраке клуба.

И только на указательном пальце его правой руки, прямо поверх ночного пореза, аккуратно белел свежий пластырь телесного цвета.

Грачев аккуратно прикрыл за собой дверь, не дав колокольчику удариться о косяк во второй раз, и остановился на коврике у входа.

Я медленно поднялась с высокого табурета. Пальцы в кармане фартука крепко сжали рукоять секатора.

— Вы адресом не ошиблись, гражданин миллионер? — ледяным тоном поинтересовалась я, скрестив руки на груди. — Или вы забыли забрать свою засохшую гвоздику? Она все еще лежит на верстаке, дожидается своего счастливого обладателя вместе с вашей пачкой пятитысячных. Забирайте обе реликвии и уходите, пока я не вспомнила, где стоит ведро с хлоркой.

Грачев даже не поморщился от моей неприкрытой шпильки. Он сделал два спокойных, размеренных шага вперед, приблизившись к верстаку, но остановился на уважительном расстоянии в полтора метра, не нарушая границ моего личного пространства.

В развороте плеч и наклоне подбородка по-прежнему сквозила надменность хозяина жизни, но теперь спрятанная под маской вежливой сдержанности.

— Здравствуй, Екатерина, — произнес он своим низким, глубоким баритоном. Голос звучал совершенно иначе, чем ночью. Чисто, ровно, без малейшего следа алкогольной хрипоты. — Твое имя написано на бейдже возле кассового аппарата, если тебе интересно, откуда я его знаю. Я пришел не скандалить и не забирать деньги.

— Какая жалость, — язвительно приподняла бровь я. — А я уже приготовила новую порцию мыльной жижи для ваших новых ботинок. Гляжу, эти попроще вчерашних. Тракторная подошва, телячьей кожей даже не пахнет. Решили снизить планку расходов на случай повторной дезинфекции?

Грачев опустил взгляд на свои ботинки, и в уголках его тонких губ на долю секунды мелькнула едва уловимая усмешка.

— Эти ботинки как раз предназначены для физического труда, — невозмутимо ответил он, снова поднимая на меня свои серые глаза. — Я пришел извиниться за ночное безобразие. Я действительно ночью перебрал лишнего в клубе, повел себя неподобающим образом и позволил себе недопустимые высказывания в твой адрес. Признаю, был неправ.

Я смерила его подозрительным, долгим взглядом от макушки до носков ботинок.

В раскаяние лощеного сноба из Майбаха верилось примерно так же легко, как в цветение сирени в январские морозы. За его ровным голосом и безупречными манерами явственно ощущался скрытый расчет, пружина которого была взведена до предела.

— Извинения приняты в устной форме, гражданин Грачев, — сухо отчеканила я. — А теперь разворачивайтесь на сто восемьдесят градусов и шагайте на свежий воздух. Инцидент исчерпан, мы в расчете.

— Мы не в расчете, — возразил он. Я указала на деньги, но он оставил их лежать. — Дело в том, что после нашего отъезда отсюда события получили довольно неожиданное продолжение. Мой приятель Вадим, которого ты так искренне порадовала ночным душем из швабры, счел мой ночной позор величайшим событием года. Мы поспорили. Очень глупо и очень по-мужски.

Я невольно прищурилась, внимательно слушая каждое его слово.

— И на что же спорят пьяные финансисты в четыре утра? — с холодным сарказмом спросила я. — На золотые прииски или на покупку островов в Тихом океане?

— На общественно полезные работы, — с абсолютной, железобетонной серьезностью в голосе выдал Грачев, глядя мне прямо в зрачки. — По условиям нашего пари, проигравшая сторона обязана провести ровно тридцать календарных дней на тяжелых физических работах в сфере городского благоустройства и мелкой розничной торговли. Без привлечения наемных рабочих, без финансовых откупов и исключительно в ночное время, чтобы не мешать основному бизнесу.

Я моргнула один раз. Затем второй.

Смысл произнесенных им слов доходил до моего сознания медленно, с легким металлическим скрежетом.

— Повторите еще раз, — медленно произнесла я. — Только медленно и внятно.

— Я проспорил тридцать дней исправительных работ, Екатерина, — повторил он и повернул ко мне ладони, словно предъявлял главный довод. — И в качестве исправительного учреждения я выбрал этот цветочный павильон. Я готов заступить на должность ночного подсобного рабочего. Разгружать поставки, таскать ящики, мыть баки, менять воду в вазонах и выполнять любые твои прямые распоряжения. Ровно тридцать ночных смен. Совершенно бесплатно. Моя трудовая повинность не будет стоить вашему заведению ни единой копейки.

Я смотрела на него около десяти секунд в абсолютном молчании.

В его холеных руках и аристократической осанке было столько же общего с подсобником, сколько у орхидеи с пыреем. Он явно не поднимал ничего тяжелее авторучки и бокала. Мысль о том, что он добровольно пришел таскать мешки с торфом, казалась полным бредом.

— Грачев, вы держите меня за круглую дуру? — спросила я, и мой голос упал на октаву ниже. — Какое пари? Какая трудотерапия? Вы думаете, я поверю в эту дешевую сказку про дворянина на перевоспитании? Вы пришли сюда продолжать свой дурацкий цирк, чтобы потешить свое уязвленное самолюбие. Так вот, слушайте сюда. Здесь вам не благотворительный пансион и не съемочная площадка для роликов в интернете. Проваливайте отсюда вместе со своим приятелем, своими спорами и своей бесплатной помощью. Нам подсобники не нужны.

Глава 6

Я уже протянула руку к прилавку, намереваясь нажать кнопку внутренней связи, как за моей спиной скрипнула тяжелая металлическая дверь черного хода.

В торговый зал ворвался густой, умопомрачительный аромат свежего сдобного теста, жареного кунжута и топленого сыра.

Следом за запахом в павильон шумно ввалился сам хозяин заведения — Альберт Суренович.

В руках он бережно держал огромный, лоснящийся от жира бумажный пакет с горячей выпечкой из соседней пекарни. Его круглое, добродушное лицо с пышными кавказскими усами сияло неподдельным утренним счастьем.

— Катюша, птичка моя, доброе утро! — громогласно возвестил он на весь зал, сгружая пакет прямо на край стола. — Смотри, какие бублики с кунжутом я урвал прямо из печи! Еще пар идет! А сыр сулугуни внутри такой, что плакать хочется от восторга! Наливай скорее чай, будем завтракать...

Альберт Суренович осекся на полуслове, внезапно заметив стоявшего у входа незнакомца.

Его острый взгляд опытного торговца моментально зафиксировал широкие плечи гостя, его крепкую фигуру, а затем скользнул к прилавку, где все еще лежал новенький оранжевый брусок денег с засохшей гвоздикой.

— О, у нас клиенты с самого утра? — приветливо улыбнулся хозяин, вытирая ладони о бока своих широких вельветовых брюк. — Молодой человек, добро пожаловать в «Оазис 24»! Что желаете для прекрасной дамы? Для любимой женщины у нас есть такие пионы, пальчики оближешь!

— Здравствуйте, — вежливо наклонил голову Грачев, делая шаг навстречу хозяину. — Я здесь не как покупатель. Мы с вашей сотрудницей как раз обсуждали вопрос открытой вакансии.

Альберт Суренович удивленно моргнул и перевел взгляд на меня.

— Какой вакансии, Катюша? У нас разве кто-то уволился?

— Альберт Суренович, не слушайте его! — быстро заговорила я, чувствуя, как внутри начинает закипать глухая паника. — Это тот ночной хулиган. Он несет какую-то чушь про проигранный спор и хочет навязаться к нам бесплатным подсобником. Выгоните его немедленно, он просто издевается!

При слове «бесплатным» брови Альберта Суреновича взметнулись вверх с такой скоростью, словно их подбросило мощной пружиной.

— Погоди, Катюша, не стреляй из пушки по воробьям, — медленно произнес хозяин, поворачиваясь к Грачеву всем корпусом и впиваясь в него цепким взглядом. — Молодой человек, повторите внятно для пожилого человека со слабым слухом. Какое такое волшебное слово вы только что произнесли?