Пари с мажором

На подземном паркинге повисла гробовая, тяжелая тишина. Даже форсированные моторы седанов, работавшие на холостом ходу, казалось, стали звучать приглушеннее. Приятели Германа переглянулись с нескрываемым изумлением. Ставить уникальный кастомный маслкар, в который была вложена душа, против серийного европейского спорткара казалось чистейшим безумием.

Влад медленно развернулся к сопернику.

— Какие условия? — глухо спросил он, глядя на чужую руку, лежащую на капоте его машины.

— Условия предельно прозрачные, — с хищным восторгом оскалился Герман. — Ты затаскиваешь эту зубастую баристу Смирнову в свою постель. И приносишь мне железное доказательство победы. Аудиозапись на диктофон, где она своими собственными губами искренне говорит тебе слова «Я люблю тебя, Влад». Без этого признания победа не засчитывается. Если на тридцатый день в полночь записи нет или девчонка шлет тебя куда подальше — ключи и документы на Мустанг ложатся ко мне в бардачок. Слабо, чемпион? Или прямо сейчас признаешь перед всеми пацанами, что ты сдулся?

Герман с победной наглостью протянул вперед широкую раскрытую ладонь.

Влад посмотрел на чужую ладонь. За спиной Германа уже подняли телефоны. Можно было послать их всех. Вместо этого он шагнул вперед.

Влад ударил по протянутой ладони.

— По рукам, Шумахер! Готовься ходить пешком, когда я заберу твой Порше!

Герман поднял телефон. Камера давно смотрела в бетон, но запись все еще шла.

— Подтверди в чате. Чтобы завтра без «я пошутил».

На экране возникли условия: тридцать дней, Полина Смирнова, запись признания. Влад дочитал до слова «Мустанг».

— Читай внимательно, — сказал Герман.

Влад выхватил свой телефон. «Принимаю. Готовь ключи от Порше». Отправил и следом приложил снимок документов на машину. Сообщение уже прочли восемь человек.

— Время пошло, Ромео. Тридцать дней. Обратный отсчет запущен.

Свита Германа с громким гоготом и свистом расселась по машинам. Спустя мгновение три спорткара с яростным ревом сорвались с места и унеслись вверх по спиральному выезду, оставив после себя густое облако горелого бензина.

Влад остался один в холодном полумраке бетонного тупика.

Он медленно подошел к автомобилю и опустил горячую ладонь на прохладное матовое железо капота. Внутри него шевелилась тяжелая, сосущая пустота. Он понимал, какую смертельно опасную ловушку сам себе захлопнул. Чтобы растопить лед баристы Смирновой, привычных фокусов и наглых наездов явно не хватит.

Глава 4

Полина

Среда встретила меня серым, сырым московским туманом и тяжелым, тягучим предчувствием неизбежной беды.

К одиннадцати часам утра утренний шквал в «Блэк Фокс» наконец утих. Я стояла на коленях за прилавком прямо на деревянном настиле, орудуя острым канцелярским ножом. Передо мной высилась стопка тяжелых коробок из плотного гофрированного картона со свежей партией осенних сиропов. Я методично вскрывала клейкую ленту, извлекая на свет литровые стеклянные бутылки с соленой карамелью, пряной горной лавандой и жареным лесным орехом.

Мой черный рабочий фартук был густо перепачкан белой упаковочной пылью, на большом пальце темнела свежая царапина, а в заднем кармане джинсов снова тревожно зажужжал телефон.

Я торопливо вытерла ладони о край фартука и достала трубку. На треснувшем защитном стекле светилось короткое сообщение от брата Дани —

«Поль, я только что выбежал от замдекана. Он сказал, что ведомость на коммерческую оплату закроют в пятницу ровно в семнадцать ноль-ноль. Если сорока тысяч рублей не будет на расчетном счете университета, в понедельник выйдет официальный приказ об отчислении с факультета. Поль, прости меня, пожалуйста... Я пытался найти ночную смену на складе запчастей, но везде требуют работать полный день...»

Пальцы похолодели. Я прислонилась спиной к каркасу витрины и перечитала последнее Данино «прости». Будто это он был виноват, что нам не хватало денег.

На моем расчетном счете лежало всего пятнадцать тысяч рублей. Двадцать пять тысяч за двое оставшихся суток раздобыть было абсолютно негде. Ни один банк в здравом уме не выдаст потребительский кредит студентке вечернего отделения без белой зарплаты и справок о доходах.

Я глубоко вздохнула, заставляя себя проглотить подступающие слезы, спрятала телефон в карман и решительно взялась за бутылку лавандового сиропа. Плакать на смене было непозволительной слабостью.

Внезапно дневной свет в вестибюле башни словно заслонило огромной плотной тенью.

Через автоматические стеклянные двери, тяжело кряхтя и обливаясь градом пота, вошли двое широкоплечих курьеров в темно-зеленых спецовках столичной службы премиальной флористики. Они с натугой тащили в руках колоссальную, циклопических размеров плетеную корзину из темной ивовой лозы.

В этой корзине, прочно закрепленная на тяжелом влажном оазисе, возвышалась невероятная, монументальная копна из ста одной темно-бордовой, почти черной эквадорской розы. Толстые метровые стебли ощетинились грозными шипами, а бархатные гигантские бутоны источали настолько густой, оранжерейный аромат свежесрезанных цветов и влажной земли, что он мгновенно вытеснил из вестибюля привычный дух арабики и теплой выпечки.

Курьеры со сдавленным стоном облегчения водрузили эту ботаническую громадину прямо на мою полированную дубовую стойку.

Корзина оказалась настолько циклопической, что заняла добрых два метра поверхности. Она напрочь перекрыла доступ к экрану кассы, загородила обе кофемолки и намертво замуровала витрину с французскими круассанами.

— Смирнова Полина? — хрипло выдохнул старший курьер, утирая взмокший лоб рукавом куртки. — Распишитесь в бланке приема. Особый срочный заказ, оплачено по высшему разряду с персональной гарантией сохранности бутонов.

Я замерла с канцелярским ножом в пальцах, ошеломленно разглядывая это колючее цветочное чудовище.

В самой гуще бордовых лепестков, на тонкой витой золоченой проволоке, качался траурно-черный матовый конверт из плотной дизайнерской бумаги. Я подцепила его острием ножа, надорвала край и вытащила плотную карточку. Внутри четким, размашистым каллиграфическим почерком было выведено короткое послание —

«За твой кислый характер. Орлов».

Я медленно опустила карточку на деревянную столешницу.

Курьер задержался с телефоном наготове — ждал, видно, счастливого лица для отчета. Я повернула к нему карточку.

— Передайте: характер уже прокис окончательно.

Он спрятал телефон. А я попробовала дотянуться до кассы через розы.

Этот лощеный мажор только что швырнул на ветер тысяч сорок или пятьдесят рублей исключительно ради того, чтобы потешить свое уязвленное самолюбие и продемонстрировать мне толщину отцовского бумажника. В то самое время, когда мой талантливый брат стоял на грани вылета из университета из-за точно такой же суммы. А самое возмутительное — этот элитный ботанический кошмар полностью заблокировал работу моего кофе-поинта. Подошедший к стойке постоянный клиент из консалтинга банально не смог дотянуться до терминала оплаты через стену колючих стеблей.

— Значит, за кислый характер, гражданин гонщик? — тихо, с ледяной усмешкой прошептала я в пустоту.

В голове мгновенно вспыхнула шальная, дерзкая, абсолютно гениальная мысль.

Я сдвинула лезвие канцелярского ножа, подошла к пустой коробке из-под карамельного сиропа и одним точным движением отрезала широкий кусок плотного светло-коричневого картона. Затем выдвинула подсобный ящик, нашла самый толстый черный несмываемый маркер и крупными, сочными плакатными буквами вывела на картоне следующий текст —

«Эксклюзивная распродажа от шеф-бариста! Свежайшие отборные эквадорские розы метровой длины всего по сто рублей за штуку! Все собранные деньги до последней копейки идут в фонд спасения семестра талантливого студента! Спешите порадовать коллег!».

С помощью обычной деревянной бельевой прищепки для товарных чеков я намертво закрепила картонную табличку прямо в самой гуще колючих стеблей.

То, что развернулось в следующие полчаса, не поддавалось никакому логическому описанию.

Москва-Сити повидала в своей жизни немало роскоши, но отборные эквадорские розы премиум-класса по сотне рублей за бутон здесь не продавали еще никогда. Новость о невероятной благотворительной ярмарке со скоростью молнии разлетелась по корпоративным мессенджерам всех сорока этажей стеклянного гиганта.

К моему скромному пятачку хлынуло настоящее людское цунами.

Секретарши, помощницы топ-менеджеров, сотрудницы аудиторских отделов, практикантки из юридической службы и даже строгие женщины из совета директоров с азартным блеском в глазах обступили прилавок плотным кольцом.

— Девушка, мне заверните пять штук! Нет, давайте сразу десять, у нашей начальницы сегодня как раз юбилей!

— А мне три бутона прямо на рабочий стол!

— Возьмите тысячу рублей, сдачу оставьте вашему талантливому брату на зачеты!

Молоденький стажер из юридической конторы на тридцатом этаже смущенно протянул пятьсот рублей и попросил пять самых длинных роз для девушки с ресепшена, в которую был тайно влюблен уже полгода. Женщина-руководитель из департамента рисков взяла сразу охапку из пятнадцати штук, заявив, что украсит переговорную комнату к тяжелым торгам с подрядчиками.

За сорок минут я распродала всю корзину. Уворачивалась от шипов, передавала розы через стойку, ловила деньги в картонный стакан. На дне корзины остались только листья.

Когда последняя роза покинула стойку, я схватила телефон и дрожащими от волнения пальцами набрала Даню.

— Поль? — раздался в трубке его убитый, глухой голос. — Я в библиотеке...

— Дань, у нас уже двадцать шесть четыреста! — сказала я. — Розы продала. Не смейся, потом объясню. Еще тринадцать шестьсот — и закроем. Завтра попрошу аванс.

— Тебе дадут?

— Иннокентий еще не знает, но да. Не бросай учебу, слышишь?

— Полька... Откуда?! — ошарашенно ахнул Даня, и я услышала, как у него перехватило дыхание. — Ты же не влезла в грабительские кредиты?!

— Нет, глупый! Один щедрый столичный автолюбитель решил сделать весомый вклад в развитие отечественной микроэлектроники! Учись давай, гений, вечером куплю нам нормальной еды!

Я сбросила вызов, перевязала пачки банкнот канцелярскими резинками и аккуратно выставила их ровными столбиками на прилавке.

Ровно в полдень стеклянные двери башни плавно разъехались в стороны.

В вестибюль неторопливой, вальяжной походкой триумфатора вошел Влад Орлов.

Сегодня он выглядел словно топ-модель с обложки элитного мужского глянца. На нем был надет безупречно скроенный темно-синий блейзер поверх ослепительно-белой сорочки с расстегнутым воротником, отутюженные темно-серые брюки и дорогие кожаные туфли ручной работы. От него тонко веяло свежим бергамотом и дорогим парфюмом, а на губах блуждала победная улыбка человека, пришедшего за законным трофеем.

— Ну что, Смирнова? Угодил? — спросил он еще из-за колонны.

— Даже не представляете, насколько, — ответила я, не отрываясь от денег.

Влад расправил плечи и обошел колонну.

Влад небрежным шагом приблизился к кофе-поинту, самодовольно засунул руки в карманы брюк и замер как вкопанный на полушаге.

Дубовая столешница сияла безупречной чистотой.

Посреди прилавка стояла пустая плетеная корзина. На дне валялись три подсохших листика и его черный конверт со вскрытой запиской.

А за стойкой, удобно подперев кулачком щеку, сидела я. Перед моими глазами на чистом дереве ровными, плотными столбиками высились аккуратные пачки банкнот, туго перетянутые канцелярскими резинками.

Влад часто заморгал. Его лоб прорезала глубокая вертикальная складка, уверенная улыбка на холеных губах дрогнула и медленно сползла без следа.

— Смирнова... — выдавил он сдавленным, хриплым голосом, озираясь по сторонам в поисках пропавших цветов. — А где... где розы?

Я медленно подняла на него сияющий, абсолютно счастливый взгляд. Взяв со стойки последнюю плотную пачку денег, я игриво подбросила ее на ладони и аккуратно опустила в холщовый инкассаторский мешочек.

— Проданы по оптовой спекулятивной цене, гражданин Орлов! — звонко, с наслаждением отчеканила я, глядя в его расширившиеся зрачки. — Сто одна роза по сотне. Остальное накидали сверху. Одиннадцать четыреста — и ни одной жалобы на кислый характер!

Челюсть Влада медленно поползла вниз.

— Ты... ты продала мои розы? — потрясенно прошептал он, словно я только что призналась в вооруженном налете на центральный банк.

— Именно так. Моему брату теперь гораздо легче оплатить учебу.

Я достала из-под кассы конверт с его пятитысячной.

— И ваши чаевые заберите. За тот эспрессо я угощаю.

Он взял конверт двумя пальцами. Я постаралась не улыбаться слишком широко.

— Если еще ненужные веники заваляются — присылайте. Нам осциллограф нужен.

Влад еще раз заглянул в пустую корзину. Подцепил свою записку, прочел и положил обратно.

— Одиннадцать четыреста, — повторил он.

— Могу выдать чек. Только не пытайтесь вернуть товар.

Он тяжело оперся кулаками о дерево по обе стороны от пустой корзины и заглянул мне в самые зрачки.

— Ты невыносима, Смирнова, — тихо, с опасной бархатной хрипотой в голосе произнес он. — Но если ты думаешь, что победила в этой войне, ты сильно ошибаешься. Игра только начинается.

Он резко развернулся и стремительным шагом направился к стеклянным дверям.

Я смотрела ему вслед, прижимая мешочек с деньгами к груди. У дверей Влад вытащил телефон и кому-то позвонил.

Глава 5

Понедельник в стеклянной башне начинался с металлического гула. Зеркальный атриум на первом этаже гудел как турбина перед взлетом, втягивая утреннюю толпу из дверей и перехода. Пахло кондиционированным холодом, влажным полированным гранитом и дешевым освежителем с запахом морского бриза, который щедро распыляли возле эскалаторов.

Я стояла за стойкой нашего крошечного островка, зажатого между двумя колоннами и витриной ювелирного бутика. Два на три метра полированного дуба, хромированный бок двухгруппной итальянской кофемашины, две кофемолки и стеклянная полка для круассанов. Мое маленькое царство, где я знала каждый винтик и наклон холдера в раздаточной группе.

Была половина восьмого утра. До первого наплыва служащих оставалось минут пятнадцать. Я успела прогреть бойлер, протереть паровые трубки хлопковой салфеткой и выстроить пирамиды бумажных стаканов трех размеров.

Служебный телефон под кассой вдруг зашелся мелкой вибрацией. На треснувшем экране замигало имя управляющего нашей сети — Иннокентий Петрович.

Я нажала на кнопку и прижала трубку плечом к уху, расправляя салфетки в держателе.

— Да, Иннокентий. Я на точке, группы прогреты, зерно смолото.

— Полиночка, радость моя, — зашелестел сладковатый до приторности шепот. Так управляющий говорил лишь тогда, когда забывал начислить аванс или когда надвигалась катастрофа. — Ты наш самый надежный сотрудник, золото, опора сети. Скажи, что у тебя сегодня чудесное настроение.

— Иннокентий, вы меня пугаете. Если поставщик снова привез кислое молоко, я разверну фургон прямо на пандусе.

— С молоком порядок, честное слово, — зачастил он, судорожно сглатывая. — Тут дело другого свойства. Мне звонил один из учредителей управляющей компании башни. У него есть близкий родственник. Непростой молодой человек. С амбициями, но слегка отбившийся от рук на почве родительских денег. Семья решила провести курс воспитательной трудотерапии.

У меня внутри шевельнулось недоброе предчувствие.

— И при чем здесь мой кофе-поинт?

— Неделю побудет у тебя помощником, — выпалил Иннокентий. — Ты старшая смены, ты и командуй. Мне за это аренду обещали не поднимать. А тебе — двойную премию. Не из твоих же чаевых, честное слово.

— Какой еще мальчик, Иннокентий? В обед тут очередь до турникетов. Мне некогда сопли вытирать чужим избалованным сынкам!

— Он уже спускается, — пискнул управляющий и бросил трубку.

Я раздраженно выдохнула и подняла взгляд.

Над зеркальным гранитом холла раздался размеренный, тяжелый стук дорогих подошв. Толпа служащих в серых пальто расступалась, словно перед несущимся катером.

Сквозь турникеты шел Влад Орлов.

На нем была белоснежная хлопковая футболка парижского модного дома с крошечным логотипом у ворота, плотные темные джинсы и начищенные до блеска ботинки. А поверх этой роскоши, стоившей больше семестра учебы моего брата Дани в Бауманке, был натянут наш фирменный черный фартук. На кармане красовалась вышитая рыжая лиса с кофейным зерном в зубах.

Он подошел к стойке, оперся широкими ладонями о столешницу и склонил голову. На запястье блеснул массивный стальной хронограф. На губах играла та самая сытая, невыносимо наглая улыбка, от которой у меня мгновенно зачесались кулаки.

— Смирнова, принимай пополнение, — протянул он низким бархатным голосом. — Отец думает, я здесь страдаю ради семейного мира. Друзья думают, я проспорил поездку на Лазурный берег. А я просто не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за твоим свирепым взглядом с близкого расстояния. Где мое кресло?

Я медленно выпрямилась, скрестив руки на груди.

В пятницу сорок тысяч ушли на счет университета: мои пятнадцать, одиннадцать четыреста за розы, чаевые и аванс Иннокентия. Даня прислал фотографию квитанции с тремя восклицательными знаками. А Орлов, видимо, решил, что одной корзиной от меня не отделается.

А теперь он стоял передо мной в рабочем фартуке. Сам сунул голову в капкан.

Губы мои тронула медленная улыбка.

— Значит, стажер, — негромко произнесла я.

— Младший партнер по варке кислятины, — поправил он с ленивой грацией. — Можешь звать меня господин Орлов.

— Мечтай дальше.

Я выдвинула ящик под кассой, нащупала пластиковый бейдж со словом «Стажер», достала черный несмываемый маркер и крупными буквами вывела фамилию. ОРЛОВ.

Затем откинула створку калитки и шагнула к нему вплотную.

Влад был выше меня на двадцать сантиметров. Пришлось запрокинуть подбородок. От него пахло морозным воздухом, дорогим кедровым парфюмом с горькой нотой табака и теплом. Ни капли запаха кофе. Пока.

Я взяла бейдж двумя пальцами, потянула край его парижской футболки и без колебаний вогнала толстую стальную булавку сквозь элитный трикотаж.

Влад едва заметно вздрогнул, но бровью не повел. Только карие глаза потемнели.

— Это вещь ручной работы, Смирнова, — тихо заметил он.

— Теперь это твоя спецодежда, Орлов, — отчеканила я, защелкивая замок и слегка хлопнув ладонью по его груди. Под пальцами оказались твердые плиты мышц. — Запомни главное правило. Здесь нет твоих автосалонов, связей и гоночных понтов. Здесь командую я. Одно лишнее слово или кривой взгляд на гостя — вылетаешь на улицу с волчьим билетом. Вопросы есть?

Влад наклонился ближе. Нас разделяла ширина ладони.

— Вопрос один, начальница, — выдохнул он, обдав мои губы теплом. — Когда мы начнем целоваться в подсобке?

Я заставила себя отвести взгляд от его рта и заглянула в ящик под мойкой.

— Сразу после того, как ты вымоешь сточные каналы и жироуловитель под раковиной. Начнем прямо сейчас. Шагом марш за стойку.

Он криво усмехнулся и протиснулся за калитку. Его широкие плечи с трудом вписались в габариты. В кофейне сразу стало тесно.

— С чего начинаем? С двойных шотов? С рисунков сердечек на пенке?

— Сердечки он рисовать собрался, — фыркнула я. — Наклоняйся.

Я присела возле шкафчика под мойкой и достала пластиковый таз, ершик с жесткой щетиной и пачку перчаток. Перчатки были хозяйственные, ядовито-розового оттенка фуксии, самого маленького размера.

Я с невинным видом протянула резиновую пару опешившему мажору.

— Надевай. Твои холеные руки не должны страдать от щелочи.

Влад посмотрел на розовый латекс с неподдельным ужасом.

— Ты издеваешься? Они же розовые. И детские.

— Либо натягиваешь эти перчатки, либо отскребаешь жир голыми пальцами. Выбирай. Через двадцать минут начнется поток.

Влад глухо зарычал сквозь зубы, но перчатки выхватил.

Следующие три минуты стали чистым бальзамом для моей души. Плечистый парень с мрачным сопением натягивал узкую резину на широкие ладони со сбитыми костяшками. Латекс трещал, облепив пальцы так, что они стали похожи на розовые сардельки. Влад яростно дергал перчатку, ругаясь вполголоса.

Я прислонилась бедром к кофемашине и наслаждалась зрелищем.

— Большой палец поправь, Орлов. Морщит.

— Я тебе это припомню, Смирнова, — процедил он, поднимая розовые руки на уровень глаз. Взгляд хищника в обрамлении девичьего глянца выглядел потрясающе. — Что дальше?

— Вставай на колени, благородный дон. Вон там сливной бак под мойкой. Съемный черный бак. Туда сливается гуща, скисшее молоко и мыльная вода. Отщелкиваешь крышку, вычищаешь осадок шпателем в ведро, промываешь патрубки ершиком со средством против налета. Капнешь на пол — вручу зубную щетку.

Он заглянул в темную нишу под мойкой. Поправил сползшую перчатку.

Но он не ушел.

Он молча опустился на колено прямо на резиновый коврик. Футболка натянулась на мощных лопатках. Влад засунул руки в отсек и со щелчком сорвал крышку бака.

Из ниши потянуло тяжелым духом перебродившей кофейной жижи. Влад скривился, но не отступил.

— Ну и запах у вас тут, — прохрипел он снизу.

— Это запах честного труда, стажер. Двигай ершиком активнее. Резьбу вокруг сливного шланга прочисти.

Влад возился минут десять. Я ждала халтуры, но он открутил внутренний фильтр, выскреб темную массу, промыл решетку до скрипа под струей кипятка и вытер насухо ветошью. Фильтр он поставил обратно с первого раза, попав резьбой. Я наклонилась поискать хоть один пропущенный комок гущи.

Когда он выпрямился, на его лбу блестели капли пота, прядь прилипла к виску, а на скуле темнела полоска кофейной грязи.

Он с хлопком содрал розовые перчатки, бросил в таз и тяжело уперся кулаками в столешницу.

— Принимай работу.

Я заглянула под мойку. Бак блестел чистотой, ни единой капли мимо.

— Сносно, — обронила я. — Для первого раза сойдет.

— Сносно? Я там чуть легкие не оставил, и ты говоришь «сносно»?

— А ты ждал медаль? Вот твое следующее дело.

К островку с грохотом подкатила тележка. Хмурый экспедитор в синей спецовке сгрузил в проходе три огромных мешка из грубой дерюги с яркими желтыми надписями.

— Бразилия сантос, арабика, — буркнул он, сунув планшет. — Шестьдесят килограммов, три места по двадцать. Затаскивайте сами.

Он ушел, оставив мешки перегораживать проход.

Я подошла к первому мешку, ухватилась за углы ткани и потянула. Мешок замер как гранитный валун, спину кольнуло.

— Отойди, мелочь, — раздался над ухом низкий голос. — Позвоночник осыплется, кто мне кофе варить будет?

Влад мягко оттеснил меня бедром. Движение вышло плотным — его бедро на секунду прижалось к моему. Сквозь джинсы меня словно обожгло сухим жаром его тела. Перехватило дыхание, я отступила к деревянному борту островка.

Влад широко расставил ноги, присел, обхватил тюк обеими руками и мощным рывком закинул двадцатикилограммовую тяжесть себе на правое плечо.

Белый хлопок его футболки натянулся до предела.

Под футболкой напряглись мышцы спины. На голых предплечьях выступили вены. Чуть выше запястья белели два тонких старых шрама от сорвавшегося ключа.

От него пахло нагретой кожей, кедром и сухим ароматом жареного зерна.

Во рту пересохло. Сердце сделало странный толчок и застучало тяжело и часто.

Влад шагнул к подсобной тумбе, но нога зацепилась за упаковочный рулон на полу. Он качнулся. Тюк на плече опасно накренился прямо на хрупкую витрину с круассанами.

Чтобы сберечь стекло, Влад резко развернулся всем корпусом, прижал тюк к груди и с глухим стуком впечатался спиной в перегородку стойки — прямо передо мной.

Мы оказались лицом к лицу.

Нас разделяло пять сантиметров. Я чувствовала прерывистый ритм его дыхания на своей щеке. По его виску бежала капля пота, зрачки расширились от адреналина.

— Держу, — выдохнул он хрипло прямо мне в губы. — Видишь, Смирнова? Ни грамма сырья не рассыпал. Даже витрина цела.

Я смотрела на кофейную полоску у него на подбородке. Надо было сказать, чтобы отошел. Немедленно.

— Молодец, Орлов, — с трудом выдавила я, стараясь звучать сухо. — Экзамен грузчика сдан. Сгружай в ларь и отойди. От тебя жаром пышет как от печки.

— Это пламя страсти к труду, язва, — усмехнулся он.

Он сбросил мешок в напольный контейнер, расправил плечи и смахнул пот тыльной стороной запястья. Остальные два мешка он перетащил за пару минут, двигаясь легко и слаженно.