Пари с мажором

Анна Шилд

Пари с мажором

Пари с мажором

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Пар из носика кофемашины ударил мне в лицо обжигающей волной. В стеклянном вестибюле башни «Федерация» стоял такой гул, будто под гранитным полом запускали реактивные двигатели.

Пятница, ровно восемь тридцать утра. Тысячи сонных людей в темных пальто и безупречно отглаженных костюмах вливались через крутящиеся двери и шли на штурм скоростных лифтов.

Наш «Блэк Фокс» ютился между двумя гранитными колоннами: два на три метра, кофемашина, витрина и я. Телефон снова подал голос Аси: «Поль, мы все еще в тоннеле. Я не знаю, когда выберусь».

Я выключила сообщение локтем. Перед стойкой ждали сорок человек.

Я пришла сюда еще без четверти семь утра, когда серый октябрьский город за панорамными стеклами едва начинал шевелиться в холодном тумане. Огромные зеркальные башни Сити резали низкое свинцовое небо словно гигантские геометрические осколки темного льда. Ночные уборщики заканчивали полировать гранитные плиты широкими шумными машинами, в воздухе витал запах синтетического воска и озона.

К открытию я уже трижды перенастроила помол. Первый эспрессо убежал водой, второй еле прокапал; только третья чашка получилась как надо. Теперь бы найти минуту выпить ее самой.

На мне был надет плотный фирменный фартук из грубой черной саржи с вышитой на нагрудном кармане рыжей лисицей. Густые каштановые волосы на затылке я на скорую руку скрутила в тугой небрежный узел и насквозь проткнула обычной деревянной палочкой для размешивания тростникового сахара. Это был мой старый проверенный рабочий прием. Ни одна фабричная шпилька или хлипкий пластиковый крабик не держали эту тяжелую копну при бесконечных наклонах к нижнему холодильнику с молоком — деревянная палочка сидела мертво, весело торча острым концом над моим правым ухом.

Пальцы мои насквозь пропахли горьким кофейным маслом и жженым сахаром, поясница уже начинала мелко поднывать от непрерывных разворотов между кофемолкой, темпером и раковиной, а в заднем кармане потертых джинсов с методичностью тяжелого отбойного молотка вибрировал старенький телефон.

Телефон снова завибрировал: Даня. К следующей пятнице нужно было внести сорок тысяч за осенний практикум. Иначе — долг по учебе, недопуск и разговор об отчислении. Брат прислал фотографию платежки еще до семи утра.

Даня не добрал одного балла до бюджета. Теперь паял ночами свои платы и писал мне «прости» всякий раз, когда университету требовались деньги. После гибели родителей нас осталось двое. Отправить его бросать учебу ради смены на складе я не могла.

На карте после аренды осталось пятнадцать тысяч. Я снова посчитала разницу, хотя от этого она не уменьшалась. Двадцать пять. Передо мной ждали сорок человек — пока думать о деньгах было некогда.

Перед стойкой стоял молодой младший аналитик из инвестиционного фонда. Парень переминался с ноги на ногу, его глаза слипались от бессонной ночи за графиками котировок, а руки мелко подрагивали.

— Мне двойной фильтр, пожалуйста, — хрипло попросил он, протягивая мятую купюру. — И скажите, что сегодня хотя бы не будет дождя.

— Насчет погоды гарантий не даю, но кофе вернет вас к жизни за три глотка, — тепло улыбнулась я, протягивая ему дымящийся стаканчик с плотной крышкой.

Следом подошел дядя Миша, охранник из центрального холла, и подмигнул:

— Держись, Полинка. Сегодня в башне совет директоров строительного холдинга, начальство с утра как на иголках ходит.

— Прорвемся, дядя Миша, нам не привыкать, — ответила я, вытирая конденсат с металлической решетки.

И тут к стойке протиснулась наша постоянная клиентка из аудита.

— Девушка, милая, мне большой капучино на фундучном молоке, но только чтобы температура была строго шестьдесят пять градусов, и корицу насыпьте исключительно по краю ободка стакана, — протянула высокая блондинка с синей лентой бейджа финансового аудита на тонкой шее.

— Сделаем в лучшем виде, корицу уложим по вашему проекту, — бодро отозвалась я, уже сбивая остатки отработанной кофейной таблетки в резиновый нок-бокс.

Холдер глухо звякнул о круглую перекладину. Я смахнула сухой кисточкой крупинки с металлической сеточки, подставила тяжелый двухпорционный рожок под жернова высокой матовой кофемолки и нажала кнопку двойного помола. Пространство островка мгновенно заполнилось густым, шероховатым треском дробящихся зерен темной бразильской обжарки. Плотный аромат жареного лесного ореха, темного горького шоколада и теплой карамели широким облаком поплыл над полированной стойкой.

Я быстро разровняла бугорок кофейной пыли указательным пальцем, с усилием вдавила тяжелый стальной темпер в корзину, вставила рожок в разогретую группу кофемашины и щелкнула тумблером пролива. Две маслянистые струи цвета жженого тростника синхронно зажурчали в высокий стакан.

В этот самый миг за панорамным остеклением главного входа башни оглушительно, с металлическим клекотом взревел прямоточный глушитель.

Чашки на полке звякнули. Кто-то в очереди обернулся к стеклянным дверям: снаружи ревел мотор.

Сквозь стройные ряды клерков, бесцеремонно задевая широким плечом сонных аналитиков и заставляя людей торопливо шарахаться в стороны, размашистым уверенным шагом шел высокий темноволосый парень.

Расстегнутая косуха, серое худи, дорогие часы. Красивый до злости — и настолько уверенный, что очередь подвинется сама, что даже не смотрел на людей перед собой.

За два года в Сити я выучила этот взгляд. Обычно следом просили позвать кого-нибудь поглавнее.

Парень даже не подумал сбавить шаг перед нашей стойкой.

Он нагло, по-хозяйски протиснулся прямо перед носом опешившей блондинки из аудита, заставив девушку испуганно прижать к груди кожаную папку с квартальными отчетами, и небрежно оперся ладонью о край моей дубовой столешницы прямо перед кассовым терминалом. От него мгновенно повеяло густой волной породистого шлейфового парфюма с терпкими древесными нотами, оттенком сухого дорогого табака и жженого сахара.

Его длинные сильные пальцы с безупречным маникюром звонко барабанили по дереву. Затем широким, барским движением он шлепнул на керамическое блюдце с корицей новенькую, хрустящую пятитысячную купюру.

— Двойной эспрессо, крошка, — сказал он. — Быстро, без сахара. Сдачу оставь себе на помаду.

Возле стойки на мгновение повисла звенящая, мертвая тишина.

Блондинка из аудита застыла с приоткрытым ртом, очередь позади него возмущенно замерла, какой-то плотный солидный мужчина в кашемировом пальто сердито нахмурился. Я медленно опустила металлический молочник на решетку каплесборника и подняла голову.

Он не убирал руку с прилавка. Улыбался и ждал. Я тоже смотрела на него — только улыбаться не собиралась.

Пять тысяч лежали на корице. Блондинка из аудита придвинула ко мне свой чек, словно напоминая: сейчас ее очередь.

Я подцепила купюру двумя пальцами и задвинула под кассовый терминал. Пусть полежит. Вне очереди она его все равно не проведет.

Парень насмешливо вскинул темную бровь, решив, по всей видимости, что щедрые чаевые уже благополучно отправились в мой личный карман.

Я нажала кнопку петлички, через которую мы объявляли готовые заказы. Динамики под потолком коротко щелкнули.

Я заговорила в микрофон:

— Гражданин в дизайнерской косухе, встаньте в конец очереди за отделом финансовой отчетности. И помадой я не пользуюсь: от дешевой у меня изжога, а на дорогую ваши чаевые все равно не потянут.

Меня услышали даже у турникетов.

Кто-то за его спиной прыснул. Мужчина в очках подхватил — и очередь рассмеялась.

Блондинка из аудита наконец вернула свою папку на стойку.

— Мой капучино все еще первый? — спросила она, глядя на него.

— Разумеется.

Самодовольная ухмылка мгновенно слетела с холеного лица незнакомца.

Он сжал челюсти и посмотрел через плечо на смеющуюся очередь. Потом снова на меня. Улыбаться ему расхотелось.

Он сделал резкий шаг вперед, нависая над полированной дубовой стойкой всем корпусом. Его широкие плечи опасно напряглись, костяшки пальцев, упершихся в край прилавка, побелели от колоссального усилия. Мы оказались настолько близко друг к другу, что я почувствовала кожей исходящий от него сухой, яростный жар.

— Ты хоть представляешь себе, сколько стоит минута моего времени, язва? — процедил он сквозь зубы глухим, вибрирующим от сдавленной злобы шепотом.

Я не отвела глаз. Пришлось вцепиться пальцами в ручку питчера, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Я нарочито неторопливо повернулась к кофемолке, смела сухой кисточкой крупинки кофе с полочки и с непроницаемым лицом ответила:

— Сейчас вы стоите передо мной с протянутой рукой. Так что пока — ни копейки, мужчина. Отойдите, пожалуйста. Вы круассаны загораживаете.

Мужчина в очках опять хрюкнул. Остальные уже улыбались, ожидая ответа.

— Слышь, красавчик, отойди от витрины, позавтракать дай! — весело выкрикнул кто-то из хвоста очереди. — Тут люди на важные совещания опаздывают, а ты со своими часами красуешься!

Он посмотрел на меня, потом на камеру над стойкой. Разжал кулаки.

Он медленно, со свистом втянул носом воздух. В его глазах вспыхнул опасный, хищный азарт игрока, получившего неожиданную пощечину.

Вместо того чтобы развернуться и гордо уйти к выходу, он демонстративно шагнул в сторону. Прислонившись плечом к стеклянной перегородке у края стойки, он скрестил руки на широкой груди и вперил в меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Ладно, бариста, — глухо, с леденящей усмешкой произнес он. — Вари свой кофе. Я подожду своей законной очереди. Лично проверю, за что люди стоят здесь по полчаса.

Глава 2

Следующие полчаса превратились для меня в форменное испытание на выдержку, профессионализм и абсолютное хладнокровие.

Очередь клерков двигалась непрерывной, плотной, шумящей рекой. Я вертелась на тесном деревянном настиле словно заведенный механизм. Взбивала овсяное молоко для привередливых финансисток, отмеряла ванильные сиропы с точностью ювелира, наливала обжигающие крепкие американо юристам, упаковывала горячие сэндвичи в хрустящий пергамент и звонко отсчитывала сдачу до последнего рубля. Пока один эспрессо тек в чашку, я уже подписывала следующий стакан; стоило замешкаться, и очередь снова начинала вздыхать.

Однако все это время я физически, буквально каждой клеточкой кожи чувствовала на себе тяжелый, буравящий взгляд из угла стойки.

Парень не сдвинулся со своего места ни на сантиметр. Он стоял у стеклянной перегородки словно выточенное из темного гранита изваяние, скрестив мускулистые руки на груди. Его темные карие глаза неотрывно следовали за каждым моим движением. Он внимательно смотрел, как я снимаю тяжелый латунный холдер, как взвешиваю порцию свежесмолотого кофе на электронных весах с точностью до десятой доли грамма, как тщательно вытираю капли молока с блестящей трубки капучинатора чистой салфеткой.

В его взгляде уже не осталось и следа прежней сытой скуки. В нем горело упрямое, холодное мужское бешенство, смешанное с острым, колючим любопытством. Казалось, он пытался разглядеть, из какого теста сделана эта девчонка с деревянной палочкой в волосах, посмевшая выставить его на посмешище.

Наконец офисный поток иссяк. Настенные часы с логотипом кофейни показывали начало десятого, клерки торопливо разбежались по своим высотным кабинетам, стеклянные створки скоростных лифтов сомкнулись, и под высокими сводами вестибюля повисла гулкая, прозрачная тишина, нарушаемая лишь мерным шипением пара в недрах моей кофемашины.

Мы остались абсолютно одни посреди огромного холодного гранита и зеркального стекла.

Я неторопливо вытерла деревянный прилавок влажной салфеткой из микрофибры, сполоснула стальной питчер под струей кипятка из крана и повернулась к единственному оставшемуся гостю.

— Ваш выход, гражданин без помады, — невозмутимо произнесла я, глядя ему прямо в переносицу. — Двойной эспрессо, как вы заказывали. Без сахара.

Парень медленно оттолкнулся плечом от стеклянной перегородки. Его походка была бесшумной, упругой и пружинистой, словно у крупного дикого кота перед прыжком на добычу. Он подошел к прилавку вплотную, положил широкие ладони на темное дерево столешницы и слегка наклонился вперед, сокращая дистанцию между нашими лицами до опасного минимума.

— Надеюсь, ты вложила в этот напиток всю свою нерастраченную женскую нежность, крошка, — бархатным, вкрадчивым тоном протянул он, и на его губах снова заиграла ядовитая насмешка. — А то стоять полчаса среди офисных крыс ради чашки бурды было бы слишком щедрым подарком с моей стороны.

Я даже бровью не повела в ответ на его слова. Мои мысли работали предельно трезво. Проучить самодовольного мажора следовало так, чтобы у него навсегда пропало желание хамить работающим людям.

Я потянулась к верхней стеклянной полке. Пусть посмотрит, как внимательно здесь исполняют заказы. Там стояла глухая черная жестяная банка без магазинных этикеток. В этой банке хранился наш особый резервный моносорт, который владельцы сети заказывали микропартиями для редких кофейных ценителей под фильтр-заваривание.

Кенийскую арабику светлой обжарки мы берегли для любителей ягодной кислинки. Парень заказывал без сахара. Что ж, сегодня он познакомится с черной смородиной поближе.

Я открыла крышку банки. Резкий, терпкий аромат свежих листьев черной смородины, кислого ревеня и зеленого незрелого крыжовника ударил мне в нос.

Я смолола зерно на отдельной кофемолке, разровняла кофе в рожке и прижала темпером.

Подставила чашку и включила пролив.

Помпа загудела. В чашку потек эспрессо, пахнущий смородиной. Я остановила пролив и поставила чашку на блюдце.

Ровно тридцать миллилитров чистого кофейного возмездия.

Я положила на блюдце маленькую серебристую ложечку и с безупречной улыбкой светской хозяйки придвинула заказ к парню.

— Прошу вас. Авторский двойной эспрессо свежей обжарки. Без сахара, как вы требовали.

Парень насмешливо хмыкнул, подхватывая крошечную чашечку двумя пальцами.

— Ну давай посмотрим, ради чего стоило ломать эту комедию.

Он самодовольно поднес чашку к губам, сделал демонстративный глубокий вдох и прищурился. Затем, не ожидая никакого подвоха, он запрокинул голову и сделал широкий, жадный, мощный глоток, словно привык опрокидывать в себя двойную порцию кофе одним махом перед стартом рискованной ночной гонки.

В следующую секунду его глаза буквально вылезли из орбит.

Брови парня с размаху взлетели на середину лба, а зрачки сузились в крошечные черные точки. Чудовищная, запредельная яблочно-лимонная кислота кенийского зерна с размаху ошпарила вкусовые рецепторы его языка, будто по ним хлестнули раскаленным проводом. Все холеное, породистое лицо мажора исказилось такой дикой, мучительной судорогой, словно ему в рот залили стакан чистого уксуса пополам с аккумуляторной кислотой.

Он попытался проглотить кофе, но поперхнулся. Плечи дернулись, в глазах выступили слезы.

В панической попытке поставить чашку обратно на прилавок и спасти хотя бы каплю мужского достоинства, он судорожно махнул рукой в сторону.

И это стало его сокрушительной катастрофой.

Его широкий локоть в жестком кожаном рукаве косухи с глухим стуком снес высокий прозрачный стакан объемом пол-литра, стоявший на самом краю витрины. В этом стакане до краев был налит свежеприготовленный ледяной клюквенный морс с колотым льдом и веточкой мяты, который я сделала для дневного меню.

Морс хлынул ему на грудь.

Алая волна ледяного морса вперемешку с остатками темного горячего эспрессо из дернувшейся чашки хлынула аккурат под расстегнутую кожаную куртку. Тончайшее кашемировое худи и белоснежная брендовая футболка моментально впитали в себя ледяной ягодный сок. Острые кубики льда со звонким перестуком посыпались ему за воротник, а по дорогой ткани с пугающей скоростью расползлось колоссальное багровое пятно, до жути похожее на след от пулевого ранения.

Парень замер столбом, опустив подбородок на мокрую грудь.

С подола его испорченной футболки на дорогие замшевые кроссовки мерно капали алые рубиновые капли. На его ключицах таяли прозрачные куски льда, превращая элитный кашемир в холодную мокрую тряпку. Лицо парня из темно-красного от кислоты за считанные секунды стало мертвенно-бледным от неописуемого, запредельного бешенства.

— Ты... ты что натворила, чокнутая психопатка?! — задыхаясь от ярости, прохрипел он, судорожно выдергивая из настольного диспенсера пачку белых бумажных салфеток.

Салфетки в его дрожащих мокрых пальцах мгновенно размокали, превращаясь в липкие розовые катышки и размазывая ягодный сок еще шире по груди.

— Эта футболка стоит сто тысяч рублей! Эксклюзивный показ парижского модного дома! — рычал он, пытаясь отодрать мокрую холодную ткань от горячего тела. — Я в ней только сегодня из дома вышел!

Я демонстративно скрестила руки на груди и окинула его грандиозный позор ледяным, насмешливым взглядом.

— Во-первых, стакан сбили вы сами своими неуклюжими руками, гражданин пилот. Во-вторых, кофе был без сахара. Как вы и просили. А в-третьих...

Я грациозно наклонилась под стойку, пошарила на нижней полке и с громким полиэтиленовым шелестом вытащила огромный рулон плотных черных мусорных мешков объемом сто двадцать литров.

Оторвав один мешок по линии перфорации, я протянула его мокрому мажору вместе с канцелярскими ножницами.

— Держите. Могу прорезать аккуратные дырки для головы и рук. Отличный дизайнерский дождевик получится. Прикроете этот срам, пока будете бежать к своему роскошному спорткару на подземной парковке.

Парень резко шагнул вперед, буквально перегнувшись через прилавок.

Он оказался совсем близко. К запаху кедра примешалась клюква. Я отступать не стала, хотя за спиной уже упиралась кофемашина.

Он впился глазами в мой металлический бейдж на фартуке.

— Полина Смирнова, значит, — процедил он свистящим шепотом прямо мне в лицо. — Ты еще горько пожалеешь об этом утре, Смирнова. Клянусь, ты лично на коленях приползешь ко мне с извинениями.

Он с яростной силой швырнул комок мокрых салфеток в мусорную урну, круто развернулся на пятках и под хлюпающие звуки промокшей обуви стремительно зашагал в сторону подземных лифтов.

Глава 3

Влад

Подземный уровень минус три башни «Федерация» встретил Влада Орлова глухим гулким эхом и сырой прохладой нежилого бетонного подземелья. Здесь не было сияющего мрамора, огромных панорамных витрин и парадного лоска верхних офисных этажей. В холодном воздухе стоял плотный, тяжелый запах машинного масла, остывающих тормозных дисков, жженой синтетической резины и высокооктанового спортивного бензина.

В глубине полупустого паркинга, в просторном персональном боксе за прочными сетчатыми воротами, спал его личный шедевр.

Матово-черный «Форд Мустанг Мах 1» 1969 года выпуска казался хищным стальным зверем, затаившимся в полумраке бетонной пещеры. Низкая агрессивная посадка, широкий размах мускулистых задних крыльев, двойные воздухозаборники на массивном капоте и сверкающие хромированные диски. Под этим черным листовым металлом скрывался карбюраторный двигатель В8 с турбонаддувом — семь литров, шестьсот сил.

Пять лет назад он привез из-под Ростова ржавый кузов. В этом Мустанге все было знакомым: шрам на пальце от сорвавшегося ключа, упрямый болт, который пришлось высверливать, зазор на крыле, переделанный трижды. Чужие руки к машине Влад подпускал неохотно.

Это была единственная вещь в его жизни, созданная его собственным упорным трудом от первого болта до последнего датчика, без единой копейки и без единого телефонного звонка всесильного отца.

На телефоне светилось напоминание об отцовском совете директоров. Влад смахнул его. На совещание в таком виде он точно не пойдет.

Влад сорвал с себя перепачканную кожаную косуху и в сердцах швырнул ее на металлический верстак с инструментами. Стянув следом мокрое худи, Влад сдернул с крыла Мустанга грубое вафельное полотенце. Затем схватил двухлитровую бутылку сильногазированной минералки, сорвал пластиковую крышку и с яростью вылил шипящую пенную воду себе на грудь.

Ледяная пена зашипела на ткани. Влад с остервенением принялся оттирать въевшееся клюквенное пятно, сдирая волокна хлопка почти до дыр и оглашая бокс глухими, яростными проклятиями.

— Чокнутая пигалица... Зубастая мелкая дрянь... — хрипел он сквозь зубы, чувствуя, как внутри все клокочет от жгучего стыда и бессильной злобы. — Сто тысяч рублей псу под хвост...

Эхо подземного яруса внезапно разорвал пронзительный визг пробуксовывающих спортивных покрышек.

Из-за массивной бетонной опоры с эффектным широким скольжением вылетел ядовито-желтый «Порше 911», за которым с раскатистым басовитым ревом пристроились два тюнингованных черных немецких седана. Машины резко замерли в метре от сетчатого ограждения бокса, обдав воздух едким сизым дымом сожженной резины. Двери спорткаров распахнулись, и на серый бетон вывалилась шумная, разгоряченная компания завсегдатаев ночных гонок.

Первым вышел Герман по кличке Шумахер. Его желтый Порше Влад обошел на прошлой гонке у самого финиша. Герман с тех пор улыбался особенно ласково.

На Германе был надет блестящий шелковый бомбер, его холеное лицо лоснилось от неподдельного торжества, а в правой руке покачивался новенький золотистый смартфон с включенной камерой.

— Опачки! Народ, вы только поглядите на эту эпическую картину! — заголосил Герман, показательно наводя объектив камеры прямо на мокрую, багровую грудь Влада. — Наш грозный король ночной Москвы, великий покоритель треков Орлов получил пулю прямо в сердце! Или это тебя ранили на любовном фронте, Ромео?

Толпа за спиной Германа покатилась со смеху. Золотая молодежь заулюлюкала, кто-то принялся снимать происходящее на свои телефоны для закрытых клубных каналов.

— Слышь, Орлов, это в тебя из пейнтбольного ружья зарядили или ты арбузом подавился? — гоготал рослый парень в брендовой кепке. — Мы думали, ты на вечерний заезд готовишься, а ты в ягодном компоте купаешься!

Влад швырнул мокрое полотенце на капот Мустанга. Терпение лопнуло. В два широких прыжка он преодолел разделяющее их расстояние, выбросил вперед руку и мертвой хваткой вцепился в воротник шелкового бомбера Германа, приподняв соперника на цыпочки и впечатав затылком в кузов его желтого спорткара.

— Убери свою трубу, Шумахер, — глухо, с леденящей угрозой прорычал Влад, заглядывая прямо в сузившиеся зрачки приятеля. — Пока я не утрамбовал ее тебе в выхлопную трубу твоего пылесоса.

Герман судорожно дернулся, пытаясь сохранить надменный вид, но камеру телефона медленно опустил. Вокруг мгновенно смолкли смешки. Ребята поняли, что шутки кончились и воздух запах дракой.

— Да ладно тебе, Орлов, остынь, — с ядовитой, скользкой ухмылкой протянул Герман, хотя в глубине его глаз промелькнул неподдельный страх. — Правда глаза колет? Весь первый этаж башни уже на ушах стоит! Охранники видео с камер наблюдения в закрытый чат слили. Тебя только что прилюдно раскатала в тонкий блин сопливая девчонка с кофемашиной! Мало того, что выставила на мороз в самый хвост очереди, так еще и компотом облила, как шелудивого щенка! Ты растерял всю свою хваленую породу, старик. Женщины от тебя шарахаются. Ты стал пустым местом с папиной золотой карточкой.

Влад перехватил воротник поудобнее. Герман больше не улыбался, но замолчать не хотел.

— Заткнись, — прохрипел Влад, сильнее сжимая воротник шелковой куртки. — Эта девка просто набивает себе цену перед клерками. Захочу — она будет скулить под моими дверями через пару дней.

Герман ядовито усмехнулся и осторожно, двумя пальцами снял руку Влада со своей куртки.

— Через пару дней? Не смеши мои подковы, Ромео. Ты к ней даже подойти теперь постесняешься, она тебе остатки помоев на лысину выльет. Девчонка тебя за пустое место держит. А давай проверим на деле, мужик ты со стальным характером или обычное трепло на папиных харчах?

Герман демонстративно обошел Влада и остановился у капота матово-черного Мустанга. Он вальяжно положил ладонь с массивным золотым перстнем прямо на матовое железо воздухозаборника.

— Ты пять лет трясешься над этой американской колымагой. Никому даже сесть за руль не даешь. Давай сыграем по-крупному, Орлов. Ставка против ставки. Я выставляю свой желтый девятьсот одиннадцатый с заводским тюнингом против твоего черного Мустанга шестьдесят девятого года. Ровно тридцать календарных дней.