Контракт с боссом. Цена неповиновения

Младшие ассистентки испуганно втянули головы в плечи. Жанна опустила руки с лентой, окинула Майю ледяным взглядом и достала служебную рацию:

— Лев Андреевич, возникло затруднение в гостевом секторе. Объект отказывается от примерки.

Не прошло и сорока секунд, как в коридоре послышались тяжелые, чеканные шаги. Воздух в комнате сгустился под действием колоссального давления. Поступь хищника, не знающего преград на своей территории.

Дверь распахнулась без малейшего стука. В проеме возник Лев Державин.

Он был огромен. Рост под метр девяносто пять, широкие покатые плечи и тяжелая челюсть с темной щетиной. На нем не было привычного костюма: только свободные спортивные брюки из черного хлопка и черная облегающая футболка, которая словно вторая кожа обтягивала литые грудные мышцы и рельефный пресс. Короткие темные волосы были влажными после душа. От мужчины исходила мощная волна жара, смешанная с ароматом мыльной пены, ледяной мяты и дорогого горького бергамота.

Серые глаза Льва скользнули по застывшим стилисткам, по чехлам и остановились на Майе. Взгляд был свинцовым, давящим, просвечивающим до костей.

— Оставьте нас, — негромко произнес он. Голос прозвучал без крика, но с такой неоспоримой властью, что у Майи по спине побежали мурашки.

Жанна и ассистентки мгновенно исчезли за дверью. Замок снова щелкнул, отрезая комнату от внешнего мира.

Лев сделал два неторопливых шага вперед, останавливаясь перед ней:

— У тебя проблемы со слухом, Майя?

Майя инстинктивно вскинула голову, не позволяя себе отступить ни на сантиметр. Ее сердце колотилось в горле, как бешеное, но взгляд орехово-зеленых глаз оставался прямым и яростным:

— У меня проблемы с вашей манией величия, Державин! Вы заперли меня на шестидесятом этаже, отобрали связь и присылаете прислугу переодеть меня, как комнатную собачонку! Пункт второй вашего контракта — произвол. Вы не имеете права диктовать мне, в чем ходить!

Лев даже не моргнул. Уголок его четко очерченных губ едва заметно дернулся вверх:

— Я имею право на всё, под чем стоит твоя подпись. Ночью ты поклялась подчиняться в обмен на то, что твоего брата не вывезут на карьер с простреленными коленями. Расписка погашена. А значит, ты живешь по моему расписанию и носишь то, что определяю я.

— Это рабство! — выкрикнула она, бросаясь к креслу. Она схватила потертые джинсы, натягивая их прямо поверх бедер, затем набросила свитер грубой вязки, скрывая фигуру в бесформенных складках. — Вот моя одежда! Я ходила в ней пять лет и буду ходить дальше! Вы купили мое присутствие, но не мою душу!

Лев не стал спорить. Его лицо превратилось в каменную маску. Он сделал шаг к креслу, протянул тяжелую руку и двумя пальцами поднял с сиденья ее старую холщовую сумку.

Майя похолодела:

— Положи на место... Не трогай ее.

В сумке лежали не просто личные вещи. Там был ее студенческий скетчбук с набросками фресок суздальских соборов, набор профессиональных графитных карандашей, подаренный отцом перед смертью, и деревянный резной гребень матери.

Лев даже не взглянул на содержимое. Держа сумку в опущенной руке, он развернулся и неторопливо вышел в коридор.

— Державин, стой! — закричала Майя, бросаясь следом босыми ногами по холодному паркету.

Она выскочила в холл. Лев подошел к гладкой стене из белого керамогранита. С легким шипением он коснулся хромированного сенсора. Настенная створка технического утилизатора отходов плавно ушла в паз, открывая черную пасть вакуумной шахты, уходящей на двести метров вниз.

Лев вытянул руку над проемом. Майя метнулась к нему, и сумка качнулась над чернотой:

— Твое прошлое осталось в подвале, Майя. Здесь нет места нищете.

— Нет! — истошно вскрикнула Майя, бросаясь вперед и пытаясь ухватиться за лямку сумки.

Лев просто разжал пальцы.

Холщовая ткань рассекла воздух и исчезла в бездне шахты. Автоматический клапан захлопнулся с глухим щелчком, обрывая гул сквозняка.

Майя застыла перед закрытой панелью, чувствуя, как внутри всё обрывается. Карандаши отца. Ее рисунки. Годы ее труда и памяти — всё было уничтожено за одну секунду с той же небрежной легкостью, с какой выбрасывают обертку от конфеты.

Слепая ярость затопила ее разум.

— Зверь! — сдавленно выдохнула она, оборачиваясь к нему со слезами ненависти. — Ты бессердечный зверь! Палач! Я ненавижу тебя!

Она бросилась на него всем телом, вскидывая кулаки и с размаху ударяя его в широкую твердую грудь. Она била снова и снова, вкладывая в удары всю свою боль и обиду, колотя по его ребрам, плечам, ключицам.

Лев даже не пошатнулся. Он стоял неподвижно, как гранитный утес под ударами шторма, позволяя ей выплеснуть безумие. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки, а серые глаза потемнели, наливаясь свинцовой мглой.

Когда удары стали слабеть, его правая рука молниеносно взметнулась вверх.

Широкие раскаленные пальцы сомкнулись на обоих ее тонких запястьях, сжимая их железным кольцом. Одним коротким движением Лев завел ее руки ей за спину, лишая возможности сопротивляться, и рванул девушку на себя.

Майя охнула, врезавшись всем телом в его каменный торс.

Они оказались прижаты друг к другу вплотную. Майя чувствовала сквозь тонкую ткань его футболки бешеный ритм его сердца, жар мышц и твердость бедер. Ее грудь при каждом судорожном вздохе терлась о его ребра, и по телу пробежала обжигающая волна мелкой дрожи.

Лев наклонился к ее лицу так близко, что его горячее дыхание обожгло ее дрожащие губы:

— Выговорилась? — прошептал он хриплым глубоким голосом, от которого завибрировали ее внутренности.

— Пусти... — Майя попыталась вырваться, но его хватка лишь сжалась крепче, причиняя острую боль. — Пусти меня, мразь!

— Слушай меня внимательно, Майя, — его серые глаза приковали ее взгляд, не позволяя отвернуться. — Карандаши и бумагу тебе доставят через час. Лучшие в стране. Ты нарисуешь новые эскизы. А сейчас ты пойдешь в гардеробную, снимешь это тряпье и наденешь бежевый кашемир. Если через десять минут ты не выйдешь на кухню — я прикажу Григорию принести портновские ножницы и срезать эти джинсы прямо на тебе. Ты поняла меня?

Она смотрела в его глаза, пылая яростью, но видела в них несокрушимую уверенность хищника, который исполнит угрозу без малейших колебаний. Его губы находились в сантиметре от ее рта; она чувствовала его запах — горький бергамот, табак и чистая мужская плоть. Ее колени предательски ослабли.

— Я тебя ненавижу, — с трудом выдавила она сквозь зубы.

Лев медленно разжал пальцы. На бледной коже запястий остались отчетливые красные следы от его пальцев.

— Время пошло, Майя, — негромко произнес он и зашагал в сторону гостиной.

Глава 7

Бежевое платье из тончайшего монгольского кашемира сидело на ней так, будто его шили лучшие мастера миланских ателье прямо по ее меркам. Глухой круглый ворот под самое горло полностью скрывал ключицы, длинные узкие рукава доходили до самых запястий, а подол спускался чуть ниже колен. Ни единого намека на вырез или разрез. Сдержанность викторианской гувернантки.

Но стоило Майе сделать шаг перед огромным зеркалом гардеробной, как внутри всё обожгло стыдом и бессильной злостью. Невесомая, шелковистая ткань платья обтекала ее тело, словно вторая кожа. При каждом движении кашемир мягко льнул к тонкой талии, подчеркивал высокую грудь и округлую линию бедер. Это было искусно замаскированное, изощренное насилие вкуса: платье делало ее недоступной для всего мира, но превращало в идеальную добычу для одного-единственного человека.

Майя судорожно сглотнула, скрепила непокорные медово-каштановые пряди простой деревянной шпилькой и, натянув мягкие кожаные мюли на плоской подошве, толкнула дверь.

Гостиная встретила ее ослепительным утренним солнцем, заливавшим открытое пространство сквозь циклопические витражные окна. На шестидесятом этаже Москва казалась игрушечным макетом: крошечные золотые купола храмов, тонкие нити набережных и блестящие спины автомобилей, застывших на мостах. В воздухе плыл терпкий, пробуждающий аромат свежемолотой арабики, подогретых круассанов и поджаренного хлеба.

За пятиметровым островом из полированного белоснежного кварцита сидел Лев.

Он уже сменил домашнюю футболку на безупречную сорочку из плотного белого хлопка. Верхние две пуговицы были расстегнуты, обнажая бронзовую шею и мощные ключицы, а рукава закатаны до середины предплечий, открывая рельефные мускулы и темные волоски на коже. На левом запястье поблескивали массивные платиновые часы с синим циферблатом. Перед Державиным стояла миниатюрная чашка черного эспрессо и тонкий карбоновый планшет, на экране которого мелькали биржевые графики и сводки котировок.

Когда Майя бесшумно переступила порог, Лев медленно поднял голову.

Его взгляд — тяжелый, оценивающий, пронизывающий — скользнул по ее фигуре. Он прошелся от кончиков туфель вверх по мягким складкам кашемира, задержался на плавной линии ее бедер, на мгновение замер на тонкой талии и поднялся к лицу, выхватив румянец ярости на ее щеках и вздернутый подбородок. В глубине его стальных глаз на долю секунды вспыхнуло темное, опасное пламя, от которого у Майи перехватило дыхание.

— Садись. — Лев указал на приготовленный прибор; Майя выбрала стул дальше, и его взгляд последовал за ней.

На столе перед пустым стулом стояла фарфоровая тарелка с золотой каемкой: воздушный паровой омлет со шпинатом, тонкие ломтики спелого авокадо, хрустящие тосты и широкая ваза с фруктами, среди которых выделялись крупные, темно-фиолетовые инжирины с лопнувшей медовой кожицей.

Майя подошла к острову, но села не напротив него, а на самый дальний угловой стул, увеличивая дистанцию между ними до четырех метров. Она демонстративно скрестила руки на груди, даже не взглянув на приборы:

— Я не голодна.

Лев не спеша сделал глоток кофе, не отрывая глаз от экрана планшета:

— В тебе сорок восемь килограммов веса, Майя. Твоя бледность граничит с обмороком. Если сегодня вечером на закрытом приеме партнеров ты осядешь на мрамор под вспышками камер — мне придется выносить тебя на руках. Я не намерен тратить вечер на вызов скорой помощи. Ешь.

— Я сказала, что не буду есть вашу еду! — с вызовом отчеканила она, сжимая кулаки под столешницей. — Вы можете выбросить мои вещи в мусоропровод, можете запереть меня в этой стеклянной клетке, но вы не заставите меня глотать куски с вашего барского стола! Где мой брат? Вы обещали неприкосновенность Павла сразу после подписания бумаг. Я имею право знать, жив ли он!

Лев медленно опустил чашку на блюдце. Звяканье фарфора прозвучало в тишине гостиной, как выстрел.

Лев развернул планшет к ней экраном. Майя уже открыла рот для нового обвинения, но узнала палату и потянулась через стол к изображению брата.

Майя опустила глаза на экран и замерла.

Это была прямая видеосвязь сверхвысокой четкости. Светлая, просторная палата загородного медицинского центра премиум-класса с огромным окном, выходящим в сосновый бор. На функциональной ортопедической кровати спал Павел. Его лицо больше не было залито запекшейся кровью: ссадины были аккуратно обработаны заживляющей мазью, сломанное правое предплечье и пальцы надежно фиксировал жесткий полимерный лангет белоснежного цвета. В локтевую вену входила тонкая прозрачная трубка автоматического инфузомата, мерно отсчитывающего капли лекарства. А за матовой стеклянной дверью палаты Майя разглядела широкую спину охранника в строгом темном костюме с радиогарнитурой в ухе.

Сердце девушки сжалось от острой, щемящей боли и одновременно — от колоссального облегчения. Жив. Он жив, в тепле, в безопасности.

— «Северный бор», частная клиника в Барвихе. — Державин увеличил изображение, позволяя ей разглядеть лицо Павла. — Лучшие нейрохирурги и травматологи столицы. Отдельный сестринский пост. Круглосуточная вооруженная охрана из моих личных офицеров безопасности. Шакалы Валета забыли дорогу к его имени. Сутки пребывания в этой палате стоят больше, чем твоя реставрационная мастерская зарабатывала за полгода.

Майя подняла глаза от экрана, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком:

— Вы купили его жизнь, чтобы сделать меня своей заложницей.

— Я обеспечил его безопасность, Майя, — жестко поправил Лев. — Но правила просты. Пока ты разумна, пока ты соблюдаешь пункты контракта и ведешь себя как подобает моей спутнице — твой непутевый брат получает первоклассное лечение, лучшие медикаменты и восстанавливает подвижность кисти. Его лечение я оплатил. Но время ваших встреч определяю я. Хочешь сегодня поговорить с ним — сначала поешь. Я не намерен объяснять врачу, почему следом за братом придется госпитализировать сестру.

Майя подвинула планшет к себе еще ближе. Вчера она заставила его вписать в договор связь с братом; теперь он торговался даже за час звонка. Хотелось разбить экран о кварцит, но тогда исчезло бы Пашино лицо. Она опустила руку к ложке.

Слезы бессильной ярости обожгли веки, но она заставила себя не заплакать. Она не доставит ему такого удовольствия.

— Вы чудовище, Державин, — прошептала она, глядя ему прямо в непроницаемые серые глаза. — Холодное, расчетливое чудовище без сердца.

Лев медленно поднялся со своего места.

Его гигантская фигура нависла над кухонным пространством. Неторопливой, бесшумной походкой он обошел гранитный остров и остановился вплотную к ее барному стулу. От него снова пахнуло жаром, морозной чистотой и терпким бергамотом. Он взял из вазы половинку инжира — сочную, багряно-фиолетовую, источавшую сладкий медовый аромат.

— Я прагматик, птичка, — тихо произнес он, наклоняясь к ней. — А теперь открой рот и ешь.

Майя упрямо сжала губы, вскидывая подбородок и глядя ему прямо в переносицу с нескрываемым вызовом.

Лев не стал злиться. Его широкая ладонь поднялась, и шершавая, горячая подушечка большого пальца легла на ее нижнюю губу. С легким, но непреклонным нажимом он провел по нежной коже, принуждая ее разомкнуть губы. Этот жест был настолько интимным, властным и шокирующим, что Майю словно ударило электрическим током. По спине пробежала горячая волна, дыхание сбилось.

В ее орехово-зеленых глазах вспыхнул дикий, гордый огонь. Не отводя взгляда от его штормовых зрачков, она приоткрыла рот и медленно, с вызовом прикусила сочную мякоть инжира.

Сладкий, вяжущий сок брызнул на язык. Но вместе с мякотью фрукта ее губы и влажный кончик языка скользнули по подушечке пальца Льва.

Державин замер.

Его пальцы едва заметно дрогнули. Мышцы на его широких плечах и шее мгновенно одеревенели, натянувшись, как стальные тросы. Серые глаза потемнели до черноты, зрачки расширились почти на всю радужку, затягивая в темную пучину необузданного, первобытного голода. В воздухе между ними словно лопнула невидимая высоковольтная дуга. Мужчина тяжело, прерывисто вдохнул через нос, не отрывая взгляда от ее влажных, блестящих губ.

Секунды растянулись в вечность. Тишина стала густой, тягучей, наполненной бешеным стуком двух сердец.

Лев медленно убрал руку. Его пальцы слегка сжались в кулак, словно удерживая оставшееся на коже тепло ее дыхания. Когда он заговорил, его голос звучал гораздо ниже и глуше обычного:

— Умница. Доешь завтрак.

Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, но Майя видела, как тяжело вздымается его мощная грудь под белым хлопком сорочки. Самообладание «Холодного Льва», казавшееся нерушимым гранитом, дало первую глубокую трещину.

Державин развернулся, подхватил со спинки стула свой темный пиджак и бросил на ходу, направляясь к приватному лифту:

— У меня совет директоров до трех часов. В пентхаусе действует полный режим изоляции. Выход за пределы этажа заблокирован. Если тебе понадобятся материалы для рисования — Григорий примет список. В девятнадцать ноль-ноль Жанна привезет вечернее платье. В двадцать — мы выезжаем. Будь готова.

Створки лифта бесшумно скользнули в стороны, поглотили его высокую фигуру и сомкнулись с мягким глухим щелчком.

Майя осталась одна. Она сидела на высоком стуле, прижимая дрожащие пальцы к пылающим губам. Вкус спелого инжира во рту смешался с металлическим привкусом адреналина. Ее всю колотило мелкой дрожью. Она только что поняла две страшные вещи: Лев Державин держал в кулаке всю ее жизнь… и прикосновение этого чудовища вызывало в ее собственном теле пугающую, непонятную, всепоглощающую бурю.

Глава 8

После отъезда Державина пентхаус погрузился в давящее, гулкое безмолвие.

Огромное пространство в четыреста квадратных метров казалось стерильным музеем современного минимализма: стекло, полированный камень, темное дерево ценных пород и ледяной свет полуденного солнца. Майя медленно обошла периметр. Дверь лифтового холла была глухой стеной без единой ручки — вызов кабины активировался исключительно биометрическим сканером сетчатки глаза или мастер-картой СБ. Массивная дверь эвакуационной лестницы в конце коридора была наглухо заперта мощным электромагнитным замком, над которым горел тревожный красный индикатор.

Майя нажала кнопку у лифта. Индикатор мигнул красным. С шестидесятого этажа город был виден весь, а выйти даже на лестницу она могла только с чужого разрешения.

В холле Майя заметила едва заметные полусферы купольных камер наблюдения, встроенных в потолочные балки. Они контролировали гостиную, открытую террасу и коридоры. Единственной зоной, свободной от всевидящего ока охраны, оставалось западное крыло пентхауса.

Там, за тяжелой двустворчатой дверью из мореного дуба, скрывалось помещение, которого Майя никак не ожидала увидеть в логове безжалостного олигарха.

Это была двухъярусная библиотека.

Высокие стены были от пола до потолка зашиты панелями из темного ореха. Вдоль них тянулись ряды массивных книжных стеллажей, источавших терпкий, благородный запах старой бумаги, натуральной кожи и воска. На второй ярус вела изящная кованая винтовая лестница черного чугуна с витыми перилами. В центре стоял тяжелый стол из палисандра с массивной зеленой лампой под винтажным стеклянным абажуром, а в углу темнел старинный резной секретер с бронзовыми накладками.

Майя сделала несколько шагов по мягкому ковру цвета увядшей розы.

Ее взгляд скользнул по корешкам книг на центральной полке нижнего яруса, и у нее перехватило дыхание.

Майя узнала знакомое название и потянулась к корешку. За ним обнаружились другие книги из ее давнего списка: роскошное трехтомное издание по реставрации средневековой резцовой гравюры на меди, швейцарский каталог пигментов и лаков эпохи Ренессанса, монографии реставрационных мастерских Эрмитажа и Грабаря… Все книги были абсолютно новыми, в шелковых суперобложках, от них еще пахло свежей типографской краской.

Из одного тома выглядывала белая карточка с тисненым золотым логотипом холдинга. Майя вытянула ее дрожащими пальцами.

На карточке четким, жестким почерком секретариата было выведено: «Спецзаказ доставлен курьером из специализированного книжного магазина в 08:15 по личному распоряжению генерального директора Л.А. Державина».

Майя прижала карточку к груди, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Восемь пятнадцать утра. Заказ привезли еще до их завтрака. Этот человек безжалостно сбросил ее холщовую сумку в шахту утилизатора, но взамен заставил своих помощников поднять на ноги книготорговцев, чтобы привезти ей редчайшие пособия, о которых она могла только мечтать на своем факультете!

Зачем? Что это было? Холодный расчет кукловода, бросающего дорогую кость пленнику, или нечто иное — глубоко спрятанное, противоречивое признание ее мастерства?

«Не смей обманываться, Майя, — мысленно хлестнула она себя по щекам. — Он хищник. Он просто покупает твое спокойствие, чтобы ты не сорвала ему вечерний прием».

Она решительно положила карточку обратно на полку и подошла к резному секретеру.

Нижний ящик стола был приоткрыт на пару сантиметров. Любопытство исследователя и реставратора, привыкшего по крупицам восстанавливать скрытую историю старых холстов, пересилило страх. Майя взялась за бронзовую ручку в форме львиной пасти и плавно потянула ящик на себя.

Внутри лежала плотная картонная папка на завязках и тяжелый фотоальбом в темно-синем бархатном переплете с серебряными уголками.

Майя открыла альбом.

На плотных страницах из слоновой кости были наклеены семейные фотографии клана Державиных. Парадные портреты: надменная, затянутая в жемчуга женщина с холодным аристократическим лицом — мать Льва, Элеонора Державина; строгий седовласый патриарх в кресле; молодые кузены на закрытых приемах.

Но на четвертой странице Майя наткнулась на снимок, заставивший ее сердце сжаться от безотчетной тревоги.