Подпольный японский

Наслаждаясь тонкими палочками лакрицы, которая ещё не всякому придётся по вкусу, профессор Чеморгин, наклонившись, приготовился внимательно слушать.

— Я тут думаю через два дня в кафе всех собрать.

— Рената и Аверин в сборе? Последний едва не вывел самодельный реактор в саморазгон, позавчера ездил в политехнический, нужен был перевод инструкции к запчастям. Говорю ему: «Shǐyòng hēisè juéyuán jiāodài», а он уже синюю достаёт.

— Аверин — это Аверин. Ты же знаешь.

Профессор Чеморгин работал переводчиком в городском политехническом институте. Само собой, неофициально. Но нанимать переводчиков по договору оставалось даже для таких серьёзных организаций делом сложным и долгим, а работа с профессором Чеморгиным была на редкость продуктивна.

Без самого Аверина рассказ о нём выглядит блекло. Артём Аверин — одноклассник Ситникова, также знающий профессора Чеморгина. Можно сказать, профессор Чеморгин и объединил эту троицу. Когда-то тот занимался репетиторством у будущих друзей, лёжа на школьной скамейке и сняв ботинки, что подходило по духу лишь профессору Чеморгину и никому другому. Ситников поступил на юридическое отделение, Рената училась в другом городе на врача. Они все казались абсолютно разными людьми: юрист, медик, техник и переводчик, но тем эти четверо и были интересны.

— В кафе через два дня, значит? Явлюсь самым первым, обещаю!

Веня Ситников и профессор Чеморгин обменялись прощанием на кулак, после чего фигура в халате добавила:

«Be there… or be square, because you are not around.»

Глава 4

Это случилось в девятом классе, когда особое время на уроках русского языка отводилось на подготовку к итоговому собеседованию. Сути и важности его не понимал никто, потому что сдача этого испытания была предрешена. Если пройтись по структуре итогового собеседования вдумчиво, то можно понять его основную задачу. Люди разучились говорить.

Девятиклассники не могли свободно разговаривать на родном языке, выполнять простейшие вещи. К середине этого года обучения не более двух человек из класса могли так же свободно обращаться с количественными и порядковыми числительными, как на иностранных языках. Некоторые задания экзаменов для носителей русского языка повторяли элементы таких тестов, как, например, AMFA — международного экзамена на знание персидского языка. Хотя на извечные вопросы люди всегда могли высказаться…

— То есть она реально говорит по-английски?

— По-английски, по-корейски, по-французски. Несколько раз была заграницей, говорят. В начале этого года перевелась к нам из первой школы. Ну, та, которая на Слободе, с углублённым изучением. Ходит сама по себе. Красавица, конечно, только вот шансов завести с ней разговор меньше, чем зажечь спичку об стену.

— А чего она к нам перевелась?

— У нас в следующем году открывается гуманитарный класс. Таких всего три в городе. Хочет ознакомиться с учительским коллективом. А имя-то какое! Имя! Есения…

— Да ладно тебе. Кто такой недотрогой интересоваться будет? Если только тот, кто может прямо сейчас перейти на… как ты сказал? Французский? Да, французский и свободно на нём говорить? Ты реально думаешь, что у нас такие есть?

Внезапно один из двух говорящих спереди ощутил на своём плече чужую руку.

— Bien sûr. Je parle couramment français.

В проходе своевременно встала фигура в пиджаке-халате. Речь, ни много ни мало, шла о возлюбленной профессора Чеморгина. Речь шла о Есении Кремник.

О точном месте и времени их знакомства никогда обоими не сообщалось. Известно лишь несколько фактов, указывающих на причины их сближения. Профессор Чеморгин и Еся держали обширные библиотеки с зарубежной литературой, были полиглотами, владея около семью языками не ниже порогового уровня.

Для профессора Чеморгина это оказалась третья близкая знакомая. Радовало то, что у самой Еси профессор Чеморгин был четвёртым. Но казалось вероятным, что эти числа более не сдвинутся. Проверить слово «аптека» словом «оптика», как это сделал третий ближний к Есе знакомый, на чём их знакомство и завершилось, профессор Чеморгин не мог априори.

Они встречались между третьим и четвёртым уроком каждые два дня. За это время профессор Чеморгин всегда наблюдал в руках Еси дневник. Он видел такие дневники с цепочкой, которые обычно предназначались для разжигания мыслей о сценарии мыльной оперы: «Дорогой дневник, я влюбилась!..». Нет, подобную структуру мыслей профессор Чеморгин категорически не воспринимал. Зато, увидев однажды написанное в дневнике госпожи Кремник, весь поток его мыслей и идей устремился на волю. Профессор Чеморгин испытал удивительный культурно-научный шок.

На выезде из города расположен магазин с названием на латыни. Первыми буквами в названии значатся «sh», передавая звук /ʃ/. В немецком для соответствия этому звуку необходимо между «s» и «h» поместить «c». Во французском языке для передачи /ʃ/ и вовсе используется «ch». 90% покупателей магазина составляют дачники. Невозможность отнести увиденное слово к тому или иному языку потенциально заставляет покупателей усомниться в своих умственных способностях, что вынуждает их обходить магазин стороной».

Вышеуказанный магазин проработал на точке чуть больше трёх месяцев, после чего исчез.

Как же выглядела написавшая это? Она была миловидна собой, в отличие от профессора Чеморгина более чем открыта. Подкрашивала концы волос в голубой цвет, была натурщицей в местной школе изобразительного искусства, так как могла просидеть часами, не сдвигаясь, обладала гибкостью и могла спокойно пролезать через щели широкого забора.

— А после четвёртого урока пойдём в столовую и поедим как нормальные люди.

Профессора Чеморгина обслуживали в столовой особенно тщательно и вежливо. Впрочем, так, по всей вероятности, обращались с любой персоной, которая умудрялась приносить в кассу до пятисот рублей за день. Каким образом выходила такая сумма, одному шеф-повару известно, но факт оставался фактом. Профессор Чеморгин относится к тому типу людей, которые предпочитали завтракать и обедать в местах общепита, одновременно делая заметки ручкой «Parker» из коллекции «Duofold».

Они стояли у подоконника рядом с батареями, которые закрыты решётками. Эти решётки обладали на редкость особенной историей. Не случалось ещё в жизни школы такого года, когда кто-либо из пятиклассников не умудрялся просунуть туда голову.

Но никаких дружеских и тем более романтических чувств Еся к профессору Чеморгину не испытывала. Это был самый неприятный для неё человек со времён старой школы. Если бы она серьёзно когда-нибудь рассматривала отношения с профессором Чеморгиным, её бы домом стала библиотека. Выбрала она молодого учёного на два года лишь для того, чтобы до конца учёбы не повторились с ней те неприятности, которые уже случались. Еся прекрасно знала, как развивать отношения, и могла растягивать их насколько угодно. От неё требовалось даже не что-то говорить, а просто быть рядом. Но Еся всегда помнила: в первый же день после получения аттестата она даже телефон поменяет, только бы никогда больше не знать Илью Павловича Чеморгина.

— Илюша, Илюша… Иди в столовую один.

— Дела после четвёртого?

— Я кошелёк забыла, а обузой быть не хочу.

— Обуза с моими деньгами на руках представляет для меня особую ценность, — рассмеялся профессор Чеморгин. — При росте в 153 сантиметра и при весе в 49 килограммов ты можешь питаться сколько захочешь и когда захочешь. Не знаю, как ты, а я за первые два месяца наших встреч похудел на 20 килограммов.

— Спасибо, что говоришь об этом на весь коридор…

— Поверь, я бьюсь за твой сегодняшний рацион не потому, что хочу тебя откормить, а потому, что, будучи голодной, ты ужасно злая. — «Вот же подлец», — послышалось рядом. — Возьмёшь всё нужное, верхний предел не устанавливаю.

— А нижний?

— А нижний… нижний будет.

На том они и разошлись. Говоря о «нижнем пределе», Еся спрашивала, есть ли у профессора Чеморгина деньги вообще. Смотря на её удаляющуюся фигурку, он похлопал себя по плечу, после чего устремился прочь с этажа. И тут представляется главная загвоздка. У профессора Чеморгина не было с собой ни копейки.

Тем не менее, если профессор Чеморгин заверил Есю в своей материальной обеспеченности, значит, уже утвердил для себя, что к началу следующей перемены необходимая сумма у него будет. Подойдя к расписанию, он начал изучать расположение уроков немецкого языка по дням. Профессор Чеморгин застал ещё те времена, когда немецкий язык преподавали по группам, теперь же — единым классом. Ему не составило труда обнаружить седьмой класс, у которого четвёртым уроком стоял этот предмет. Восемнадцатый учебный час по программе. А учитывая, что через каждые шесть уроков дорогая и любезнейшая Надежда Александровна проводила контрольные работы, предварительно собирая тетради, у профессора Чеморгина сегодня намечался праздник.

Первым делом он направился в библиотеку за учебниками седьмого класса. Любезнейшая заведующая, Лидия Николаевна, разрешала профессору Чеморгину свободный вход в книгохранилище. Такое уважение в её глазах он заработал, три недели перенося учебники из одной школы в другую. Кроме него за эту работу не взялся никто.

Профессор Чеморгин очень уважал учебники по немецкому как второму иностранному. В них давалось на порядок больше материала, чем в учебниках английского языка. Авторы словно поставили перед собой цель подготовить учеников к сдаче экзамена по немецкому языку. И с такими темпами подготовки это было вполне возможно. Некоторые учебники немецкого и вовсе опережали своё время. Понятие «причастия» в них давалось раньше, чем в учебниках по русскому. Так, профессор Чеморгин отлично помнил, что эту тему ему объяснила учительница немецкого языка и только через две четверти — учительница русского.

Он не удивился, когда увидел на первых страницах «Partizip II», за которым почти впритык следовала таблица артиклей в дательном падеже.

— «-ver, -er, -be und -ieren: kein ge- notieren»… Всё ясно.

Теперь уж профессор Чеморгин был готов к началу «интеллектуального рейдерства». Захватив по пути куртку, он проследовал в единственную неотапливаемую часть здания. Какое же счастье буйствовало в мыслях профессора Чеморгина, когда тот увидел бедных, замёрзших детей в количестве двадцати восьми человек.

«Also, Kinder! Achtung! Hört mir zu!»

В коридоре наступило мимолётное затишье.

— Хотите получить две пятёрки? Тогда тетради и учебник ко мне. Одна тетрадь — двадцать пять рублей, ответы к контрольной — ещё двадцать пять. Переводим деньги на вот эту чёрную карту. Если нет пятидесяти, переводим всё, что есть.

Прекрасное знание лирики Гейне, Клейста и Фалько играло здесь не последнюю роль. Профессор Чеморгин уложился в десять минут и теперь мог не волноваться об исполнении данного обещания. В противоречие себе он обычно слышал две самые популярные отговорки: первую — «Мы технари, а не гуманитарии», и вторую — «Мы вас боимся». Профессор Чеморгин и сам вспоминал, что на перевод первых трёх страниц одной книги на русский язык у него ушло две недели.

Он пытался завлечь людей знаниями, показывая свои умения, но, получая в ответ пустоту, уходил ни с чем. Здесь подведём итог тому, с чего мы начали эту главу. Почему люди не могли связать пяти слов в одном предложении? Почему стремление к знаниям нынче настолько обмелело? Профессор Чеморгин оставался одним из немногих переводчиков, которые пользовались бумажными словарями. И это о чём-то да говорило. В настоящем году уже не нужно запоминать сотни номеров. Достаточно телефонных книг. Память как инструмент теперь никуда не годится.

Но пока остаются люди, которые без карт найдут, каким образом добраться до любой улицы города, а может, и проведут по ним за собой остальных, быть может, остаётся некая надежда, покуда радиоволнам не удалось заглушить человеческую душу.

Глава 5

В жизни профессора Чеморгина, несомненно, происходили события, когда люди отдавали ему должное за оказанную когда-либо помощь, потому что быт самого лингвиста также не обходился без различного рода проволочек.

Порой Ситников, живший с известным человеком на одной улице, звонил тому, возвещая о начале большой беды словами: «Профессор, хана!», исходя из чего и последний не мог отказать себе в этом удовольствии. Важно понимать: профессор Чеморгин звонил действительно по очень важным вещам. В итоге, когда «счастливец» видел на телефоне заветные цифры, это означало, что, вероятно, о любых делах придётся забыть.

Обычно друзья собирались на дому у Ситникова, объединённые одним желанием: поесть шашлыки на пару. Ситников, надо признать, готовил в промышленных масштабах, и за все годы жизни в квартиру к нему четыре раза приходила пожарная инспекция, но, не обнаружив огня вовсе, выписывала рекомендацию и уходила. В глазах всего подъезда Веня выглядел человеком, который из любой ситуации может выйти невиновным.

В быту Ситникова всегда можно было наблюдать с папочкой зелёного цвета, в которую он постоянно вносил какие-то пометы. По завершении месяца с этой папочкой он направлялся в районное участковое отделение. Никто не знал, что на самом деле записывал Веня в эту папочку, но из дома постепенно начал исчезать запах табака, ночной шум, а те, кому нужно было выгулять собаку, обходили дом Ситникова за триста метров.

Хотя хранитель подъезда Вениамин Николаевич представлял собой обычного адвоката-цивилиста, то есть специалиста в области гражданского судопроизводства, в округе об этом знал лишь профессор Чеморгин. Поэтому, находясь с ним в близких отношениях, Ситников первым отвечал ему на звонок, пусть тот и просил помощи редко.

Ориентировочно в десять часов вечера на аппаратную (так Веня называл домашний телефон) от профессора Чеморгина поступил сигнал бедствия.

— Слушаю!

— Друг мой, добрый вечер!

Профессора Чеморгина на линии услышала вся семья Ситникова. По условному сигналу мать, отец, бабушка и сестра закрылись на кухне, чтобы, не приведи Господь, общению Вени с профессором не помешало хоть что-то.

— Алло?

— Слушай, Веня, ты не знаешь адрес ближайшей мастерской? У меня на компьютере петля слетела.

— Профессор, ты главное держись! Я что-нибудь до утра придумаю! Давай!

— Да у меня и так всё есть…

Но последнюю фразу профессор Чеморгин произнести не успел. Ситников повесил трубку и лихорадочно смотрел на часы. Время шло. «Техника, техника, техника». От самого этого слова в голове отдавалось: «Аверин, Аверин, Аверин».

Тёма Аверин учился в политехническом институте и обладал обширными связями с общественностью. Единственной проблемой могло оказаться то, что Аверин жил далеко от театра наших основных событий и добирался до компании друзей на такси или автобусе.

Но это ничуть не помешало Ситникову позвонить Аверину, когда часовая стрелка уже клонилась к двадцати трём часам.

— Тёма! Нужна помощь!

— Веня, я за городом! Я в любом случае не смогу помочь тебе в ближайшие два дня!

— У профессора беда!

Дыхание в трубке пропало. Аверин на другом конце провода оторопел. Правда, столь же быстро оттаял и куда-то понёсся. Какое-то время в телефоне Веня слышал один только шум ветра.

— Говори! Я бегу к машине!

— У него вылетела петля на компьютере!

— На компьютере? На стационарных компьютерах не бывает петель… Он, похоже, хотел сказать про ноутбук. Когда есть проблема с одной, надо проверять вторую. Короче, я сейчас вылетаю за инструментами на маршрутке, созвонюсь приблизительно через два часа.

— Давай.

Вся ночь Ситникова прошла в думах о том, как помочь профессору Чеморгину, хотя у него самого завтра должны были пройти два сложных практических занятия. Но Ситников знал: пока он не поможет профессору Чеморгину, в институт не пойдёт. Веня вспомнил следующий эпизод своей жизни.

«Профессор!» — «Слушаю». — «Два часа ночи! Ты не спишь?» — «Я работаю над твоей курсовой». — «Как же так можно над собой издеваться? Я всё и сам сделаю». — «Можно, ещё как можно. Я даже успел пожелать доброго утра госпоже Савасё из Фукуоки, чего она крайне не ожидала. Durmo. Se sonho, ao despertar não sei que coisas eu sonhei».

Пришло утро. И в восемь часов звонок уже раздался в комнате профессора Чеморгина.

— Да?

— Профессор, у тебя же в четверг учёба с четвёртого урока? С десяти двадцати, да?

— Да, с десяти двадцати.

— Будь у моего дома к девяти часам. С Зосимовской едет Аверин.

За час Ситников навёл полный порядок в квартире. Он даже подготовил куртку на тот случай, если Аверин пойдёт что-то спаивать. Сестра Маруся ушла в школу, можно было работать.

Профессор Чеморгин появился на пороге даже чуть раньше положенного. В его взъерошенных волосах прослеживалось что-то общее с шёрсткой опоссума.

— Как я выгляжу?

— Как участник годовой геологической разведки. Заходи.

Независимо от того, когда вставал, профессор Чеморгин говорить связно мог лишь к шестнадцати часам по токийскому времени. Поэтому, чтобы срочно привести профессора Чеморгина в чувства, Ситников насыпал в стакан чай пуэр ложкой не самых малых размеров с верхом и заварил. Вода мгновенно окрасилась в тёмно-коричневый цвет. От одного глотка рот у Вени онемел, хотя чай был горячим.

Но когда Ситников подал заварку профессору Чеморгину, тот без капли эмоций выпил всё залпом, отвлечённо глядя в никуда. После, увидев перед собой испуганное лицо Вени, слегка поднялся в кресле, продолжая сидеть, и отдал стакан владельцу.

— Найти что-нибудь огнеупорное, снова немедля залей крутым кипятком, поставь на огонь, через несколько минут сними. Особенно высоко ценится третья и четвёртая заварка, выдержит до семи.

— Профессор, ты живой? Или передо мной сидит уже человек без души?

— Структура моей души носит собирательный характер. Частицы её лежат в десятках стран. Я потерял всё, я потерял связь, информацию. Вчера ещё я был в Тулузе, позавчера — в Бостоне. А сегодня вернулся сюда. Обстоятельства вытащили меня из каждой точки, до которой я только мог добраться, и ниспустили до уровня этого города. Считай, что моя душа разлетелась вдребезги.

К той секунде раздался спасительный стук в дверь. Ситников бросился в коридор без лишних слов. После щелчка цепочки в дверях появился аккуратный молодой мужчина атлетической комплекции с чемоданом в руках. Из-под очков с желтоватым отливом смотрели глаза человека, который, пустив навстречу друг другу два металлических шара, мог за считанные секунды сказать, сколько тепла выделится при их столкновении с точностью до четвёртой цифры после запятой. Тимофей Аверин прибыл на место.

Окончивший два курса за один, Тимофей Кириллович Аверин представлял собой особый пример благотворной работы бывшего технического университета. Аверин одинаково хорошо справлялся с любой работой, где приходилось что-либо клеить, сваривать, паять, наслаивать, пилить, резать, строгать и обрабатывать. В недалёком прошлом они с Ситниковым были одноклассниками, пока не разошлись по социально-экономическому и техническому профилю.

— Где наш пациент?

— В чёрном мешке. И давай побыстрее. Если ты не сделаешь пациента по своей части, будем работать с пациентом по части Ренаты.

— Нет, нет… не надо этого. В прошлый раз, когда он лежал в больнице, целая палата шестиклассников пела «Дружба — Freundschaft» на всё отделение две недели. Привет, профессор!

Профессор Чеморгин незаметно кивнул.

Когда из того самого чёрного пакета извлекли содержимое, стало понятно, чего так сильно опасался Ситников. Это был уже не ноутбук, а сложенное пополам нечто с одной оторванной петлёй. Вероятно, всё началось из-за трещины в корпусе: профессор Чеморгин, не увидев её, закрыл компьютер, после чего тому пришёл «окончательный конец». Из-под петли вылезало несколько проводов разного цвета, некоторые из них представляли собой оторванные куски. Итог один: ноутбук всё же открывался без труда, только без угла корпуса.

— Выглядит плохо…

— Выглядит отлично, — заявил внезапно Аверин. — Сейчас мы его ещё включать будем.

— А… он не вспыхнет?

— Да нет, не должен, — ответил Тёма, осматривая оголённые провода.

Аппаратура включилась без проблем. Не работали акустическая система и сетевые приводы. Но профессор Чеморгин словно того не замечал. Ему было достаточно видеть перед собой горящий экран. Он уже вовсю беседовал с Ситниковым и, казалось, начинал оживать. Вся переводимая литература и словари находились у профессора Чеморгина дома в бумажном виде именно для таких случаев.

Одному Аверину во всём этом что-то не нравилось, и не нравилось не беспричинно. Пытаясь узнать, какая часть компьютера уцелела после поломки, он поднял всё.

— Хотите вы того или нет, но нам придётся выбираться на улицу. У меня нет эпоксидной смолы, чтобы заделать трещину. Пойдём к моим друзьям на третий этаж «Ярославского». Попробуем выиграть время так, чтобы сразу после школы профессор смог получить ноутбук обратно.

Таким образом, навстречу торговой галерее выдвинулась троица спящих авантюристов. На улице некстати выпал первый снег, закрыв белым крышу того самого «Ярославского» — самого большого торгового дома улицы. О коридорах «Ярославского» и множестве магазинов внутри Ситников знал и так, но вот факт наличия в здании аж целого третьего этажа успешно обходил его все годы жизни.

Третий этаж, как бы это удивительно ни звучало, существовал на самом деле. Покупателей от него отгоняли лишь звук непрекращающихся строительных работ и железная дверь, которую никто не решался открыть. Всю дорогу Ситников уверял Аверина в своей правоте, но, когда лестница в одночасье изменила ему, неожиданно повернувшись на полпути, Тёму пришлось послушать.

За дверью встретился небольшой порожек и ещё один огромный коридор. Смотря на совершенно новое для себя место, Ситников начал было догадываться, каким образом к сэру Льюису Кэрроллу пришла идея написать начало «Алисы в Стране чудес». Видимо, в тот момент у него тоже что-то сломалось.

Искать не пришлось: прямо здесь располагался вход в сервисный центр. Первым из всей троицы в мастерскую зашёл Аверин. Обнаруженное место представляло собой приличный магазин. Теперь стало ясно: никаких строительных работ на третьем этаже не шло. Шли работы ремонтные.

Из-под стола показалась фигура одутловатого человека в рабочем фартуке. Одна его реакция годилась для того, чтобы написать целую картину.

— Тимофей Кириллович, родной вы наш!

— И вам долгих лет жизни, Рустам Фёдорович. Рад, что наши совместные работы по проектированию дали рациональное зерно.

— Будет вам, будет! Ведь если бы не ваша воля, ходить бы сейчас моей дочери в этот отвратительный юридический колледж. Юристов у нас теперь развелось больше, чем собак в приютах! Благодаря вам учится по технической специальности.

Позади всю эту беседу слушал Вениамин Николаевич Ситников, студент четвёртого курса юридической академии Северо-Западного филиала МГЮА. Знаний у него в голове хранилось столько, что за две недели он смог бы закрыть целый этаж и сделать так, чтобы железная дверь на входе, как и в годы его прежней юности, более не открывалась. Но профессор Чеморгин всем своим видом решительно выступал против этого.

— Так что же у нас?

— Поломка ноутбука. Петля и трещина в корпусе, — выложил Аверин пакет на стол. — Сколько всего?

— Четыре тысячи пятьсот рублей… Но для вас цена особая. У нас минимум двести пятьдесят по базе. Договором, правда, всё равно придётся оформлять.

— Оформляйте. Человеку работать нужно, он востоковед.

Мы называем его Тёмой Авериным, но в университете у этого живого воплощения всей эстетики красноречия было и второе имя. «Скидочная карта». А почему — размышления излишни. Так, после тщательной вычитки Ситникова договор оказался подписан. Ноутбук обещали починить через несколько часов. Профессор Чеморгин с сопровождающими собирался уже покинуть магазин, но внезапно его окликнули.