Секретарь на сене, или Как я полюбила козла

Я вымыла помидоры, огурцы, зелень. Нарезала крупно, как он любил (я уже заметила), положила в миску, посолила, заправила сметаной. Картошка зашипела на сковороде, я накрыла на стол – тарелки, вилки, хлеб, масло.

В этот момент за окном показалась Лида. Она шла со стороны деревни, с корзинкой в руке.

- Катрина, привет! – крикнула она. – Ты занята?

- Да нет, заходи! – я вышла на крыльцо.

Лида подошла ближе, застенчиво улыбнулась.

- Я хотела спросить… Завтра утром мы с девчонками идем в лес за земляникой. Ягоды, говорят, нынче много. Ты с нами? Будет весело.

- Земляника? В лесу? – я представила себя, ползающую по кустам. – А в лесу не страшно?

- Страшно, но вкусно, - засмеялась Лида. - Мы с восьми утра, у церкви. Приходи, если хочешь. Бабки тоже пойдут, но ты не бойся, они только на вид строгие.

- Я уже привыкла к строгим, - вздохнула я. – Ладно, приду. Спасибо, что позвала.

Лида ушла, махнув на прощанье. Я вернулась в дом.

- Кто это был? – спросил Александр, выкладывая картошку на блюдо.

- Лида. Зовет завтра за земляникой. В лес. С утра.

Он поднял бровь.

- Ты пойдешь?

- А почему нет? – я села за стол. – Мне тут месяц торчать, надо пользоваться моментом. В Москве земляника стоит как крыло самолета.

- Не крыло, - улыбнулся он. – Ну, иди. Все равно я завтра уезжаю.

Я замерла с ложкой в руке.

- Уезжаешь? Куда?

- В город. На УАЗике. Дела. Вернусь к вечеру, - он наложил себе картошки. – Ты без меня справишься?

- Я всегда без тебя справляюсь, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – И вообще, я буду в лесу. С ягодами. Что может случиться?

- Не заблудись.

- Не заблужусь.

Мы поужинали. Картошка была хрустящей, салат – свежим, хлеб – мягким. Я ела и думала: он уезжает. Хорошо. Отдохну от его команд. Но почему-то внутри было пусто. Как будто отменили важную встречу.

- Я посуду помою, - сказала я, вставая.

- Оставь, - он убрал тарелки. – Ты сегодня стирала, падала, поливала. Иди отдыхай.

Я вышла на крыльцо. Села на ступеньку, обхватила колени руками. Закат уже догорал, небо было оранжевым, розовым, фиолетовым. Звезды начали проступать, одна за другой. Где-то ухал филин. Лаяла собака. Вдали мычала корова – прощалась с днем.

Было тихо. Не городская тишина, с гулом машин и криками соседей, а настоящая, глубокая, как колодец. Я слышала, как дышит земля. Как шелестит листва на яблоне. Как потрескивает засыпающая печка.

Потом солнце село. Небо стало темно-синим, почти черным, по краям – багровым. Звезды уже зажглись, яркие, как будто их специально начистили. Я сидела на ступеньке и слушала. Сверчки стрекотали. В далеком болоте квакали лягушки – так дружно, будто у них репетиция хора. Пахло ночной свежестью, скошенной травой и чуть-чуть дымком – видимо, соседи жгли костер.

Я сидела и думала: «А ведь хорошо. Тишина, звезды, даже сверчки не бесят. И он внутри, в доме, газету читает. И мы не ругаемся. Хотя нет, ругаемся. Но это тоже как-то… по-домашнему».

Потом встала, потянулась – хрустнула спиной, - и пошла в дом. Проходя мимо его двери, прислушалась. Тишина. Спит. Или притворяется.

Легла на диван, укрылась пледом (который успел высохнуть), и закрыла глаза. Перевернулась на бок, подоткнула плед и заснула под сверчковый оркестр.

Глава 19

Утром я проснулась с мыслью: «Сегодня я буду есть землянику. Свежую, лесную, сладкую. И никто мне не помешает». Ни Александр ((он уже уехал в город, и УАЗика под окном не было), ни петух (который, видимо, взял выходной), ни моя собственная неуклюжесть. Я была полна оптимизма.

Оделась по-походному: легкое ситцевое платье, белый платочек от солнца, кеды и взяла маленькое эмалированное ведерко, которое нашла в сарае. Ведерко было голубое, с отколотой эмалью, но очень симпатичное. Я чувствовала себя героиней фильма про деревенскую идиллию.

В восемь утра я уже была у церкви. Золотые купола блестели на солнце, и я в который раз подумала: «Как странно – церковь в такой глуши, но какая красивая». Под березами уже толпился народ. Бабушки – с корзинками и бидончиками, Лида – с большим пластиковым ведром, еще несколько женщин – тетя Маша с фермы и еще одна молодая девушка, Катя, которая работала в сельской библиотеке.

- О, Катрина пришла! – обрадовалась Лида. – А мы тебя ждали. Пойдем, тут недалеко, километра два.

- Два километра – это недалеко? – спросила я с сомнением.

- Для земляники – да, - сказала бабка Нюра, та самая, строгая, которая командовала на сенокосе. – Ты, городская, не жалуйся. Наши девки и по пять километров ходят.

- Я не жалуюсь, я уточняю, - ответила я и пошла вперед, чтобы не показывать слабину.

Тропинка вела за деревню, вверх по пригорку, потом вниз, к речке, потом снова вверх, в лес. Березы и сосны стояли по сторонам, трава была по пояс, и вся она цвела. Я шла и вдыхала. Запахи – не передать. Пахло мятой, медуницей, разогретой хвоей и чем-то еще сладким, неуловимым.

- Чем это пахнет? – спросила я Лиду, идущую рядом.

- Земляникой, - ответила та. – Она еще до того, как ее найдешь, воздух пропитывает.

Солнце поднималось выше, но лесная тень спасала. Ветер шевелил листья, и они шептались, как заговорщики. Где-то стучал дятел. Птицы пели на все голоса – от тоненьких писклявых до раскатистых соловьиных трелей. Я чувствовала себя частью этого мира. Не наблюдателем, а частью. И мне это нравилось. Через полчаса мы вышли на поляну. Поляна была огромной, солнечной, вся в белых и желтых цветах. А земляника… земляники было море. Ягоды краснели в траве, как маленькие фонарики, прятались под листьями, выглядывали на пригорках.

- Вот она, родимая, - сказала бабка Нюра и опустилась на корточки. – Ну, девки, начали.

Я тоже присела. Первая ягодка – маленькая, темно-красная, пахнущая так, что у меня закружилась голова. Я отправила ее в рот. Сладкая, с кислинкой, тающая – в Москве такую не купить за все деньги.

- Боже мой, - сказала я с набитым ртом.

Мы собирали молча, сосредоточенно. Пальцы быстро находили ягоды, клали их в ведра и корзинки. Я старалась не давить, не смешивать с листьями. Через час у меня было уже на донышке. Через два – почти половина ведра.

Бабушки разговорились. Сначала о погоде, потом о коровах, потом, незаметно, о войне.

- Я тогда маленькая была, - начала бабка Нюра, не поднимая головы. – Год сорок первый. Немцы пришли – нам лет семь было. Отец ушел на фронт, мать с нами осталась. Мы в лесу прятались, землянику вот так же собирали, но не есть – на продажу. На хлеб меняли. Один сухарь на ведро.

- А мы в эвакуации были, - подхватила Васильевна. – В Сибири. Там земляника не такая сладкая, как здесь, зато крупная. Я мать вспоминала, как она варила варенье и прятала под кровать, потому что мы, дети, все съедали тайком.

Я слушала и забыла про ягоды. Руки двигались сами, а мысли были там – в сорок первом, в сорок пятом. Какими они были маленькими, голодными, но живучими. А теперь сидят на поляне, собирают землянику, смеются.

- А вы не боялись? – спросила я тихо.

- Войны? – бабка Нюра подняла голову. – Боялись. А кто не боится? Но надо было жить. Вот мы и жили. И землянику собирали. И замуж выходили. И детей рожали. И теперь внуков нянчим.

- И правнуков, - добавила Васильевна. – У меня их четверо.

Я смотрела на их морщинистые лица, на быстрые, умелые пальцы, и думала: «А я бы смогла так? Выжить, не сломаться, сохранить доброту?». Наверное, да. Наверное, это у меня в крови – от них, от тех, кто собирал землянику под бомбежками.

- Не кисни, городская, - сказала бабка Нюра, заметив мои глаза. – Война кончилась. Теперь мир. Давай ягоды собирай, а то опоздаем.

К обеду мое ведро было полное. Ягоды лежали ровным слоем, красные, пахнущие летом. Я с гордостью показала Лиде.

- Ого! – сказала та. – А ты быстрее, чем я думала.

- Стараюсь, - скромно ответила я.

Мы расселись на траву, достали хлеб, кто-то – молоко в бутылке, кто-то – вареные яйца. Бабка Нюра посмотрела на мое ведро и сказала:

- Еще землянику с молоком. Самое полезное. И вкусное.

- А где взять молоко? – спросила я.

Васильевна протянула мне бутылку. Я налила в кружку, бросила горсть ягод. Я попробовала – и чуть не застонала от удовольствия.

- Это рай, - сказала я.

- Рай – это когда ведро полное и молоко свежее, - кивнула бабка Нюра. – А так – просто земляника.

После обеда мы собрались назад. Ведерко у меня было тяжелым, но я несла его с гордостью. На прощание бабушки подарили мне пучок травы – мяты и зверобоя – «чтобы чай пить и не болеть».

Я уже почти вышла из леса, как увидела полянку с цветами. Ромашки, колокольчики, васильки. Красота.

- Я сейчас, - сказала я Лиде. – Нарву букет, и пойдем.

- Не задерживайся, - сказала Лида и пошла вперед.

Я наклонилась, чтобы сорвать особенно красивый колокольчик. И тут – БАМ! Что-то врезалось мне в щеку. Яркая вспышка, острая боль, и сразу – жжение. Я заорала.

- А-а-а!

Пчела. Пчела сидела на моем цветке, я ее не заметила, и она, видимо, решила защищать свою собственность. Теперь она улетела, а я осталась с жалом в щеке.

Я вытащила жало (вспомнив, что надо не давить, а выскребать – спасибо интернету), но было поздно. Щека начала опухать. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, потом так, что я почувствовала, как кожа натягивается.

- Лида! – закричала я. – Лида!

Она прибежала, посмотрела на меня и охнула.

- Ой, Катрина… у тебя лицо…

- Что с лицом? – я потрогала щеку. Она была горячей и огромной. Я чувствовала её кончиками пальцев – она выпирала, как половина теннисного мяча.

- Пошли быстрее домой, - Лида взяла меня за руку. – И не трогай.

Мы шли по тропинке. Я чувствовала, как распухает не только щека, но и веко, и губа. Я стала похожа на человека, который три дня пил самогон и спал лицом в крапиву.

- Я страшная? – спросила я.

- Ты красивая, - неубедительно сказала Лида. – Но давай, молчи, а то язык распухнет.

Остаток пути я молчала. Бабушки, которые шли впереди, оглядывались, качали головами и давали советы:

- Петрушкой приложи.

- Содой.

- Холодный компресс.

- Бегу к Сашке, он знает.

- Его нет, он уехал, - сказала я искаженным голосом.

- Тогда к нам, - сказала бабка Нюра. – У меня настойка есть.

- Спиртовая? – спросила я.

- А какая ж еще?

Я отказалась. Лида довела меня до дома, усадила на крыльцо, принесла холодной воды из колодца и тряпку.

- Приложи, - сказала она. – И сиди. Он скоро придет. – Лида посмотрела на небо. – Я побегу, а ты не паникуй. Все пройдет.

Я сидела на крыльце, прижимая к лицу мокрую тряпку, и чувствовала, как опухоль растет. Теперь у меня закрылся один глаз. Я щупала лицо – оно было твердым, как переспелая груша. В зеркало я не смотрела. Боялась.

- Ну, здравствуй, Катрина, - сказала я себе. – Ты хотела деревенской идиллии? Получи. Укус пчелы, опухшее лицо и ведро земляники. Прекрасное завершение дня.

Солнце уже садилось, когда я услышала знакомый гул. УАЗик подъехал к крыльцу, заглох. Дверца открылась. Вышел Александр. Посмотрел на меня. Я сидела обложенная тряпками, с лицом размером с арбуз, с одним открытым глазом, в платочке, который съехал набекрень.

Он молчал. Я ждала, что он засмеется. Он должен был засмеяться. Обязан. Потому что я выглядела как чучело, как хомяк с перепугу, как персонаж из комедии.

Но он не засмеялся.

- Пчела? – спросил он.

- Пчела, - прошептала я. – Или оса. Я не разобрала. Быстро очень было.

Он подошел, осторожно отвел мокрую тряпку, осмотрел мое лицо. Провел пальцем по опухшей щеке – не больно, даже приятно, потому что пальцы были холодные.

- Сильная реакция, - сказал он. – Ты раньше на укусы так реагировала?

- Не знаю. Меня пчелы не кусали. Я же в Москве живу.

- В Москве тоже пчелы есть.

- Но они воспитанные, - сказала я. – А эта – дикая деревенская.

Он ушел в дом, через минуту вернулся с аптечкой и пакетом замороженных овощей. Горошек, кажется.

- Держи, - он приложил пакет к моей щеке. Горошек был холодным, и боль начала отступать. – Так держи, не убирай.

Он достал из аптечки какое-то зеленое стекло, протер спиртом, смазал мне щеку. Пахло ментолом и чем-то еще, горьким.

- Что это? – спросила я.

- Ты заботишься обо мне? – удивилась я.

- Нет, - он убрал аптечку. – Мне просто не нужен труп на крыльце. Хлопотно хоронить.

- Ты мог бы просто сказать «да».

- А ты могла бы не лезть к цветам с закрытыми глазами.

- Я не закрытыми… - начала я, но он перебил.

- Сиди смирно. Через час опухоль начнет спадать. К утру будешь похожа на человека. Ну, почти.

Он сидел рядом, на крыльце. Пакет с горошком я держала сама. Мы молчали. Солнце село, звезды зажглись. Сверчки стрекотали как обычно.

- Александр? – сказала я.

- М-м?

- Почему ты не смеешься?

Он повернулся ко мне. В темноте его глаз было не видно, но я чувствовала, что он серьезен.

- Потому что тебе больно. Смеяться над чужой болью – это не смешно, а глупо.

- А над моими трусами, которые улетел, - это было смешно?

- Нашла что сравнить. Трусам было не больно, и тебе тоже.

- Ну, не знаю, - я попыталась улыбнуться, но губа не слушалась. – Ты заставлял меня грядки копать, красить забор, в сено падать. Это было больно.

- Это было полезно. Не спорь. Выпей таблетку, - он протянул мне маленькую белую таблетку и кружку с водой. – От аллергии.

Я выпила. Съела. Потом достала из ведра горсть земляники и сунула в рот.

- Будешь? – предложила ему с набитым ртом.

- Давай.

Я протянула горсть. Он взял, положил в рот.

- Вкусная, - сказал он.

Мы сидели рядом, ели землянику. Звезды падали. Сверчки стрекотали.

- Пора спать, - сказал он, поднимаясь, и протянул мне руку.

Я взяла его руку и тоже поднялась.

- Угу, - устало вздыхаю.

Завтра новый день. Завтра новые приключения. Черт возьми.

Глава 20

Я проснулась от того, что мой левый глаз отказался открываться. Сначала я подумала, что просто слипается – ну бывает, после сна. Потерла рукой. Не помогло. Потрогала веко – оно было твердым, горячим и выпуклым, как маленькая подушка.

- Нет, - прошептала я и села на диване.

В зеркале отразилось нечто. Не я. Кто-то другой. У этого кого-то была перекошенная физиономия, левая щека размером с кулак, правый глаз щурился от ужаса, а левый заплыл так, что я видела только узкую щелочку.

- Мамочка, - сказала я. – Я похожа на хомяка, которого перекормили.

Вся надежда была на Александра. Он же обещал, что к утру спадет. Ну «к утру» - это сейчас. А оно не спало. Оно торжествовало. Моя щека жила своей жизнью и, кажется, собиралась завоевать мир.

Я вышла в зал. Александр уже сидел за столом, посмотрел на меня, и – о чудо! – снова не засмеялся. Но я видела, как дернулся уголок его губ.

- Не смей, - предупредила я, прикрывая щеку рукой. – Даже не думай.

- Я ничего, - сказал он слишком спокойно. – Ты выглядишь… симпатично.

- Симпатично?! У меня лицо как у боксера после нокаута!

- Ну, боксеры обычно красивее, - он отхлебнул чай. – Но ты держись.

Я села за стол, налила себе чаю, попыталась взять печенье – левый глаз не видел край тарелки, и печенье упало на пол.

- Черт! – я полезла под стол.

- Не нервничай, - сказал он. – Отек спадает не сразу. К вечеру будет лучше.

- К вечеру?! А что мне делать до вечера? Сидеть в темной комнате и пугать местных кошек?

- Можешь убираться. Или приготовить обед. Мне хочется борща.

- Я не умею готовить борщ!

- А я тебя научу, - он встал, убрал кружку. – Н