Секретарь на сене, или Как я полюбила козла

- Ты уже пересолила.

Я попробовала. Действительно пересолила.

- Добавь воды, - вздохнула Нюра.

Мужики косили уже три часа. Солнце поднялось высоко, припекало нещадно. Лида была сосредоточена, бабка Нюра зорко следила за мной. Я чувствовала себя нашкодившей школьницей.

- Катрина, режь хлеб! – командовала Нюра. – Лида, накрывай на стол! Живее!

Мы накрыли складной стол прямо на траве. Тарелки, ложки, хлеб. Я уже нюхала суп – он получился наваристым, картофельным, с запахом дыма.

- Объедение! – сказала Лида.

- Угу, - промычала я.

Ближе к обеду косьба закончилась. Мужики подошли к лагерю – уставшие, потные, счастливые. Александр шел первым. У него на руке была коса, лицо красное, волосы мокрые.

- Как успехи, повариха? – спросил он, садясь на траву.

- Суп готов, - сказала я. – Не отравитесь.

- Проверим, - он взял ложку и хлеб.

Я налила ему полную миску. Он попробовал.

- Пересолено, - сказал он. – Но съедобно.

- Я знаю, - буркнула я. – Бабка Нюра уже сказала.

Мужики расселись на траве вокруг стола. Ели молча, с аппетитом. Кто-то хвалил суп, кто-то просил добавки. Я наливала, чувствуя себя хозяйкой огромной семьи.

- Садись, ешь, - сказала Лида, подвигая мне миску. – Ты тоже работала.

Я села. Суп был вкусным. Даже пересоленным – но почему-то вкусным. Наверное, потому что я его готовила. На костре. В поле. Для девяти мужиков.

После обеда начался второй акт. Косьба продолжилась, а мы, женщины, мыли посуду. В ведре. Без моющих средств. С золой. Я терла тарелки травой, как учила бабка Нюра, и думала: «Что я здесь делаю? Кто я? Зачем я согласилась на этот месяц?»

- Привыкаешь? – спросила Лида, вытирая ложки.

- Нет, - честно ответила я. – Но, кажется, начинаю понимать.

- Понимать – это первый шаг, - улыбнулась она. – А потом – любовь.

- Ты про мужа? – спросила я.

- И про мужа, и про деревню, и про все, - она посмотрела в сторону поля, где косил Серега. – Здесь все честно. Без обмана. Город – он хороший, но там все понарошку.

Я задумалась. Может, она была права.

Ближе к вечеру я уже валилась с ног. Солнце пекло, мужики косили последний участок, а я сидела на траве, прислонившись к колесу УАЗику, и смотрела, как они идут. Ряд за рядом. Александр снова был впереди, коса свистела. Я следила за его движениями, за тем, как он разворачивается, как вытирает пот со лба. И почему-то думала: «Красивый. Зараза».

Когда косьба закончилась, было уже шесть вечера. Трава была уложена в валки. Сено будет сушиться несколько дней, потом его перевернут, потом соберут в стога.

- Все, - сказал Александр, подходя ко мне. – Домой? Ты как?

- Умираю, - ответила я. – Медленно и мучительно.

- Вставай, - он улыбнулся и протянул мне руку.

Я взяла его за руку, он поднял меня, и я чуть не упала – затекла спина.

- Я не чувствую ног, - сказала я.

- Садись в машину.

Он забрался в УАЗик.

Дорога обратно была долгой. Я сидела, закрыв глаза, и чувствовала каждую кочку. Платье прилипло к телу, платок съехал набок.

- Ты сегодня справилась, - сказал Александр неожиданно.

Я открыла один глаз.

- Это комплимент?

- Это констатация факта, - ответил он. – Но если хочешь, считай комплиментом.

- Хочу, - сказала я. – Засчитано.

Он усмехнулся. Я закрыла глаз и задремала под стук колес.

Дома меня ждала баня. Горячая, как обычно. Я намылилась три раза, смывая с себя запах дыма, пота и травы. Вышла – рухнула на диван.

- Я не встану завтра, - сказала я пустоте.

- Встанешь, - ответил Александр из своей комнаты. – Завтра – стоговать.

- Что?!

- Стоговать. Сено в стога собирать. Ты будешь подавать, я - принимать.

- А можно мне сразу прямо здесь и сейчас умереть, а не дожидаться завтрашнего дня?

Тишина. А потом – его сдавленный голос:

- Спокойной ночи, Катрина.

- Спокойной ночи, - прошептала я.

И заснула с улыбкой.

Глава 17

Ночью я проснулась от того, что кто-то поджег мою кожу. Сначала я подумала, что это ад, куда я непременно должна попасть. Потом – что я умерла и попала в чистилище, где вместо чертей – воспоминания о вчерашнем солнце. А потом я поняла: это ожоги.

Мои плечи горели. Шея – огнем. Спина – как будто ее натерли наждаком и посыпали солью. Даже руки, которые я считала привыкшими ко всему, выли от боли. Я лежала на диване и не могла пошевелиться, потому что каждый миллиметр тела, соприкасавшийся с пледом, вопил: «Ты дура! Зачем ты вылезла на солнце в платье с открытыми плечами?!»

- А-а-а, - простонала я тихонько, чтобы не разбудить его – причину всех моих бед и несчастий.

Но тихонечко не получилось. Потому что через минуту дверь в его комнату открылась.

- Ты чего? – спросил Александр сонным, недовольным голосом.

Он стоял в дверях, в одних штанах, растрепанный, и щурился на меня, как филин, которого разбудили среди ночи.

- Ничего, - прошептала я, скручиваясь калачиком. – Иди спать.

- Ты ворочаешься как медведь в берлоге. Я через стенку слышу. Что болит?

- Ничего не болит. Все отлично.

- Катрина.

- Что?

- Ты врешь хуже, чем когда пыталась давить на жалость в первый день. Говори.

Я вздохнула. Потому что врать ему было бесполезно. Он видел меня насквозь. Даже в темноте.

- Кожа болит, - сказала я. – Шея, спина, плечи. Как будто меня ободрали и зажарили на медленном огне.

Александр подошел ближе, наклонился и провел рукой по моему плечу. Я взвизгнула – от неожиданности и от боли.

- Не трогай!

- Не кричи, - он включил маленький фонарик, посветил мне в спину и присвистнул. - Ты обгорела. Сильно.

- Я знаю, что сильно, - зашипела я. – Мне больно!

- А кто надевал платье с открытыми плечами на сенокос? – спросил он с ледяным спокойствием.

- А кто не предупредил, что солнце в Задрищенке злее, чем в Сахаре? – парировала я.

- Я предупреждал. Я сказал: «Будет жарко, возьми платок».

- Ты не сказал про крем от загара!

- А ты не спросила.

Я зарычала от бессилия. Он был прав. Опять прав. Ненавижу.

- Лежи, - сказал он и ушел на кухню.

Через минуту он вернулся с миской и ложкой.

- Что это? – спросила я, косясь на белую массу.

- Сметана. Домашняя. Жирная. Лучшее средство от ожогов.

- Сметана?! Ты меня собрался намазывать сметаной? Я не блин тебе!

- Будешь блин, если не прекратишь спорить, - он сел на край дивана, зачерпнул сметану пальцами и, не спрашивая разрешения, начал намазывать мне плечо.

Я вздрогнула. Сметана была холодной, и сначала это показалось пыткой, а потом – благословением. Холод снимал жар, успокаивал кожу, и я невольно выдохнула.

- Еще, - сказала я.

- Молчи, - он мазал дальше. Шею, плечи, лопатки. Я лежала на животе, вцепившись в подушку, и чувствовала его пальцы на своей спине. Аккуратно, нежно, совсем не так, как он вел себя днем. Он был врачом, спасателем, и в его прикосновениях не было ничего, кроме заботы. Ну, почти ничего.

- Шея вся красная, - бормотал он. – Дура. Ну какая же дура.

- Прекрати меня обзывать, - пробурчала я в подушку. – Я и так страдаю.

- Заслужила.

Он намазал мне спину целиком, потом руки до локтей. Сметана впитывалась, и боль уходила. Я чувствовала, как мои мышцы расслабляются, как веки тяжелеют.

- Спи, - сказал он, убираю миску.

- А ты?

- А я пойду отмывать руки. Ты вся в сметане, как новогодний торт.

Я хотела огрызнуться, но не успела – сон свалился на меня, как мешок с картошкой.

***

Утром меня разбудил петух. И солнечный свет, который теперь казался мне личным врагом. Я открыла глаза – кожа стянулась, но не болела. Только розовела и слегка чесалась.

- Завтрак на плите. Одевайся лучше, можешь взять мою рубашку. Выходим через полчаса. Поле. Сено. Твоя работа – грабли. – Тут же прозвучала команда. Он вышел.

- Грабли, - простонала я. – Моя жизнь – сплошные грабли.

Я натянула джинсовые шорты (в них хотя бы не жарко), кеды, а сверху… задумалась. Моя кожа все еще была чувствительной, и надевать открытую футболку значило снова обгореть.

И тут я увидела на стуле рубашку. Мужскую, клетчатую, с длинными рукавами. Его рубашку. Я понюхала – пахло деревом и почему-то мятой. Надела – она была огромной, болталась как балахон, но полностью закрывала плечи и руки.

«Спасибо», - мысленно сказала я, хотя он все равно не услышал.

Мы выехали на УАЗике в поле. На заднем сиденье лежали грабли, вилы, какие-то веревки. На прицепе – еще грабли.

- Ты уверена, что поедешь? – спросил Александр, косясь на меня. – Могла бы остаться. Отдохнуть. Ты же обгорела.

- Я не слабачка, - сказала я. – И вообще, контракт на кону.

- Упрямая дура, - сказал он, но в голосе была улыбка.

В поле уже собрались все: мужики с вилами, бабка Нюра с граблями, Лида с огромной шляпой от солнца, дети, которые прибежали просто посмотреть. Сено лежало в валках – длинных рядах подсыхающей травы. Теперь его надо было переворачивать, ворошить, а потом собирать в копны.

- Катрина, возьмешь грабли! – скомандовал дядя Коля, протягивая мне деревянные грабли с длинными зубьями. – Будешь сгребать сено в кучи. Смотри, как я делаю.

Он показал: загребаешь, поднимаешь, переворачиваешь. Просто. Я повторила.

Первая минута: грабли застряли в земле. Я дернула – они не вылезали. Дернула сильнее – вылетели и чуть не приложили меня по лбу.

- Осторожнее! – крикнул Александр откуда-то издалека. Он работал вилами, перекидывая огромные охапки сена.

- Я осторожная! – крикнула я в ответ и тут же наступила на грабли другой ногой.

Зубья впились в траву, и я чуть не упала лицом в сено.

- Осторожная, как слон в посудной лавке, - сказал подошедший дед Степан. – Давай, милая, я покажу.

Он поправил мои руки, показал наклон, и дело пошло. Сено поддавалось, я сгребала его в небольшие кучки, потом приходил кто-то из мужиков и вилами перекидывал их в общую копну.

Работа была однообразной. Солнце уже припекало, но рубашка спасала. Я чувствовала себя завернутой в чужую жизнь. Пахло травой, потом, счастьем. Да, счастьем. Потому что я, Катрина Ковальчук, переговорщица из Москвы, сейчас работала граблями в поле. И мне это нравилось.

Но нравилось не все. Потому что Александр, зараза, не упускал случая подколоть.

- Катрина, у тебя куча кривая! – крикнул он, проходя мимо.

- У тебя самого куча кривая! – ответила я.

- Моя куча идеальная. Я профессионал.

- Ты профессионал по выведению меня из себя!

Лида, работавшая рядом, хихикнула.

- Вы как кошка с собакой, - сказала она.

Я покраснела. И не только от солнца.

К обеду мы сделали огромную копну. Сено возвышалось как гора, и мужики забирались наверх – утрамбовывать ногами. Дед Степан, которому было за семьдесят, запрыгнул на стог как молодой. Александр прыгнул за ним. Я смотрела снизу и думала: «Они сумасшедшие».

- Катрина, давай к нам! – крикнул Александр сверху.

- Я не полезу!

- Боишься?

- Я не боюсь!

- Давай!

Я полезла. Вверх по сену – скользко, неудобно. Моя нога провалилась, я ухватилась за солому, подтянулась. Александр протянул руку, я взялась, и он одним рывком втащил меня наверх.

Мы стояли на вершине стога. Ветер дул в лицо, сено кололось. Я посмотрела вниз – люди казались маленькими, поле – бескрайним.

- Красиво, - сказала я.

- Да, - сказал он и посмотрел на меня так, что у меня екнуло в груди.

- Не смотри на меня так, - сказала я.

- Как?

- Как будто…

Я не успела ответить. Потому что деде Степан, который стоял рядом, потерял равновесие, задел меня, и я полетела. Вниз, в сено, кубарем, с криком «а-а-а!».

- Опять! – заорал Александр и прыгнул за мной.

Мы приземлились в кучу сена внизу – я на спине, он на мне. Надо мной было его лицо, его глаза, его дыхание. Сердце колотилось как бешеное.

- Ты жива? – спросил он.

- Не знаю, - ответила я. – Проверь.

Он не проверил. Он откатился в сторону и встал. Я осталась лежать с сеном в волосах, с его рубашкой, задранной до пояса.

- Ну вы даете! – засмеялся дядя Коля. – Прям как в кине!

- Молодежь, одно слово! – сказала бабка Нюра.

Я вскочила, отряхнулась. Лицо горело. И дело было не в солнце.

До вечера я работала как проклятая. Граблями, вилами, даже пыталась таскать сено за мужиками. Мои руки покрылись царапинами, в кеды набилась трава, в шортах застряли колючки. Но я не сдавалась.

Перед закатом стог был готов. Огромный, красивый, как маленький дом из сена. Все стояли вокруг, усталые, потные, счастливые.

Я повалилась на сено, раскинув руки. Рубашка задралась, шорты сбились, сено лезло за пазуху.

- Я умираю. Прямо здесь. На этом стогу.

- Поехали. Потом умрешь. – Сказал Александр и направился к машине.

Мы поехали домой. Сзади грохотали вилы и грабли, впереди садилось солнце, а я сидела, закрыв глаза, и чувствовала, как каждый мускул моего тела прощается со мной.

- Завтра будет больно, - сказала я.

- Завтра будет еще больнее, - пообещал он. – Но ты справишься.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что ты упрямая дура.

- Это не комплимент.

- А я и не делал комплиментов.

Я улыбнулась. Потому что в его голосе я услышала то, что он не сказал: «Ты справишься. Я в тебя верю. Ты сильная». Или мне показалось.

Глава 18

Утро началось с того, что я проснулась и поняла: воняю. Нет, серьезно. Я понюхала себя – пахло сеном, потом, вчерашней сметаной и чем-то еще, что я идентифицировала как «после трех дней ада». Мои шорты были в зеленых пятнах, футболка причала о помощи в прямом смысле, а любимая рубашка Александра, в которой я ходила вчера, выглядела как тряпка, которую жевала корова и выплюнула.

- Так, - сказала я себе. – Сегодня стирка. Или я умру в этой грязи.

Александр уже сидел за столом и пил чай. На мне были пижамные шорты с ананасами и майка, волосы собраны в пучок.

- Ты сегодня какая-то решительная, - заметил он, оглядывая меня.

- Сегодня я буду стирать, - торжественно объявила я. – Всю одежду. И постельное белье. И твою рубашку. И вообще все, что не приколочено.

Он допил чай, встал и сказал:

- Хорошо. Тогда я затоплю баню. У нас стирка вручную. Ты когда-нибудь стирала в корыте?

- Я стирала в машинке. С кнопкой «деликатная стирка».

- Ну, сегодня у тебя будет кнопка «ручная стирка».

Он ушел топить баню, а я осталась собирать вещи. Гора белья выросла до небес: мои шорты, футболки, платье, которое после сенокоса можно было нести в музей, нижнее белье, простыни, наволочки, плед, в который заворачивалась по ночам, и даже несколько полотенец.

- Ты собралась стирать или переезжать? – спросил Александр, заглянув в комнату.

- И то, и другое, - сказала я, сваливая гору на плечи. По пути потеряла пару носков.

Баня была уже жаркой. В предбаннике стояли два огромных корыта – одно для стирки, другое для полоскания. Рядом – ведро с горячей водой, ведро с холодной из колодца, кусок хозяйственного мыла, стиральная доска (я видела такую только в фильмах про войну) и деревянная колотушка.

- Что это? – спросила я, показывая на колотушку.

- Это чтобы бить белье, - серьезно ответил Александр. – Или себя.

- Остроумно, - сказала я. – Ладно, давай инструктаж.

- Наливаешь горячую воду в первое корыто, добавляешь холодную, трешь мыло на терке (вот она), потом кладешь белье, трешь его руками, мылишь, трешь еще раз, потом полоскаешь во втором корыте, потом отжимаешь, потом вешаешь на веревку. Поняла?

- Поняла, - кивнула я, хотя в голове была каша из мыла, воды и отчаяния.

Он вышел, а я начала. Налила воду – горячую, холодную, смешала. Потерла мыло на терке – мыло крошилось и отказывалось растворяться. Закинула первую партию – свои шорты. Схватила стиральную доску и начала тереть. Раз, два, три – пена пошла, но не такая белая и пушистая, как в рекламе о стиральных порошках, а серая, с частичками сена.

- Не фонтан, - сказала я себе. – Но хоть что-то.

Пока я терла, пот градом катился по лицу. Баня была жаркой, вода горячей, а я чувствовала себя как белье – выжатой и несчастной. После стирки я переложила шорты во второе корыто, налила холодной воды, выполоскала. Вода стала мутной. Пришлось полоскать трижды.

- Мне нужна еще вода! – крикнула я.

Александр принес два ведра. Посмотрел на мои старания, покачал головой:

- Ты трешь слишком сильно. Порвешь.

- Я не порву, - сказала я, и в этот момент шорты издали звук, похожий на треск. На них появилась маленькая дырочка.

- Я же говорил, - он улыбнулся.

Следующими были футболки, потом платье, потом нижнее белье. Вот тут начался цирк.

Мое нижнее белье – маленькое, кружевное, разноцветное – лежало в корыте как стайка экзотических рыбок. Я стирала его бережно. Полоскала, отжимала, складывала в тазик.

- Все, - сказала я, выходя на улицу. – Постирала. Теперь вешать.

Александр уже натянул веревку – длинную, через весь двор, от крыльца до забора. Любопытные куры с интересом наблюдали. Я начала развешивать. Сначала шорты, потом футболки, потом платье (оно повисло как привидение), потом постельное белье – простыни полоскались на ветру как паруса.

- Трусы куда? – спросил Александр, кивая на тазик.

- Трусы я повешу на веревку, как все нормальные люди, - сказала я, беря кружевные розовые трусики.

- Только не к забору, а то дед Степан увидит – инфаркт получит, - усмехнулся он.

- А куда?

- Вон туда, на солнце, - он показал на середину двора.

Я повесила трусики на веревку. Они колыхались на ветру, ярко-розовые, красные, голубые, кружевные, совершенно неприличные для деревенского пейзажа. Рядом с ними повисли мои лифчики – бежевый, черный, с кружевами.

Я повесила последнюю пару трусиков – крошечные, стринги, цвета фуксии. И тут подул ветер. Сильный, порывистый, будто сама природа решила пошутить. Трусики фуксии оторвались от веревки и полетели. Сначала в сторону огорода, потом перелетели через грядки, потом через забор.

- Нет! – заорала я и побежала за ними.

Трусики летели как птица, которую выпустили на свободу. Я бежала по огороду, перепрыгивая через кусты, шлепая босоногая. Трусики приземлились на забор, задержались на секунду, и ветер подхватил их снова – прямо во двор к соседям. К Васильевне и Глафире.

Я влетела в их калитку без стука. Бабушки сидели на лавочке и пили чай. А у ног Васильевны лежали мои трусики. Я хотела провалиться сквозь землю.

- Ой, милая, - сказала Васильевна, поднимая трусики двумя пальцами. – Твои что ль?

- Мои, - прошептала я, забирая их.

- Красивые, - сказала Глафира. – Только маленькие больно. Не жмут?

- В самый раз, - сказала я и выбежала со двора, красная как помидор.

Александр стоял у крыльца и держался за живот. Он смеялся. Он ржал как конь. Открыто, громко, беззастенчиво.

- Ты видел? – закричала я. – Они улетели к бабкам!

- Видел, - вытер слезы он. – Это было самое смешное, что я видел в жизни.

- Ничего смешного! – я швырнула трусики в тазик. – Все, хватит. Дальше я стираю плед.

Плед был огромным, шерстяным, тяжелым. Я замочила его в корыте, намылила, попыталась тереть – ничего не получилось, плед не гнулся.

- Помоги! – попросила я Александра. – Выжать помоги.

Он подошел, засучил рукава. Мы взялись за плед с двух сторон и начали выкручивать. Плед не выкручивался, зато вода лилась ручьями на наши ноги.

- Сильнее! – скомандовал он.

- Я стараюсь! – мои пальцы побелели.

- Не так, - он передвинул руки, я споткнулась о край корыта, потеряла равновесие и… плюхнулась прямо в корыто. В грязную, мыльную воду, вместе с пледом.

Я сидела в корыте, мокрая с головы до ног, с мыльной пеной на лице, и смотрела на него. Он смотрел на меня. Секунда тишины. Потом он засмеялся так, что согнулся пополам.

- Да чтоб тебя! – заорала я, вылезая из корыта.

Вода текла с меня ручьями. Моя пижама прилипла к телу. Ананасы на шортах расплылись в мыльных разводах.

- Я тебя убью!

- Не я же тебя толкал! – он держался за сердце. – Ты сама упала!

- Ты виноват! Ты всегда виноват! – я схватила ведро с ледяной водой, которое стояло рядом для полоскания, и вылила его на Александра. Все. Целиком. С головы до ног.

Он замер. Вода стекала по его волосам, по лицу, по футболке. Он был похож на утопленника. Только глаза горели, как угли.

- Ну все, - сказал он тихо.

- Что «все»? - спросила я, делая шаг назад.

Он схватил второе ведро – такое же полное – и вылил на меня. Ледяная вода обожгла кожу. Я взвизгнула так, что куры разбежались, а соседская собака залаяла.

- Ты… ты… - я задыхалась от холода и возмущения.

- Что я? – он стоял, мокрый, счастливый, с улыбкой победителя.

- Ты козел!

- А ты мокрая курица!

Мы стояли друг напротив друга, оба мокрые, оба злые, оба смеющиеся сквозь злость.

Я хотела ответить, но не нашла слов.

Кое-как мы выжали плед, вдвоем, уже без драк, развесили его на веревку. Он повис как огромный намокший зверь. Я повесила свои трусики (на этот раз прищепками, чтобы не улетели), лифчики и носки.

Двор превратился в филиал химчистки. Все висело: одежда, постельное, плед, полотенца. Прямо как в итальянских двориках.

Мы сели на крыльцо, оба мокрые, уставшие, и пили чай из кружек. Солнце уже грело вовсю, сушило наши волосы.

Мы молчали. Птицы пели. Ветер колыхал развешанное белье. Мои розовые трусики снова дернулись, но прищепки держали крепко.

***

После того как мы развесили белье, вода высохла на нас, а чай был допит, солнце начало клониться к закату. Я сидела на крыльце, смотрела на длинные тени от забора и чувствовала, что день еще не кончился. Есть что-то, что я должна сделать.

- Что там у нас по расписанию? – спросила я Александра, который мыл кружки у рукомойника.

- Огород, - сказал он, вытирая руки. – Поливать. Теплицу. И собрать овощи к ужину. Я пока картошку нажарю.

- Ты умеешь жарить картошку? – мой вопрос больше прозвучал как издевка, нежели просто вопрос.

- Умею, - привычно ответил он.

Я взяла лейку (ту самую, тяжёлую, с которой мучилась в первый день) и пошла в огород. Солнце уже не пекло, а ласково гладило по плечам. Моя обгоревшая кожа под его рубашкой благодарно вздохнула.

Поливать было приятно. Вода из бочки нагрелась за день, стала теплой. Я ходила между грядками, лила под корни помидоров, огурцов, перцев. Кусты благодарно шумели листьями. Я чувствовала себя садовницей из старых фильмов – в огромной клетчатой рубашке, с лейкой, на закате.

- Растете? – спросила я у огурцов.

Огурцы молчали, но висели на плетях зеленые, пупырчатые, явно довольные жизнью.

Потом я пошла в теплицу. Там было душно, пахло помидорами и землей. Я поливала каждый куст, потом нарвала огурчиков – пять штук, помидоров – горсть черри и два крупных, красных как мои щеки после бани, пучок укропа и петрушки.

- Ужин будет с салатом, - сказала я себе довольно.

Когда я вышла из теплицы, услышала из хлева голоса. Дед Степан возился с коровой – подоил, наверное. Я заглянула в щель: он сидел на табурете, доил Буренку в ведро, и что-то мычал себе под нос. Я не стала мешать.

Я понесла овощи в дом. Александр уже жарил картошку на печке – на большой чугунной сковороде, с луком и, кажется, с салом. Запах стоял такой, что у меня потекли слюнки.

- Я принесла салат, - сказала я, выкладывая овощи на стол.

- Молодец, - сказал он, не оборачиваясь. – Мой, режь. Заправь сметаной. В погребе есть.