Секретарь на сене, или Как я полюбила козла

Я посмотрела на черное платье. Потом на пижаму. Потом на дверь, за которой в доме сидел он.

- Нет, - сказала я. – Только не это. Я не буду надевать сейчас пижаму.

И надела черное платье.

Оно было красивым. Длинным, до пола, с разрезом до бедра, с открытой спиной. Шелк струился по телу, как вода. Я посмотрела на маленькое зеркало, висящее в предбаннике, и вздохнула. Волосы после бани влажными волнами падали на плечи, макияж почти смылся, но глаза блестели.

Закуталась в полотенце, добежала до дома, прошмыгнула в зал и села на диван, стараясь не смотреть в сторону стола.

Платье открывало больше, чем хотелось бы. Я чувствовала себя героиней фильма, которая случайно оказалась на свидании с врагом.

- Ты чего в платье? – спросил он из-за печи.

- Так надо, - ответила я.

- Надо – для чего?

- Для морального духа, - отрезала я.

Он вышел из-за печи с тарелками. И остановился.

Посмотрел на меня. С головы до ног. Взгляд задержался на разрезе, потом на открытой спине, потом снова на лице. Я не могла прочитать выражение его глаз – в полумраке они казались черными, глубокими, и в них что-то мелькнуло. Что-то, что заставило мое сердце пропустить удар.

- Ужин готов, - сказал он глухо и поставил тарелки на стол. – Садись.

Я села. Он сел напротив. Ужин был простым – картошка с мясом, запеченная в горшочке, салат из свежих овощей, хлеб. Мы ели молча. Я чувствовала его взгляд на себе, но когда поднимала глаза, он смотрел в тарелку.

- Вкусно, - сказала я, чтобы нарушить тишину.

- Знаю, - ответил он, как обычно.

И вдруг за окном раздался звук. Гул мотора, но не тракторный, а мягкий, дорогой, такой, какой бывает только у очень хороших и очень дорогих машин.

Александр напрягся. Отставил ложку.

- Ты кого-то ждешь? – спросила я.

- Нет, - он встал и подошел к окну. – Но похоже, кто-то ждет меня.

За окном остановилась черная иномарка. Большой внедорожник, тонированный, с блестящими дисками. Такие машины не ездят по деревенским дорогам.

Дверца открылась, и из нее вышла она.

Блондинка. Шикарная. Высокая, стройная, в белом костюме. Волосы струились по плечам, как золото. Лицо – с четкими скулами, пухлыми губами, идеальный макияж. Она посмотрела на дом, поправила клатч и направилась к крыльцу.

- Кто это? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает странное чувство. Не, не ревность. Точно не ревность. Просто… любопытство.

- Ничего страшного, - сказал Александр, но голос его изменился. Стал жестче, официальнее. – Сиди здесь.

Он вышел. Я осталась у окна, спрятавшись за занавеской.

Они встретились на крыльце. Блондинка сказала что-то, улыбнулась – ослепительно, как будто рекламировала зубную пасту. Александр ответил, кивнул. Она положила руку ему на плечо – легко, непринужденно, как человек, который имеет на это право.

У меня внутри что-то царапнуло.

- Не твое дело, - прошептала я. – Он кто угодно, но не твой.

Они говорили минут пять. Блондинка жестикулировала, показывала на машину, на часы. Александр стоял спокойно, но я видела, как напряжена его спина. Потом он кивнул, развернулся и зашел в дом.

- Мне нужно уехать, - сказал он, проходя мимо меня. – Срочно. Дела в городе.

- Дела? – я подняла бровь. – Какие дела?

- Важные, - он уже был в своей комнате. Я слышала, как открывается шкаф, как шелестит ткань.

Через три минуты он вышел.

Я чуть не подавилась воздухом.

На нем был костюм. Настоящий, дорогой, строгий, темно-синий, идеально сидящий по фигуре. Рубашка белая, галстук серебристый, туфли начищенные. Волосы зачесаны назад. Он выглядел… как с обложки мужского журнала. Как модель, которая случайно забрела в деревню.

- Ты… ты другой, - сказала я глупо.

- Я то же, - ответил он, застегивая запонки.

- И кто эта женщина?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

- Моя партнерша. По бизнесу. Все, мне пора. Завтра за хозяйством присмотрит дед Степан. Он придет утром. Не пугайся, он глуховатый и беззубый, но зла не желает.

Он взял ключи, вышел и через минуту уже сидел в машине рядом с блондинкой. Она улыбнулась ему, положила руку на его колено. Он не убрал.

Машина уехала. Я осталась одна.

В доме. В черном вечернем платье. С недоеденным ужином на столе.

- Вот так, - сказала я пустоте. – Я тут в грязи копаюсь, а он с блондинками разъезжает на внедорожниках. Отлично. Просто отлично.

Я села на диван, обхватив колени руками, и уставилась в стену.

- Мне плевать, - сказала я громко. – Совсем плевать.

Петух за окном кукарекнул, как будто сказал: «Врешь».

- Главное – контракт. А контракт будет мой.

Я переоделась в пижаму, забралась под плед и закрыла глаза.

Спать не хотелось. Хотелось кричать.

Или пойти и разломать его драгоценные грядки.

Но я просто лежала и слушала, как ветер воет за окном.

Глава 10

Первый раз за всю эту кошмарную командировку я проснулась без петуха. Без голоса «Подъем». Без чувства, что меня сейчас заставят копать, полоть или красить.

Я открыла глаза – и не поверила своему счастью. За окном уже вовсю светило солнце, часы на печке показывали половину десятого, а в доме было тихо. Так тихо, что я слышала, как дышит половица под диваном.

- Его нет, - прошептала я и села.

Потому подумала и сказала громко, на всякий случай:

- Александр?

Никто не ответил. Даже эхо промолчало.

Я вскочила с дивана и чуть не пустилась в пляс. Свобода! Целый день свободы! Никаких грядок, никаких лопат, никаких его команд и его насмешливых глаз! Я могла делать что хочу!

Но первым делом я заметила, что печь уже натоплена. Видимо, приходил деде Степан, когда я спала.

Я подошла к печке. Там стоял чугунок, в котором вчера была каша. Сегодня он был пуст, зато на полке лежали яйца. Свежие, деревенские, с коричневой скорлупой. Рядом – сало, хлеб, масло.

- Я приготовлю себе завтрак, - решила я. – Сама. Без него. И это будет лучший завтрак в моей жизни.

Я нашла сковородку (чугунная, тяжелая, как моя жизнь в этой деревне), растопила масло, разбила яйца. Три штуки. Желтки растекались неохотно, но я справилась. Правда, одно яйцо упало на пол вместе со скорлупой, и пришлось его вылавливать пальцами.

- Ничего, - сказала я, вытирая руки о полотенце. – Это аромат домашнего уюта.

Глазунья получилась… своеобразной. Желтки затекли, белок подгорел с одного края и остался сырым с другого. Но я все равно съела ее с хлебом и запила травяным чаем. Было вкусно. Потому что свобода – лучшая приправа.

Одевшись (то есть натянув то самое черное платье, потому что другого чистого не осталось), я выглянула в окно. Деревня жила своей жизнью: где-то лаяла собака, где-то кричали дети, из труб вился дымок. Солнце сияло так, будто специально для меня.

- А погодка-то хороша, - сказала я, выходя на крыльцо. – Может, прогуляюсь?

И тут я посмотрела на себя. Черное вечернее платье, открытая спина, разрез до бедра. Туфли, в которых я вчера, кажется, наступила в коровью лепешку. На голове – распущенные волосы, которые после бани вились кудрями.

Я выглядела как героиня фильма, которая забрела не в тот бар.

- Так, - сказала я. – Нужна нормальная одежда. Джинсы. Футболка. Кроссовки. Где здесь магазин?

В прошлый раз, когда я ехала на автобусе, я видела что-то похожее на магазин в центре деревни. Маленький домик с вывеской «Продукты». Значит, он есть. А там точно должна быть одежда.

Я пошла по главной улице.

Деревня была красивой. Я раньше не замечала, потому что была злая и уставшая. А сегодня – солнечно, тепло, пахнет цветами и свежим хлебом. Дома деревянные, резные, с палисадниками , где цвели пионы и ромашки. Заборы покрашены, калитки скрипят мелодично. Где-то на веревках сушилось белье – простыни, наволочки, все белоснежное, как будто деревня готовилась к приему гостей.

У одного из домов сидела бабушка на лавочке и вязала. Я ее узнала – та самая, из-за забора, которая кричала «обнимаются!». Васильевна, кажется.

- Доброе утро! – сказала я, проходя мимо. Хотя для них, наверное, уже обед.

- ой, дочка, а ты че в таком виде? – бабушка отложила вязание и уставилась на мое платье. – Ты че, на бал собралась? У нас клуб только по субботам, и то танцы под гармошку.

- Это… повседневное, - соврала я.

- Ой, гляди-ка, - она покачала головой. – А Сашка-то где? Уехал, поди?

- Уехал, - кивнула я.

- Ну-ну, - бабушка хитро прищурилась. – А ты, значит, хозяйничаешь? Посадил он тебя на хозяйство? Это хорошо. Молодой женщине в деревне без мужика нельзя.

- Я не… мы не… - начала я, но бабушка уже махала рукой другой соседке, которая выглядывала из-за забора.

- Глафира, глянь! У Сашки-то девка в черном платье рассекает! Красивая, зараза!

- Вижу! – крикнула Глафира. – А волосы-то какие, во! Как у русалки!

Я ускорила шаг. Чувствовала себя местной достопримечательностью.

Напротив школы стояла группа детей. Мальчишки лет десяти увидели меня и засвистели. Я гордо прошествовала дальше.

Магазин оказался маленьким деревянным строением с покосившимся крыльцом и дверью, которая скрипела, как сто лет не смазанная. Вывеска «Продукты» была написана от руки и прибита гвоздями. Рядом стояла лавочка, на которой дремал рыжий кот.

Я толкнула дверь.

Внутри пахло ванилью, керосином и чем-то еще неуловимым, что я назвала «деревенский шик». Полки были деревянными, самодельными. На них стояли банки с тушенкой, сгущенкой, макароны весовые, крупы в мешках, конфеты-подушечки. Холодильник (один, старый, с облезшей эмблемой) жужжал, как шмель.

За прилавком сидела женщина лет пятидесяти, в халате и бигуди.

- Здравствуйте, - сказала я. – У вас есть одежда?

Женщина подняла на меня глаза. Посмотрела на мое платье. На туфли. На прическу. Вздохнула.

- Дочка, это продуктовый магазин. Картошка есть, лук есть, майонез. А одежды нет. Ты в сельпо езжай. В райцентр. Там и джинсы, и кофты.

- В райцентр? – я сникла. – А это далеко?

- Часа три на автобусе. Следующий через час. Остановка у церкви. Билет у водителя.

Три часа. Туда. Потом три обратно. Шесть часов тряски в ПАЗике ради джинсов.

Но выбора не было. В черном платье я не могла больше ходить. Меня примут за местную сумасшедшую.

- Спасибо, - сказала я и уже хотела выйти, как женщина окликнула:

- Постой-ка. Ты, никак, у Ветрова живешь? Гостья его?

- Да, - осторожно ответила я.

- Ой, девонька, - женщина сложила руки на груди, - а ты смотри за ним. Мужик он видный, но сложный. И эта… блондинка эта… приезжает иногда. Ты не робей. Давай, давай, действуй.

- Что действуй?

- Ну, охмуряй! – женщина подмигнула. – Хороший мужик, хозяйственный.

Я вышла из магазина красная, как помидор. Кот проводил меня ленивым взглядом.

- Это деревня, - сказала я себе, шагая к церкви. – Здесь все с ума сошли. Или я схожу.

До автобуса был час. Я решила погулять.

Деревня оказалась еще красивее, чем я думала. Церковь с золотыми куполами, рядом – пруд с утками. Дома с резными наличниками, ставни расписаны. На каждом дворе – цветы, георгины, астры, подсолнухи. Воздух пах яблоками.

Я шла и улыбалась. Просто так. Без причины.

Мне было хорошо. Солнце грело плечи, ветер играл с волосами. Бабушки на лавочках кивали, мужики снимали шапки, дети бежали следом и кричали «принцесса!».

- Я не принцесса, - крикнула я им. – Я – акула бизнеса!

- Кто-кто? – переспросил один мальчик.

- Акула! Которая контракты подписывает!

- А-а-а, - мальчик подумал и добавил: - А платье красивое. Можно потрогать?

Он потрогал подол липкими руками. Я не стала возражать.

В конец концов, я дошла до пруда, села на лавочку и стала смотреть на уток.

- Хорошо здесь, - сказала я вслух. – Тихо. Спокойно.

Я поймала себя на мысли, что уже минуты три думаю о нем. О том, что он сейчас делает. Где он. С этой блондинкой.

- Прекрати, - сказала я себе. – Он тебе не нужен. Тебе нужен контракт. А он – только средство.

Но почему-то от этой мысли стало грустно.

Автобус приехал ровно через час. Такой же желтый ПАЗик, как в прошлый раз, только без гусей. Водитель – новый, но тоже с усиками и папиросой в зубах.

- В район? – спросил он.

- В район, - кивнула я, забираясь внутрь.

Свободных мест было много, но я села у окна, чтобы смотреть на деревню, которая медленно уплывала назад. Дома, церковь, пруд, бабушки, кот у магазина. Все это казалось уже почти родным.

- Только не скучай, Задрищенка, - прошептала я. – Я вернусь. С джинсами. И с новыми силами, чтобы продолжить его ненавидеть.

Автобус тронулся. Я вздохнула и прислонилась лбом к стеклу.

Три часа тряски впереди. Три часа шопинга в райцентре. И три часа обратно.

А потом снова он.

- Господи, дай мне сил, - попросила я, глядя в небо.

Небо молчало. Зато утки, оставшиеся за окном, крякнула на прощанье.

Я решила, что это хороший знак.

Глава 11

Райцентр, куда привез меня автобус, назывался «город». Тут была одна главная улица, два светофора, три памятника Ленину и здание администрации с колоннами, которое выглядело как дворец по сравнению с остальными домиками.

Я вышла из ПАЗика, и мой телефон, который молчал три дня как партизан, вдруг ожил. Сообщения посыпались одно за другим, как из пулемета: шестьдесят семь уведомлений. Шеф. Шеф. Еще раз шеф. И пару раз Леночка с ресницами, которая писала: «Катрина Сергеевна, вы живы??».

Но главное было от Виктора Борисыча. Сообщение гласило: «СРОЧНО ПОЗВОНИ. КАТАСТРОФА».

Я набрала номер, зажмурилась и приготовилась к самому страшному.

- Ковальчук! Рявкнул шеф в трубку так, что я чуть не выронила телефон. – Ты где шляешься?!

- В райцентре, Виктор Борисыч, - честно ответила я. – За джинсами.

- Какие джинсы?! Ты в курсе, что этот твой Ветров – козел?!

- В курсе, - вздохнула я. – А что случилось конкретно?

- Что случилось?! – шеф, кажется, пил что-то крепкое, потому что голос его то взлетал, то падал. – Журналисты сегодня засняли его в Москве! В нашем офисе? Нет, не в нашем – в офисе наших конкурентов! Он подписал с ними контракт! Понимаешь?! Подписал! Контракт! С кем?! С козлами из «АгроСтар»!

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мои новые кроссовки, которые я еще даже не купила, зашатались.

- Подписал? – переспросила я слабым голосом. – Но он обещал…

- Он обещал? Он тебе что обещал? – шеф закашлялся. – В общем, возвращайся. Бери билет. Отзываю тебя. Контракт мы проиграли.

Я замерла. В голове пронеслась картина: грядки, лопата, баня, его руки, спасшие меня от падения, и его голос: «Если выдержишь месяц – я подписываю». И теперь – это. Предательство.

Но вдруг я вспомнила его лицо. Когда он говорил это. Он не врал. Я почему-то была уверена.

- Виктор Борисыч, - сказала я медленно. – Он не подведет.

- Он уже подвел! Контракт подписан!

- С конкурентами? А вы видели сами контракт?

Шеф замялся.

- Ну… журналисты сказали…

- Журналисты – это вам не официальный документ, - я почувствовала, как ко мне возвращается сила. – Виктор Борисыч, он поставил мне условие: я живу в его доме месяц, делаю все, что он скажет, а в конце он подписывает с нами контракт. И он сказал, что свои обещания сдерживает. Я ему верю.

- Ты ему веришь? – шеф хмыкнул. – Ты там влюбилась, что ли?

- Ни в кого я не влюбилась! – возмутилась я. – Я переговорщица. А переговорщицы чувствуют клиента. Он не обманет. Дайте мне месяц.

Пауза. Шеф пыхтел в трубку.

- Месяц – это долго, - сказал он наконец.

- А вы дайте мне отпуск, - предложила я. – Все равно я там застряла. Без связи. Без интернета. Как в ссылке.

- Отпуск? – шеф задумался. – У тебя же три недели накоплено…

- Вот и отлично. Я отработаю этот контракт в любом случае. А если нет – уволюсь сама. Идет?

Шеф помолчал еще дольше. Потом вздохнул так, что у меня динамик хрюкнул.

- Ладно, Ковальчук. Месяц. Но если ты ошибаешься… ты должна мне будешь. Лично. Я заставлю тебя год кофе носить.

- Носить, так носить, - согласилась я. – Спасибо, Виктор Борисыч.

Телефон пискнул и разрядился. До нуля. Совсем.

- И это прекрасно, - сказала я, убирая мертвый кирпич в сумку. – Никто меня больше не отвлечет от главной цели – шопинга.

Торговый центр нашелся быстро. Точнее, это был не торговый центр, а двухэтажное здание, которое в Москве назвали бы «вещевой рынок», а здесь – торговый дом «Рассвет». Внутри пахло китайской кожей, жаренными пирожками и надеждой найти что-то свое.

Я влетела в первый же отдел с женской одеждой и сказала продавщице, полной женщине в цветастом халате:

- Мне все. В смысле, много. Показывайте.

Продавщица (тетя Зина, как гласил бейджик) оживилась. За следующие два часа она обвешала меня вещами так, что я чувствовала себя новогодней елкой.

- Вот комбинезон джинсовый! – тетя Зина протягивала мне синюю рабочую радость. - Практичный! В нем и грядки копать, и коров доить!

- Беру, - сказала я, потому что в чем-то другом копать грядки я была не готова.

- А вот комбинезон ярко-розовый! – следом полетело нечто такое, от чего у меня заслезились глаза. – Со стразами. В клуб пойдешь!

- В какой клуб? – спросила я.

- Ну, у нас клуб по субботам. Дискотеки, - тетя Зина подмигнула. – Молодежь ходит.

Я представила себя в розовом комбинезоне со стразами на деревенской дискотеке под гармошку. И почему-то не заплакала. Даже улыбнулась.

- Беру, - сказала я. – Для смеха.

Дальше было больше. Шорты джинсовые и обычные, хлопковые, в цветок. Футболки: белая, серая, синяя, зеленая – «чтобы было на каждый день недели с запасом», пояснила продавщица. Майки – три штуки. Платье летнее – две штуки. Свитер.

Сорочка – в клетку, мужская, но на мне смотрелась как пижама. Пижама, кстати, тоже нашлась: футболка и шорты с ананасами. Забавно.

- Нижнее белье? – спросила тетя Зина, понижая голос.

- А оно есть?

- Как не быть! – она выдвинула ящик, и я увидела кружева, хлопок и нечто такое, что носила только в День всех влюбленных.

- Беру все, - махнула я рукой.

Кроссовки – белые, с розовыми шнурками. Балетки – черные, на каждый день. Шлепанцы – резиновые, с котиками, для бани. Резиновые сапоги – зеленые, высокие, «вдруг пригодятся». Я их примерила и чуть не упала – они были выше моих колен.

- А это что? – я ткнула в висящий на вешалке платок с подсолнухами.

- Платок! – обрадовалась тетя Зина. – В церковь ходить или в огород – голову закрывать. Или от мужчин.

- Беру.

- А бейсболка?

Бейсболка была черная, с надписью.

- Беру и бейсболку, - вздохнула я.

Итог: пять огромных пакетов. Я еле дотащила их до кассы. Тетя Зина пробила чек, улыбнулась и сказала: «Носи на здоровье».

Я вышла из «Рассвета» с пакетами, которые закрывали меня с головы до ног. Походила на муравья, который тащит ветку в сто раз больше себя.

И тут мой желудок издал звук, похожий на рык дикого зверя.

- Еда, - сказала я. – Срочно.

Кафе нашлось за углом. «Уют-кафе», с занавесками в горошек, пластиковыми стульями и меню, написанным от руки. Я села за столик, и ко мне подошла официантка (девушка лет восемнадцати с длинными ногтями и челкой, закрывающей один глаз).

- Что будете? – спросила она, жуя жвачку.

- Все, - сказала я.

- В смысле все?

- В смысле – приносите все, что есть в меню. Я голодна. Я три дня ела кашу и борщ. Я хочу вредного, жирного, жареного, сладкого и соленого одновременно. Я хочу компенсировать ущерб, нанесенный моему организму деревенской жизнью.

Девушка удивленно подняла бровь, но ушла.

Через десять минут мой стол был заставлен тарелками. Картошка фри, наггетсы, бургер с двойной котлетой, салат (на всякий случай – полезное тоже нужно), кусочек медовика, мороженое и лимонад. Я ела и наслаждалась. Впервые за три дня я чувствовала себя человеком. Не рабом, не офисным работником, а просто девушкой, которая жует бургер и смотрит в окно на чужой город.

В окне проехал трактор.

- Хочу домой, - сказала я себе. – В Москву.

Я дожевала медовик, вытерла губы, надела свои пять пакетов и поплелась на автовокзал.

- Билет в Задрищенку? – спросила кассирша, лениво щелкая семечки. – А нету. Автобус завтра в восемь утра.

- Как нету? – я чуть не уронила пакеты. – Только что же был!

- Был, да уехал. Следующий завтра, - она зевнула. – Можете в гостинице переночевать. У нас гостиница одна, «Уют» называется. Но там сейчас водопровод чинят.

Я представила ночь в гостинице с чинящимся водопроводом и без связи. И поняла, что лучше уж до ночи доехать автостопом.

- Спасибо, не надо, - сказала я вышла.

На улице уже смеркалось. Я нацепила бейсболку (чтобы не привлекать внимание) и зашагала к трассе, ведущей в сторону Задрищенки. Пакеты звенели, шуршали и оттягивали руки. Я сменила их положение раз десять: то несла впереди, как бампер, то сзади, как водопад, то под мышками, как костыли.

- Ну же, - шептала я, глядя на дорогу. – Остановись кто-нибудь. Я не кусаюсь. Я просто хочу домой.

Мимо проезжали машины. Две – не остановились. Третья – притормозила, но водитель, увидев мои пакеты, покачал головой и уехал.

Потом из-за поворота вынырнула ярко-зеленая «шестерка». Ржавая, с отваливающимся бампером, с надписью на боку «Только вперед». Машина остановилась. Окно опустилось, и оттуда выглянул… мужчина. Заросший, с густой бородой, в кепке, с золотым зубом на переднем месте.

- Девушка, подвести? – спросил он голосом, который я идентифицировала как «точно убийца».

- Куда? – спросила я, делая шаг назад.

- Тебе куда надо, туда и довезу. Садись, не пожалеешь.

Я представила, как он везет меня в лес, как в новостях. Представила, как мои новые пакеты будут лежать на свалке. Представила светящееся счастьем лицо Александра, когда он узнает, что я не вернулась. Вот, кстати, почему я представила его лицо? Странно.

- Спасибо, я лучше пешком, - сказала я и сделала еще два шага назад.

- Ну как знаешь, - бородатый пожал плечами, и «шестерка» с ревом укатила, оставив за собой облако дыма.

Я выдохнула и пошла дальше. Стемнело окончательно. На дороге не было ни души. Только я, мои пакеты и луна, которая выглядывала из-за туч.

- Я не заплачу, - сказала я себе. – Я сильная.

Я почти заплакала.

И тут – грохот копыт. Я подняла голову и увидела вдали силуэт. Повозка. Настоящая, деревянная, телега, запряженная лошадью. На телеге сидел старик – в телогрейке, ушанке, с бородой как у деда Мороза, только без подарков.

- Девонька, ты чего на дороге в ночи? – спросил он, натягивая вожжи. – Заблудилась?

- Домой хочу, - сказала я, чувствуя, как голос дрожит. – В Задрищенку.

- О, так это я оттуда! – старик улыбнулся, показав беззубый рот. – Садись, подвезу. А то волки тут шастают.

Я посмотрела на темный лес по сторонам. И на повозку. И на добродушного старика, который пах сеном и самогоном. Выбор был очевиден.

- Спасибо, дедушка, - я влезла в телегу, закинула пакеты на сено и уселась сверху. – Как вас зовут?

- Дед Степан с, - ответил он. – А ты, видать, та самая, что у Сашки живет?

- Она самая, - вздохнула я.

- О, мне он наказывал за хозяйством присматривать. А я в огород за сбруей ездил. А ты, значит, самовольничаешь? – дед хохотнул. – Ну, держись, девонька.

Лошадь, которую звали звездочка, шла неторопливо, но уверенно. Телега тряслась на каждой кочке. Сено пахло летом. Звезды над головой казались ближе, чем в городе.

Дорога заняла два часа. Дед Степан знал дорогу, по которой можно было срезать путь. Мы ехали молча, только дед изредка покрикивал: «Но, родимая!» Я смотрела на небо и думала. О том, что этот месяц, наверное, изменит меня. Что я уже меняюсь. Что, возможно, даже ненависть – это не навсегда.

Но последнюю мысль я загнала в самый дальний угол сознания, прикрыла пакетами и сказала: «Не сейчас. Сначала контракт. Потом разберемся».

Когда телега въехала в Задрищенку, было уже совсем темно. Окна домов светились тусклым желтым светом. Где-то лаяли собаки. Дед Степан остановил лошадь у знакомого дома с зелеными ставнями.

- Приехали, - сказал он. – Слезай.

Я спрыгнула с телеги, забрала пакеты (теперь их было не пять, а семь – почему-то в дороге они размножались), и побрела к крыльцу.