Грешный мент. Барс

Я смотрел на Иру и думал: какого хрена? Какого хрена Костя не написал? Какого хрена я не взял трубку? Какого хрена всё это случилось именно с ним, с тем из немногих честных, принципиальных, целостных?

Он был нормальным. Он был, сука, нормальным. А я — нет. Я был ментом, которого выперли из органов с волчьим билетом на лбу.

— Ира. Ты можешь вспомнить, с кем он говорил по телефону? Номер, голос, что-нибудь?

— Я спала. Он разбудил меня, когда одевался. Я спросила, куда он, он сказал — к тебе. Я не видела телефон, я не слышала, с кем он говорил.

Я кивнул, потом спросил:

— Его вещи, телефон. Ты отдала ментам?

— Да. Всё забрали. Всё, что было.

— А что-нибудь осталось? Что-то, что они не взяли?

Она задумалась, потом встала и вышла из кухни. Вернулась через минуту, в руках держала что-то маленькое, тёмное.

— Вот. Это было в кармане куртки. Они не заметили, или не взяли, я не знаю.

Я взял. Это была флешка. Обычная, чёрная, без надписей. Маленькая, такие продаются в любом переходе за триста рублей.

— Ты знаешь, что там?

— Нет. Костя не говорил.

Я сжал флешку в кулаке. Почувствовал, как пластик впивается в ладонь, потом спросил:

— Ира. У него был ноутбук?

— Был. Но менты забрали.

— А ещё? Стационарный компьютер? Старый? Что-то, что он прятал?

Она снова задумалась, потом сказала:

— У него был старый ноутбук. На работе, в столе. Он говорил, что там ничего важного, просто хлам. Но... — она замолчала.

— Что?

— Он в последние дни был странный. Закрывался в кабинете, что-то проверял, кому-то звонил. Я спрашивала, а он говорил: «Работа». Но это была не работа, Егор. Я знаю своего мужа.

Она замолчала, потом добавила:

— Он перестал спать. Я просыпалась ночью, а он сидел на кухне с телефоном. Или стоял у окна и смотрел на улицу. Я спрашивала, что случилось, а он говорил: «Ничего. Всё нормально». Но это было не нормально. Я видела, что он боится. Он никогда не боялся, Егор. Никогда. А тут — боялся.

Я слушал и чувствовал, как у меня внутри всё сжимается. Костя боялся. Костя, который в детстве дрался с пацанами со двора, который в армии отслужил, который был матерым опером, который никогда ни на кого не жаловался. Костя боялся. И не сказал мне. Или сказал? Пытался сказать. Три раза ночью.

Я кивнул, потом встал.

— Ира. Я найду.

Она посмотрела на меня, долго, устало, потом сказала:

— Ты не мент больше, Егор.

— Я знаю.

— Как ты найдёшь?

Я не ответил. Я не знал. Я просто знал, что найду, и всё. Потому что Костя звонил мне три раза. И я не взял. И теперь я должен. И именно потому, что я не мент. Я бывший мент, а это совсем другое.

Бывший мент — это не профессия, это диагноз. Ты знаешь, как надо, но не можешь. Ты знаешь, где искать, но не имеешь права. Ты знаешь, кто виноват, но не можешь доказать. И ты знаешь, что если начнёшь копать — тебя или посадят, или убьют.

Но когда убивают твоего брата — тебе плевать. Плевать на права, на законы, на то, что будет потом. Потому что потом уже не будет.

Потом — это когда ты не взял трубку.

Потом — это когда он звонил три раза.

Потом — это уже сейчас.

Бывший мент — это мент без тормозов. Без начальства. Без присяги. Без «не положено». Ему больше некому подчиняться. Ни генералу, ни прокурору, ни совести. Только одному человеку.

Мёртвому.

Я вышел из квартиры, постоял на лестничной клетке, закурил, посмотрел на флешку в руке.

Потом спустился вниз, сел в машину и поехал домой. Мне нужен был компьютер.

И, сука, мне нужно было выпить.

Глава 4

Барс

Дома я первым делом налил себе вискаря. Не потому что хотел, а потому что руки тряслись. Потом сел за ноутбук и вставил флешку.

Ну как дома... Дома — это громко сказано. Я здесь бывал реже, чем в морге. Жил я в гараже, а сюда приезжал, когда в гараже становилось слишком много людей. Сегодня людей стало слишком много во всём городе.

Квартира у меня была холостяцкая — одна комната, кухня, диван, стол, ноутбук. Никаких фотографий на стенах, никаких цветов на подоконнике. Только пепельница, бутылка и ноутбук.

Я жил один, и меня это устраивало. До сегодняшнего вечера. Сегодня мне вдруг стало тесно. Сегодня мне вдруг стало холодно. Сегодня мне вдруг захотелось, чтобы кто-то был рядом. Но никого не было. Только я, вискарь и флешка.

Она была пустая. То есть, там были файлы, но все старые — какие-то отчёты, фотографии с корпоратива, пара документов по работе. Ничего. Совсем ничего.

Я проверил скрытые папки. Ничего.

Я проверил корзину. Пусто.

Я проверил всё, что можно было проверить. Ноль.

Я сидел и смотрел на экран. Потом на бутылку, потом снова на экран. Я вращал глазами и понимал, что что-то не так. Костя не был идиотом. Он знал, что делает. Если он положил флешку в карман, значит, хотел, чтобы её нашли. Но там ничего не было. Ничего, сука.

Я открыл папку с фотографиями с корпоратива. Костя на них улыбался. Стоял с коллегами, держал пластиковый стакан, смеялся. Обычный мужик, обычная жизнь, обычный корпоратив. Я смотрел на его лицо и не мог понять: когда он успел стать таким? Когда он успел стать человеком, стать человеком, которого убивают на парковке у ресторана? И почему я, сука, ничего не заметил?

И тогда я понял окончательно, что Костя не был идиотом. Он знал, что его могут убить. Он знал, что флешку могут найти, поэтому он её и не заполнял. Или заполнил, но зашифровал. Или... или дело было не во флешке.

Я откинулся на спинку стула, и мои глаза пошли по кругу: бутылка, телефон, бутылка...

Три звонка. Двадцать минут второго. Без четверти два. Два ноль девять.

Два ноль девять. Последний звонок.

Я взял телефон, открыл журнал, посмотрел на номер Кости, потом набрал его.

Гудки. Длинные. Один. Два. Три.

Никто не взял. Конечно, никто не взял, Костя был мёртв.

Но потом, через секунду, я услышал щелчок. И голос, не Кости, конечно, но и не другого человека. Голос был женский, но механический: «Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Я сбросил, и только тогда я понял: если Костя звонил мне, но не дозвонился, он мог оставить сообщение. На автоответчике. Или в голосовой почте. Или... где-то.

Я снова набрал номер, дождался гудка, дождался щелчка, и сказал:

— Костян. Это Барс. Я... я не взял. Прости. Если ты что-то оставил... если ты что-то сказал... я найду. Обещаю.

Потом сбросил.

И сидел, и смотрел на телефон. Ждал. Чего? Не знаю. Может, что он позвонит. Может, что автоответчик оживёт. Может, что всё это окажется сном. Но телефон молчал. Молчал, сука, как будто ему было плевать. Как будто всё это было не с ним, как будто Костя не звонил, как будто Костя не умирал, как будто Костя вообще не существовал!

Мои глаза остановились на бутылке и рука сама привычно потянулась к ней, взяла её за горлышка, наклонила над стаканом и тёмная янтарная жидкость плеснулась в бокал, уляпав брызгами стол около стакана.

Я выпил его залпом, зажмурил глаза, задержал дыхание, резко выдохнул и налил ещё. Потом ещё.

И тогда телефон завибрировал. Не мой. Мой, но второй. Тот, который я когда-то держал для работы. За каким хером я его постоянно держал заряженным и пополнял баланс и делал периодические звонки самому себе, чтобы не забрали номер, я и сам бы хера с два объяснил. Но вот. Делал. И теперь он звонит.

Я снова заглотнул за один раз содержимое стакана и скосил глаза. Подождал, пока взгляд сфокусируется и прочитал: «Шатов Р.А.»

Я снова заглотнул содержимое стакана и скосил глаза. Подождал, пока взгляд сфокусируется, и прочитал: «Шатов Р.А.» Хмель с меня слетел, как с ошпаренного. Вот просто — был, и нету. Ни одна вода, ни один нашатырь так не работают, как фамилия, которую ты два года и три месяца писал в каждой бумажке, а потом ещё двенадцать лет старался не вспоминать. Тёплый мрамор. Синяя гирлянда. Плевок в скулу. «Я тебя найду». Нашли, значит. Только не она. Я взял.

— Ирбисов.

— Капитан, — голос был старый, хриплый, потрёпаный, но с той же осанкой. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Я занят.

— Я даже знаю, чем. Костя Ерохин. Я знаю, что его убили. И я знаю, что ты его ищешь.

Я молчал.

— Ирбисов. У меня есть то, что тебе нужно. Приезжай. Сегодня.

— Куда?

Он назвал адрес, я записал, а потом сказал:

— Шатов. Если ты играешь...

— Я не играю, капитан. Я двенадцать лет отсидел, я больше не играю. Приезжай.

И он сбросил, а я остался сидеть с молчавшим много лет телефоном в руке и думал.

Шатов. Роман Аркадьевич. Я знал о нём всё, что можно было знать по бумагам, и половину того, чего в бумагах не было. Сколько у него было эпизодов и сколько из них дошло до суда. Сколько людей не дожило до суда. Знал, что он вышел чуть больше месяца назад и с тех пор нигде не появлялся.

И вот теперь он звонит мне. Ночью. После того, как убили Костю. Это не могло быть совпадением. Это вообще не могло быть совпадением, даже если сейчас думать как я — пьяной башкой.

Я сидел и смотрел на телефон. Потом на бутылку. Потом на флешку.

Костя звонил мне три раза. Я не взял. Итог хуёвый.

Шатов звонил мне один раз. И я взял. И я поеду.

Потому что, может быть, это связано. Может быть, Костя знал что-то про Шатова. Может быть, Шатов знает что-то про Костю. Может быть, всё это — одно и то же.

Я встал. Допил вискарь. Надел куртку. Взял ключи.

И вышел.

Глава 5

Лика

Марго сказала, что если я ещё один вечер проведу с таблицами, то к тридцати превращусь в своего бухгалтера.

Мой бухгалтер, это мужчина пятидесяти двух лет с пробором и запахом валокордина, так что аргумент был сильный.

— Полтора часа, — сказала я. — Я в одиннадцать домой.

— Ты сказала «полтора часа» в прошлый раз, и мы вышли в шесть утра.

— В прошлый раз я была свободной женщиной, а сейчас у меня папа дома.

Марго с этих моих слов заржала так, что вздрогнул, чуть не выронив стакан, и обернулся бармен.

Папа дома. Двенадцать лет я говорила «папа сидит», ровным голосом, глядя в глаза, потому что если сказать это первой и без пауз, то человек напротив не успевает придумать выражение лица. А теперь — папа дома. Месяц и девять дней как.

И я до сих пор вздрагиваю, когда утром на кухне кто-то кашляет.

...

«Пятница» на Тверской-Ямской — не то место, куда я хожу. Там пьют коктейли с именами и фотографируют их сверху. Но у Марго там знакомый арт-директор, а у меня — коллекция, которую нужно хоть кому-то показывать, поэтому я сидела, улыбалась нужным людям и держала в руке бокал, из которого сделала два глотка за три часа.

В половине двенадцатого Марго нарисовалась передо мной с чужим бархатным пиджаком на плечах и лицом человека, который сейчас сделает глупость.

— Лик.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я скажу.

— Его зовут Тимофей, он диджей, у него мама в Балашихе и кредит за «Мерседес».

— Его зовут Марк, — оскорбилась она. — И он фотограф.

— Ещё хуже.

Она поцеловала меня в щёку, обдав меня своими духами до спазма в горле — она душилась так, будто духи бесплатные, — и сказала:

— Я люблю тебя. Ключи от машины отдай, я тебе вызову.

— Марго.

— Я трезвая!

— Ты в чужом пиджаке.

— Это аргумент?

Это был аргумент, и ключи я не отдала. Она ушла, помахав мне через весь зал двумя пальцами, а я допила свои два глотка, забрала пальто и вышла.

Знала бы я тогда, что вижу её в последний раз в жизни в нормальном мире.

То есть, я её ещё увижу. Но тот мир к тому моменту уже кончится.

...

Парковка была под домом, с торца, полузакрытая: бетонный карман на два десятка мест, три фонаря, один не горит. У меня стояла машина во втором ряду от въезда, и до неё было шагов сорок.

Я прошла двенадцать.

Потому что на тринадцатом из чёрного «Пассата» в дальнем углу вытащили человека.

Я остановилась, как дура.

Не закричала, не присела, не побежала. Я выросла в доме, где к завтраку приезжали люди с такими лицами, что домработница уходила в свою комнату. Я в девять лет уже знала, что если во дворе что-то происходит — стой, где стоишь, и не мельтеши. Мельтешение привлекает.

Их было двое. Они держали его под руки, и он не сопротивлялся, и не потому что смирился, а потому что его уже хорошо приложили: ноги волочились, голова висела. Мужик лет сорока пяти, в обычной куртке, в обычных ботинках. Такой мог бы быть чьим-то отцом на родительском собрании.

Один что-то говорил ему в ухо, второй оглянулся на въезд, слава яйцам — не в мою сторону, и достал пистолет.

И я сделала то, за что буду расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

Я достала телефон и включила камеру.

Не из смелости, и не потому что «надо помочь», и даже не от глупости. Я отлично знала, что помочь я никак не могу — сорок шагов, двое, ствол. Я включила камеру потому, что папа всегда меня учил: «Лика, если ты попала туда, где тебе быть не надо, — выйди оттуда с чем-нибудь. Пустые руки никого не спасают».

У меня был телефон. Значит, я выйду с телефоном.

Выстрел в бетонном кармане звучит не так, как в кино. Он звучит так, как будто кто-то очень сильно ударил доской по доске. Два раза. И эхо потом идёт по потолку, туда и обратно.

Его уронили. Прямо в лужу у стока — там у них вечно стояла вода, я эту лужу объезжала два года.

Они сели в «Пассат», уехали, и всё это заняло меньше минуты.

И вот тогда у меня начали трястись колени. Красиво, с опозданием.

Я не уехала.

Я потом сто раз себя спрашивала, почему. И честный ответ такой: я не могла оставить его в воде. У него лицо было в воде.

У мёртвых не бывает дыхания, я это знала. Я вообще в тот вечер узнала слишком много ненужного. Но у него в носу была вода, и мне казалось, что он захлёбывается. Я знала, что это неправда, но я всё равно это слышала.

В шоке мозг выбирает одну вещь и держится за неё, как за перила. У меня этой вещью стала вода. Не кровь, не выстрел, не лицо убийцы. Вода.

Я не могла оставить его там, и не из геройства. Просто если я уйду, он останется лицом в воде. Навсегда. И последним, что с ним случится, будет не выстрел, а эта чёрная лужа.

Поэтому я шла к нему на дрожащих ногах и с ватными мозгами через всю парковку, держа телефон в опущенной руке, и на половине дороги услышала машину.

Серая, обычная, поюзанная, дешёвая. Заехала спокойно, без спешки, встала, не глуша двигатель, и из неё вышел человек.

Я не смогу его описать. Я пыталась потом, следователю, три раза. Средний рост, вроде бы... Не толстый, не худой. Куртка. Лицо... ну обычное лицо. Такого встретишь в очереди в поликлинике и через минуту забудешь.

Он на меня посмотрел. Один раз, коротко, мимолётно, и прошёл мимо.

Он подошёл к убитому, присел на корточки и вытащил его из воды. Взял за плечо и за ремень на брюках, и перевернул на бок, чтобы лицо не было в луже. Аккуратно так это сделал, как переворачивают спящего, который захрапел.

Потом достал из кармана фонарик, маленький такой, на брелоке, и начал собирать гильзы. Нашёл обе, подобрал пальцами в перчатке и сунул в карман.

И только после этого выпрямился и пошёл ко мне.

Я стояла. Опять же — не из храбрости, и не потому, что дура. Просто когда человек так переворачивает труп, от него бежать бессмысленно. Это как убегать от снайпера — умрёшь уставшей. Но умрёшь. Спасибо папе, учил в своё время.

Он остановился шагах в трёх. В левой руке у него был мячик. Обычный резиновый мячик, оранжевый, какие покупают в аптеке. Он его мял, не глядя, — медленно, ритмично.

— Телефон, — сказал он.

Голос у него был тихий и севший, как будто он наорался неделю назад на весь год вперёд, и до сих пор не восстановился. Мне пришлось податься вперёд, чтобы расслышать.

И вот на этом я и попалась. Потому что когда ты подаёшься вперёд, чтобы услышать, — ты уже сделала шаг к нему.

— Пошёл ты, — сказала я.

Он даже не разозлился, он просто кивнул, как будто ждал именно этого.

— Девочка. Если я сейчас уеду без телефона, за ним приедут другие. И они будут смотреть на тебя не так, как я.

— А как ты на меня смотришь?

— Никак, — сказал он. — В этом весь смысл.

Я отдала телефон. Сама. И до сих пор не знаю, что меня взбесило больше — что он его так легко забрал или что я отдала.

Он не стал копаться. Открыл галерею, стёр последнее, проверил корзину, стёр и там. Потом поднял его и снял меня.

Щёлк.

— Это ещё зачем?

— Чтобы знать, кого не трогать.

Он положил мой телефон на капот ближайшей машины. Блядь, ведь не бросил, не разбил — а положил. Ещё и поправил, чтобы, значит, не упал ненароком. Серьёзно???

— Уезжай. Полицию вызовут без тебя.

— Кто он?

Человек уже поворачивался к своей машине, но, услышав мои слова, остановился.

— Он был хороший, — сказал он.

И тогда я задала единственный по-настоящему глупый вопрос за эту ночь:

— А вы кто?

Он подумал, мячик в его руке пару раз сжался и разжался.

— Я тот, кто за ними убирает.

Он уехал, а я осталась на парковке с мёртвым человеком, который теперь лежал на боку, и с телефоном, на котором ничего не было.

Полиция приехала через двадцать минут, я разговаривала с ними полтора часа, дала показания, назвала свою фамилию. На фамилии у молодого сержанта дёрнулась бровь.

Шатова. Да. Та самая.

Домой я попала в четвёртом часу.

В доме было темно везде, кроме окон отцовского кабинета на втором этаже. Там горел свет, и за шторой ходили люди. Не один человек. Трое, может, четверо.

В половине четвёртого утра. Как давно этого не было, но... что-то подсказывало мне, что в этот раз отец был не при чём.

Я постояла на подъездной дорожке, глядя наверх, и очень отчётливо поняла две вещи.

Первое: отец уже всё знает. Хотя я ему не звонила.

Второе: если он собрал людей ночью, значит, он знает больше, чем я.

Глава 6

Морг на Планерной не изменился за год.

Те же жёлтые стены, та же плитка, положенная человеком, который в тот день разводился. Тот же запах, про который люди думают, что так пахнет смертью. Там пахнет хлоркой и мокрым бетоном. Смерть вообще редко пахнет, я проверял.

Ира стояла в коридоре у окна, в пуховике поверх домашнего. Не плакала. Плакала, видимо, до меня, потому что лицо было как после аллергии.

— Здравствуй, Барс.

— Ир.

Я не умею в этих местах говорить. Половину жизни провёл в конторе, сотни раз выводил родственников под локоть, говорил положенные слова, и всё равно — не умею. Слова положенные, а человек перед тобой непредусмотренный.

— Он тебе звонил, — сказала она.

— Звонил.

— Три раза.

— Три.

Она посмотрела на меня. Без упрёка. Было бы легче с упрёком.

— Я поэтому тебе и набрала с его второго. Он его дома держал, для своих, у тебя он тоже на Костю записан. Подумала, ты решишь, что это он, и сразу возьмёшь.

Вот так. Она в шесть утра, после опознания, ещё и про меня подумала.

— Ир, что он копал?

— Я не знаю.

— Ир.

— Егор, я правда не знаю, — она сжала в кулаке рукав. — Он с зимы приходил и садился на кухне. Ночью. Просто сидел. Я спрашиваю — он: «всё нормально, Ирка». Один раз сказал: «Если что — иди к Барсу». Я говорю: к кому? А он: ну к Ирбисову, к кому ещё.

Я смотрел в окно. Во дворе морга мужик выгружал из «газели» пустые гробы, и они у него постукивали.

— Ир, ещё раз. Может, дома что-то осталось от него? Ну, тетрадь там, блокнот, который он прятал...

— Тетрадь была, — она поморщилась и потёрла лоб пальцами. Ногти обкусанные, лак сгрызен. — Общая, в клетку, он в неё писал. Я вчера искала, чтобы вам… чтобы следователю отдать. Нет её.

— В машине?

— Машину забрали.

Ну да. Конечно.

Она вдруг схватила меня за рукав, так неожиданно и сильно, как в трамвае хватаются, когда тормозят.

— Он про тебя всегда говорил, что ты единственный нормальный из всех.

— Он ошибался.

— Он не ошибался, он про людей никогда не ошибался.

И вот тут меня повело.

Потому что я вспомнил, как в две тысячи шестнадцатом мы с ним вдвоём двое суток сидели в «шестёрке» под Дмитровом, и Костя жрал семечки, и я сказал ему: ещё раз плюнешь на пол — пойдёшь пешком. А он плюнул. И пошёл. Три километра. Из принципа.

— Он был хороший, — сказал я.

Получилось хрипло. Я неловко откашлялся и вышел на улицу. На улице я закурил. Руки не тряслись — и это было хуже. Когда трясутся, ты ещё живой. А когда не трясутся, когда ты просто стоишь на бетоне и понимаешь, что брата больше нет, — это уже не горе. Это решение. Я докурил, бросил под ноги, растёр. Мёртвым не нужны сигареты. Мёртвым нужно, чтобы кто-то не спал и не переворачивал телефон. И я не оговорился. Сейчас это нужно было мёртвому.

...

На Тверскую-Ямскую я приехал к одиннадцати.

Парковка под домом, бетонный карман, три фонаря, один не горит. Лента ещё висела, но людей уже не было , там стояла только «буханка» экспертов и патрульный, который грелся в машине и не собирался из неё вылезать даже за пенсией.

Я поднырнул под ленту.

Я не имел на это никакого права. Я вообще с прошлого апреля не имею права ни на что, кроме как находиться на территории Российской Федерации и платить за ЖКХ. Но человек в куртке, который уверенно идёт по месту происшествия, это, оказывается, самостоятельная должность.

Встал там, где всё было.

И начал читать.

Раз. Кровь на бетоне и кровь у стока — два пятна, между ними метр. Значит, его двигали. После.

Два. Стреляли в упор, спереди, дважды. Спереди — потому что он их не боялся. Костя чужих подпускал на три метра, не ближе, у него это было в позвоночнике. Значит, подпустил своих. Или тех, кого считал своими.

Три. Работали двое. Следы у водительской двери, следы у бампера, и там, где они его держали, — две пары каблуков вдавлены глубже, потому что он висел.

Четыре. Грубо. Очень грубо. В городе, под жилым домом, под тремя фонарями, в двадцать три с чем-то, когда из кабака напротив люди выходят каждые пять минут. Так работают не профессионалы. Так работает мясо, которому сказали: сделай сегодня.

Пять. Гильз нет.

Я постоял над этим «пять» минуты три.

Мясо не собирает гильзы. Мясо стреляет и уезжает, и обязательно роняет что-нибудь — перчатку, сигарету, самих себя в камеру. Если гильз нет, значит, их кто-то подобрал. Не убийцы.

Шесть. Его вытащили из воды.

Вот это меня и добило. Лужа у стока — я эту лужу помнил ещё с тех времён, когда мы с Костей здесь сидели в засаде по совсем другому делу. Он упал лицом в неё. А в протоколе и на фотографии, которую мне через два часа за пять тысяч скинул знакомый эксперт, он лежит на боку. Лицом вверх.

Двое приехали, застрелили и уехали.

А потом приехал третий.

Один. Спокойно. Собрал гильзы, чтобы за ними не тянулось. Работу не делал — за работой убирал.

И зачем-то перевернул мёртвого мента, чтобы тот не лежал лицом в воде.

Я закурил прямо на месте происшествия, чего делать нельзя ни при каких обстоятельствах, и сказал вслух, глядя на сток:

— Кто ты такой?

Сток не ответил.

Я стоял и думал: этот третий знал, что Костя не должен лежать лицом в воде. Знал, что это неправильно. Не по закону — по-человечески. Убийцы так не думают. Менты так не думают. Так думает тот, кто видел смерть много раз и всё равно не привык. Или тот, кто знал Костю лично.

И тогда я понял, что у меня есть не только убийцы. У меня есть свидетель. Тот, кто пришёл после. Тот, кто перевернул. Тот, кто не хотел, чтобы человек захлебнулся после смерти.

Его я и буду искать первым. Потому что убийцы — это работа. А он — это что-то другое.

Я полез в карман за второй сигаретой и вытащил телефон вместе с пачкой. Машинально, по привычке, ткнул в журнал вызовов. Сам не знаю зачем. Наверное, чтобы ещё раз сделать себе больно.

«Костя Ерохин». 01:20.

«Костя Ерохин». 01:45.

«Костя Ерохин». 02:09.

И утренний, в шесть сорок, — с другого номера. Ирин звонок, со второго телефона.

Я посмотрел на сток. Потом на экран. Потом опять на сток.

Двадцать три с чем-то. Вызов — двадцать три сорок восемь. Это я сам сегодня в сводке читал и сам себе вслух повторял.

В час двадцать Костя уже полтора часа лежал вот здесь, на боку, с сухим лицом. Его телефона при нём не было. А мне с него звонили. Три раза. Настойчиво. Как будто очень хотели знать, кто такой Барс и возьмёт ли он трубку.

Я сутки жрал себя за то, что не ответил другу. А другу было уже всё равно. Ответить я мог только тому, кто его убил.

Глава 7

Шатов звал меня «сегодня».