За колонной

Маттео молчал. Слово «мастер» зацепило его.

— А как становятся мастером?

Витторе снова надел очки.

— Долго.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Кто тебя научил?

Синьор Витторе продолжал строгать.

— Мой отец.

— А его?

— Его отец.

— И так всегда?

— Нет. Когда-то кому-то пришлось начать.

— А мальчиков учат?

— Иногда.

Маттео почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— С какого возраста?

Витторе понял вопрос. Это было видно. Он перестал работать.

— Нет.

Маттео даже не успел спросить.

— Что «нет»?

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как голодная собака на мясную лавку.

— Я ничего не сказал.

— Ты слишком громко молчишь.

Маттео опустил глаза.

— Я бы мог помогать.

— У тебя есть отец.

— Есть.

— И работа.

— Есть.

— И скрипка, которую ты собираешься купить двумя монетами.

Маттео машинально потрогал карман. Монеты сегодня были с ним.

— Уже не двумя.

Витторе заинтересовался.

— Сколько?

Маттео достал деньги. На ладони лежало четыре монеты. Ещё одну дала Бьянка. Правда, потом трижды спрашивала, когда скрипку принесут домой. Четвёртую Маттео заработал сам: помог грузчику донести корзину до соседней улицы. Витторе посмотрел.

— Богатеешь.

— Да.

— Ещё лет семьдесят — и почти твоя.

Маттео нахмурился.

— Не семьдесят.

— Посчитай.

Он не стал. Боялся, что мастер окажется прав.

— Я быстрее накоплю.

— Как?

— Не знаю.

Витторе вернулся к работе. Маттео посмотрел на инструмент.

— А если самому сделать?

Рука мастера остановилась.

— Что?

Маттео указал на витрину.

— Скрипку.

— Что с ней?

— Если самому сделать, её не надо покупать.

Несколько мгновений Витторе молчал. Потом громко засмеялся. Маттео покраснел.

— Чего смешного?

— Ничего.

— Ты смеёшься.

— Потому что сорок лет назад я сказал почти то же самое.

Маттео уставился на него.

— Правда?

— Почти.

— И сделал?

Витторе снова взял инструмент.

— Не сразу.

— А первую скрипку где?

— Сжёг бы, если бы знал, где она.

— Она была плохая?

— Ужасная.

Маттео не верил.

— Но ты же мастер.

— Теперь.

Снова это слово. Теперь. Маттео посмотрел на свои руки. Они были маленькими. Ногти

грязные после рынка. На указательном пальце порез.

— А я смогу?

Витторе не ответил сразу. В лавке стало слышно, как по крыше барабанит дождь. Мастер

снял тонкую стружку. Посмотрел, как она падает на стол.

— Не знаю.

Маттео ожидал другого. Хотя бы насмешки.

— Почему?

— Потому что ты ничего не сделал.

— Я слушаю.

— Это начало.

— Я слышу.

— Возможно.

— Ты сам сказал.

— Я сказал, что у тебя хорошие уши.

Маттео шагнул ближе.

— А что ещё надо?

Витторе посмотрел на него. На этот раз долго.

— Терпение.

Маттео сразу вспомнил мальчика в церкви. «Ты терпеть не умеешь». Учитель говорил Никколо.

— У меня есть.

Витторе хмыкнул.

— Ты каждое утро прибегаешь проверять, не продали ли скрипку.

— Не каждое.

— Только когда отец не видит.

Маттео замер.

— Ты знаешь?

— Твой отец не знает, что у него очень заметный сын.

Маттео опустил голову.

— Ещё что?

— Что ещё?

— Кроме терпения.

— Руки.

Маттео показал ладони.

— Есть.

— Пока есть.

— Почему «пока»?

— Если будешь совать пальцы куда не надо, можно потерять.

Маттео снова нахмурился. Витторе улыбнулся.

— Руки должны научиться делать то, что слышат уши.

Маттео задумался.

— Как у музыканта?

Мастер впервые посмотрел на него с каким-то особенным выражением.

— Почти.

Маттео ждал продолжения.

— Музыкант заставляет готовую скрипку говорить. Мастер должен заставить заговорить то, что ещё скрипкой не стало.

Маттео посмотрел на светлую заготовку. Это показалось ему невероятным. Он протянул руку.

Не касаясь. Остановил палец над деревом. Когда-то это было дерево. Потом его срубили.

Распилили. Высушили. Теперь синьор Витторе снимал слой за слоем. И однажды эта вещь

запоёт.

На срезе были видны тонкие годичные линии, плотные и спокойные. От заготовки исходил

сухой смолистый запах, совсем не похожий на запах дров у домашнего очага: это дерево уже

как будто готовилось к другой судьбе. Маттео неожиданно спросил:

— А скрипка знает, кто её сделал?

Мастер улыбнулся.

— Хороший вопрос.

— Ну?

— Думаю, да.

— Как?

— По ошибкам.

Маттео засмеялся. Витторе тоже. За окном дождь немного стих. Маттео вспомнил о хлебе.

— Ой.

Он бросился к свёртку. Тот лежал у двери. Сухой.

— Мне надо бежать.

— Я тебя не держал.

Маттео схватил хлеб. Уже открыл дверь. Потом вернулся.

— Синьор Витторе.

— Что?

— Можно я иногда буду смотреть?

Мастер вздохнул.

— Ты и так смотришь.

— Нет. Как ты делаешь.

Витторе снял очки.

— Если отец разрешит.

Маттео сразу понял, что это означает. Почти то же самое, что «нет». Он разочарованно кивнул.

— Хорошо.

— Маттео.

Мальчик обернулся.

— Только смотреть.

Он не понял.

— Что?

— Иногда.

Маттео замер.

— Правда?

— Если ничего не трогаешь без разрешения. Не мешаешь. Не задаёшь сто вопросов в минуту.

— Я не задаю сто.

— Уже задал примерно сто двадцать.

Маттео улыбнулся.

— Хорошо.

— И главное.

— Что?

— Если из-за тебя сюда придёт твой отец и решит, что я переманиваю его сына…

Витторе поднял маленький рубанок.

— Тебе придётся спасать меня самому.

Маттео рассмеялся.

— Он тебя не убьёт.

— Очень утешительно.

Маттео выбежал. До рынка оставалось несколько минут. Дождь превратился в мелкую мо-рось. Джованни стоял под навесом.

— Ты хлеб выращивал?

Маттео протянул свёрток.

— Дождь.

Отец пощупал. Сухой.

— Где пережидал?

Маттео замер. Можно было сказать: под крышей. Это даже почти не было бы ложью.

— У синьора Витторе.

Джованни нахмурился.

— Кто это?

Маттео понял, что сделал ошибку.

— Музыкальная лавка.

Лицо отца сразу изменилось.

— Опять?

— Я от дождя!

— Конечно.

— Правда!

Джованни посмотрел на небо. Потом на сухой хлеб.

— Что делал?

— Стоял.

— Просто стоял?

Маттео вспомнил дерево. Стружку. Разговор.

— Смотрел.

— На скрипку?

Он хотел ответить «да». Но сказал:

— Как её делают.

Отец удивился.

— Что делают?

— Скрипку.

Джованни молчал. Маттео стал говорить быстрее:

— Он делает её из дерева. Сначала верхнюю часть. Из ели. Только ель должна медленно расти, потому что тогда слои…

— Хватит.

Маттео замолчал. Джованни отвернулся. Но почему-то не рассердился сильнее. Только сказал:

— Хлеб положи матери вечером. Сейчас не испачкай.

Маттео не понял, избежал ли наказания. Решил не проверять. Вечером он достал деревянную

ложку. Но впервые не сразу положил её на плечо. Постучал по ней пальцем. Тук. Поднёс к

уху. Снова постучал. Бьянка наблюдала.

— Теперь ты ложки слушаешь?

— Тихо.

Маттео взял другую. Постучал. Звук действительно был другой. Он оживился. Потом взял

деревянную миску. Край стола. Табурет. Оконную раму. Бьянка захихикала.

— Ты совсем глупый.

— Они все разные.

— Кто?

— Деревяшки.

— Конечно. Это стол, а это ложка.

— Не так.

Он постучал.

— Слышишь?

Бьянка прислушалась.

— Нет.

— Вот.

— Что «вот»?

— Ничего.

Маттео продолжил. Через некоторое время отец выглянул из-за занавески.

— Ты что делаешь?

Маттео замер с миской в одной руке и ложкой в другой.

— Слушаю дерево.

Джованни несколько секунд смотрел.

— Господи.

И ушёл. Мать засмеялась. Даже Маттео засмеялся. Но ночью, когда все легли, он ещё долго

думал не о скрипке из витрины. Впервые. Он думал о светлой еловой дощечке. О том, что

внутри неё уже есть какой-то звук. Только его надо найти.

На следующий день дождя не было. И день после него тоже. Оставалось ещё два дня наказания. Потом один. Маттео считал часы.

В воскресенье отец разрешил ему пойти с матерью и Бьянкой в церковь. Но не в ту. Маттео

сначала обрадовался, потом понял.

— Почему сюда?

— Потому что мы всегда сюда ходим, — ответила мать.

— А можно в другую?

Она посмотрела на него.

— Нет.

За службой Маттео почти не молился. Он слушал хор. Раньше голоса сливались для него в

одно. Теперь он начинал различать. Высокий. Ниже. Ещё ниже. Один мужчина в хоре слегка

не попадал. Маттео каждый раз ждал его ноту. И каждый раз она раздражала. После службы

он спросил мать:

— Тот мужчина всегда так поёт?

— Как?

— Неправильно.

— Кто?

Маттео показал.

— Тише!

— Но он…

Мать схватила сына за руку и быстро вывела наружу.

— Никогда не показывай пальцем в церкви.

— Я только…

— И не говори людям, что они плохо поют.

— Но он плохо пел.

— Тем более.

Маттео не понял, но запомнил. Вечером отец сказал:

— Завтра наказание заканчивается.

Маттео сразу поднял голову.

— Значит…

— Значит, наказание заканчивается.

— А церковь?

Джованни тяжело вздохнул.

— Какая настойчивость.

— Можно?

— После рынка — домой.

Маттео поник.

— Но если отправишь меня куда-нибудь…

— Маттео.

— Я быстро.

— Я ещё ничего не разрешил.

— Но и не запретил.

Отец посмотрел на него. Мать спрятала улыбку. Джованни заметил.

— Очень смешно.

Она пожала плечами.

— Немного.

Отец покачал головой.

— Делай работу — потом посмотрим.

Для Маттео это прозвучало почти как разрешение. На следующий день он работал так, будто

от скорости зависела его жизнь. Разложил товар первым. Перенёс две корзины. Три раза сбе-гал за водой. Помог старухе Лукреции поднять мешок. Отец наблюдал. К полудню не выдержал:

— Ты сейчас телегу на себе домой понесёшь?

— Если надо.

— Не надо.

— А что надо?

Джованни всё понял.

— Никуда ты пока не идёшь.

Маттео вздохнул. После обеда покупателей стало меньше. Отец пересчитал остатки. Посмотрел на сына.

— Отнеси это Франческо.

Маттео взял небольшой свёрток.

— Которому?

— Сапожнику.

— Хорошо.

Он не двигался. Джованни нахмурился.

— Что?

— Ничего.

— Тогда иди.

Маттео пошёл. Сапожник находился по дороге к той самой площади. Почти. Если сделать

небольшой крюк. Совсем небольшой.

Маттео отнёс свёрток. Получил ответ. Вышел. И услышал колокол. Не скрипку. Просто колокол. Но сердце сразу ускорилось. Он пошёл к храму. Не бежал. Теперь ему казалось важным

идти спокойно. Как будто спешка могла выдать. Площадь была почти пустой. Двери открыты.

Маттео вошёл. Первое, что он услышал, — голос учителя.

— Ещё раз.

Маттео улыбнулся. Он успел. Тихо прошёл к своей колонне. Встал. Никколо играл. Маттео

закрыл глаза. Неделя исчезла. Словно её не было. Но вскоре он понял: что-то изменилось.

Теперь, когда учитель говорил о звуке, Маттео думал не только о пальцах и смычке. Он думал

о дереве. О деке. О ели. О том, что инструмент тоже участвует. Учитель сказал:

— Не заставляй скрипку. Дай ей ответить.

Колонна оставалась прохладной даже сквозь ткань рубашки. Маттео почти вздрогнул: Витторе сказал бы то же самое? Наверное. Никколо повторил. Звук стал мягче. Маттео слушал, а

пальцы его левой руки машинально двигались по камню, будто и там искали правильное расстояние. Сегодня урок был трудный. Никколо злился.

— Я делаю!

— Нет.

— Делаю.

— Ты показываешь мне, что умеешь быстро двигать пальцами.

— А что ещё нужно?

— Музыка.

— Опять музыка.

Учитель рассмеялся.

— К сожалению.

Никколо закатил глаза. Маттео усмехнулся. И тут мальчик со скрипкой резко повернул голову. Прямо к колонне. Маттео отпрянул. Сердце застучало. Тишина.

— Что? — спросил учитель.

— Ничего.

Никколо снова поднял скрипку. Маттео не решался выглянуть. Постоял. Медленно приблизился к краю. Увидел плечо. Смычок. Лицо было отвернуто. Он успокоился. Урок продолжался.

Через несколько минут Никколо снова посмотрел. На этот раз быстро. Маттео успел спрятаться. «Он знает». Мысль была страшная. И одновременно возбуждающая. Маттео решил

уйти. Если Никколо скажет учителю, всё закончится. Он отступил. В этот момент скрипка

оборвалась.

— Воды, — сказал Никколо.

— Там.

Послышались шаги. Маттео замер. Они приближались. Не со стороны учителя. С другой. К

колонне. Маттео оглянулся. Спрятаться глубже было некуда. Шаги остановились. Он мед-

ленно выглянул. Никколо стоял по другую сторону колонны. Совсем близко. Без скрипки.

Маттео оцепенел. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Теперь Маттео

впервые видел его так близко. Худое лицо. Тёмные глаза. Волосы, слишком длинные у вис-ков. Никколо был чуть выше. И вовсе не казался великим музыкантом. Просто мальчик.

Упрямый. Уставший. Любопытный.

— Я тебя видел, — тихо сказал Никколо.

Маттео не ответил.

— Раньше.

Маттео оглянулся на учителя. Тот что-то разбирал на столике и их не видел.

— Не говори.

Никколо прищурился.

— Почему?

— Меня прогонят.

— Конечно.

— Тогда не говори.

— А зачем ты прячешься?

Маттео не знал, что ответить.

— Слушаю.

— Можно слушать и не прячась.

— Нельзя.

— Почему?

Маттео посмотрел на него раздражённо.

— Потому что нельзя.

Никколо усмехнулся. Точно так же, как иногда синьор Витторе. Это разозлило ещё больше.

— Чего?

— Ничего.

— Ты смеёшься.

— Ты всегда стоишь здесь?

Маттео молчал. Никколо сам ответил:

— Значит, всегда.

— Не всегда.

— Я тебя три раза видел.

Маттео похолодел. Три.

— Почему не сказал?

Никколо пожал плечами.

— Не мешал.

Ответ удивил.

— И сейчас не скажешь?

— Не знаю.

— Никколо!

Голос учителя. Мальчик обернулся.

— Иду!

Потом снова посмотрел на Маттео.

— Как тебя зовут?

Маттео помедлил.

— Маттео.

— Ты умеешь играть?

Вопрос ударил больнее, чем ожидал.

— Нет.

Никколо посмотрел на его руки.

— Тогда чего слушаешь?

Маттео вспыхнул.

— А обязательно уметь, чтобы слышать?

Улыбка исчезла. Никколо внимательно посмотрел.

— Что?

Маттео почувствовал, что сказал слишком много.

— Ничего.

— Нет. Скажи.

Из глубины снова:

— Никколо!

— Сейчас!

Он шагнул ближе.

— Ты слышишь?

Маттео посмотрел ему в глаза.

— Иногда лучше тебя.

Это было дерзко. Он сразу пожалел. Никколо замер. Маттео приготовился к насмешке. Но

мальчик не засмеялся. Наоборот. В его глазах появилось что-то острое.

— Правда?

Маттео не отступил.

— Иногда.

— Например?

— Сегодня ты на третьем повторе поднял ноту выше.

Никколо нахмурился.

— Не поднимал.

— Поднял.

— Нет.

— Учитель тебя остановил.

Никколо вспомнил. Маттео увидел это по лицу.

— И до этого ты два раза ускорился.

— Потому что так лучше.

— Он сказал, что хуже.

— Он всегда говорит медленнее.

— Значит, надо медленнее.

— Ты ничего не понимаешь.

Маттео почувствовал знакомую злость.

— Тогда зачем спрашивал?

Они смотрели друг на друга. Два мальчика. Один со скрипкой. Другой — без неё. Один стоял

по ту сторону колонны, куда имел право приходить. Другой — там, где его не должно было

быть.

— Никколо!

Теперь голос учителя был раздражённым. Никколо шагнул назад.

— Не уходи.

Маттео удивился.

— Что?

— Стой здесь.

— Зачем?

Никколо уже отходил.

— Послушаешь.

Он вернулся на место. Взял скрипку. Маттео остался. Теперь спрятаться казалось бессмыс-ленным. Но он всё равно стоял за колонной. Никколо поднял смычок. Посмотрел в его сторону. Совсем коротко. И начал.

Первый отрывок сыграл медленно. Точно. Учитель кивнул.

— Вот.

Потом снова. На третьем повторе Никколо сделал то, что раньше: чуть ускорил. Но на этот

раз, прежде чем учитель успел сказать, сам остановился, посмотрел к колонне. Маттео едва

заметно покачал головой. Никколо прищурился и снова начал — медленнее, правильнее.

Маттео улыбнулся. Впервые урок проходил не для двух человек. Для трёх. Просто один из

них об этом пока не знал. Когда занятие закончилось, Маттео ушёл раньше. Он боялся задер-

жаться. И ещё больше боялся новой встречи с Никколо. На улице вдруг оказалось слишком

светло. После храмового полумрака белые стены резали глаза, а площадь казалась непривычно открытой. Маттео шёл к рынку и не мог понять, что чувствует. Радость? Страх? Злость?

Никколо его видел. Знал. Мог выдать в любой момент. Но не выдал. Почему?

Маттео не понимал. Возле лавки синьора Витторе он остановился. Не собирался заходить.

Просто посмотрел на витрину. Скрипка лежала на месте. Но теперь Маттео впервые задержал взгляд не на ней. За стеклом, глубже, виднелся мастер. Он склонился над рабочим столом. В руке маленький рубанок. Светлая стружка падала вниз. Маттео смотрел. А потом

услышал в памяти две фразы. Учитель в церкви: «Не заставляй скрипку. Дай ей ответить».

Синьор Витторе: «Руки должны научиться делать то, что слышат уши».

Маттео ещё не понимал, что эти две дороги уже начали сходиться. Для него пока существовала только одна мечта. Играть. Стоять со скрипкой. Положить её на плечо. Провести смычком. И услышать тот звук, который однажды изменил всё. Он не знал, что судьба готовила

ему иной способ заставить скрипку говорить. Не смычком. Руками. Не на сцене. За рабочим

столом. Но до этого было ещё далеко. А пока Маттео Ферри стоял под окном музыкальной

лавки. За стеклом лежала скрипка. В церкви его ждал мальчик по имени Никколо. А в кармане тихо звякнули четыре монеты.

Глава пятая

Проверка слуха

На следующий день Никколо в церковь не пришёл. Под сводами держался прохладный запах камня, воска и старого дерева; редкие шаги прихожан распадались на короткое эхо.

Отсутствие одной скрипки делало простор храма неожиданно пустым. Маттео понял это не

сразу. Он выполнил поручение отца, свернул на знакомую улицу, быстро пересёк площадь и

вошёл в храм с тем особенным чувством, которое уже научился скрывать. Внутри было тихо.

Слишком тихо. Несколько женщин молились у бокового алтаря. Пожилой служитель поправ-лял подсвечники. Где-то далеко шуршала метла.

Маттео дошёл до колонны. Постоял. Никого. Ни учителя. Ни скрипки. Он ждал. Пять минут.

Потом ещё. Ему казалось, что, если уйти сейчас, они обязательно появятся через мгновение.

Маттео сел на каменную ступень в тени. Смотрел на место, где обычно стоял Никколо. Пустота раздражала. Оказалось, он уже привык не только к музыке. К голосу учителя. К недо-вольному вздоху ученика. К фразе:

— Ещё раз.

Даже к упрямому выражению лица Никколо. Всё это стало частью какого-то порядка. И сегодня порядок нарушился.

Старик-служитель заметил Маттео. Подошёл.

— Сегодня не будет.

Маттео вздрогнул.

— Чего?

Старик усмехнулся.

— Того, ради чего ты прячешься.

Маттео почувствовал, как краснеет.

— Я не прячусь.

Старик посмотрел на колонну. Потом на него.

— Конечно.

Маттео встал.

— А почему не будет?

— Не знаю.

— Завтра?

— Может быть.

— А когда?

— Я похож на секретаря?

Маттео опустил глаза. Старик уже собирался уйти, но задержался.

— Ты хоть молишься иногда, когда приходишь?

Маттео не знал, что ответить.

— Иногда.

Это было почти правдой. Старик покачал головой.

— Хорошо бы чаще.

— А слушать можно?

— В церкви много чего можно слушать.

— Я про скрипку.

— Знаю, про что ты.

Он отошёл. Маттео остался. Ему вдруг стало неловко находиться здесь без музыки. Колонна, которая обычно была убежищем, превратилась просто в холодный камень. Он вышел на улицу. День был светлый. Над крышами тянулись тонкие облака. Маттео постоял на ступенях. И

только тогда понял, что у него неожиданно появилось свободное время.

Возвращаться на рынок слишком рано. Если отец заметит — спросит, почему так быстро.

Маттео задумался. Потом пошёл к лавке синьора Витторе. Колокольчик звякнул. Никто не

ответил.

— Синьор Витторе?

Из задней комнаты донеслось:

— Если ты покупатель — заходи. Если Маттео — подумай ещё раз. Маттео улыбнулся.

— Это я.

— Я догадался по отсутствию денег.

Маттео прошёл в мастерскую. Витторе сидел за столом и что-то тщательно вырезал. Сегодня

заготовка уже была похожа на часть инструмента. Маттео остановился.

— Можно посмотреть?

— Ты уже смотришь.

Он подошёл ближе.

— А что ты делаешь?

— Убираю лишнее.

— Ты всегда говоришь «лишнее».

— В ремесле половина работы — понять, что лишнее.

Маттео задумался.

— А другая половина?

— Не убрать нужное.

Маттео кивнул, будто получил совершенно ясный ответ. Витторе посмотрел на него.

— Урока сегодня нет?

Маттео сразу насторожился.

— Какого урока?

Мастер усмехнулся.

— Значит, нет.

— Откуда ты знаешь?

— Ты слишком рано пришёл.

Маттео нахмурился.

— Я не хожу на уроки.

— Конечно.

— Я только слушаю.

— Это и есть урок, если слушаешь достаточно внимательно.

Маттео замолчал. Фраза ему понравилась.

— Он меня заметил.

Витторе не сразу понял.

— Кто?

— Мальчик.

— Какой?

— Который играет.

— И что?

— Ничего.

— Очень содержательная история.

Маттео сел на низкий табурет у стены.

— Он спросил, умею ли я играть.

— А ты?

— Сказал, что нет.

— Удивительная честность.

— Потом он спросил, зачем я тогда слушаю.

Витторе перестал работать.

— И что ты ответил?

Маттео помедлил.

— Что необязательно уметь играть, чтобы слышать.

Мастер посмотрел на него с интересом.

— Хорошо ответил.

— А потом я сказал, что иногда слышу лучше него.

Витторе положил инструмент.

— Вот это уже хуже.

— Почему?

— Потому что теперь он захочет проверить.

Маттео вспомнил взгляд Никколо. И почувствовал неприятный холодок.

— Думаешь?

— Если у него есть самолюбие — обязательно.

— А если я действительно слышу лучше?

Витторе усмехнулся.

— Тогда будет ещё веселее.

Он снова взял инструмент. Маттео некоторое время молчал. Потом сказал:

— А можно мне что-нибудь делать?

Рука Витторе остановилась.

— Что именно?

— Не знаю.

— Очень удобный ответ.

— Что-нибудь простое.

— Например?

— Подметать.

— Метла там.

Маттео разочаровался.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— С деревом.

Витторе снял очки. Посмотрел на мальчика внимательно.

— Ты понимаешь, что здесь одним движением можно испортить то, над чем я работал несколько дней?

— Понимаю.

— Нет.

— Понимаю.

— Тогда тем более не трогай.

Маттео насупился.

— Я же не прошу делать скрипку.

— Слава Богу.

— Можно просто что-нибудь.

Витторе долго молчал. Потом встал. Подошёл к полке. Достал небольшой кусок дерева. Положил перед Маттео.

— Видишь край?

— Да.

— Он шероховатый.