Скажи, что я был дома

— Салфетку возьми, — сказал Денис.

— Себе оставь.

В последний раз Глеб увидел его возле кухни. Денис поднял чашку, посмотрел внутрь и поставил обратно: видимо, грязная. Никакой важности в этом движении не было. Оно стало последним только потом.

Внизу Глеб написал Ульяне: «С Денисом я разобрался. Возвращайся домой».

Он не разобрался ни с чем. Ему просто хотелось, чтобы кто-нибудь поверил, что разговор принёс результат.

* * *

Жанна впустила его после второго звонка. В прихожей пахло картошкой и влажной курткой сына.

— Что с рукой?

— Ничего. Зацепил.

— Помой. Только белым полотенцем не вытирай.

Из комнаты доносился голос Дани: он объяснял кому-то через наушники, что ещё не закончил. Глеб позвал его. Сын вышел, обнял одной рукой, потому что в другой держал телефон, и спросил, останется ли отец надолго.

— А что?

— Мы с Вадиком делаем презентацию.

— Вечером в пятницу?

— До завтра надо отправить.

Глеб хотел сказать, что надо было раньше, но Жанна уже смотрела на него. Даня ушёл в комнату.

Разговор начался с воскресенья. Глеб попытался объяснить, почему не может обещать точно. Жанна напомнила, что обещание уже прозвучало при мальчике. Он сказал, что мать его опередила. Жанна ответила: «А кивнул ты».

Потом они говорили о деньгах. Потом — о том, что он звонит поздно. Потом Глеб вдруг сказал:

— Я могу какое-то время здесь пожить. Пока со всем не разберусь.

Жанна стояла у дверного косяка. На ней был старый зелёный кардиган, который он помнил ещё по их общей квартире. На локте распустилась петля. Глеб смотрел на эту петлю с нелепой нежностью: вещь была прежняя, значит, хоть что-то осталось.

— Нет, — сказала она.

— Я не про то, чтобы всё сразу. Просто…

— Нет.

Он сел на обувную тумбу. Она скрипнула под ним. Жанна не предложила пройти на кухню, и от этого разговор казался временным, как задержка у человека, который сейчас передумает и всё-таки даст войти.

— Ты даже не слушаешь.

— Я слушала. Ты называешь это пожить, а через неделю мы окажемся виноваты, что не помогли тебе начать заново.

— Мы?

Жанна посмотрела на закрытую дверь сына.

Глеб стал говорить тише. Это не сделало его слова лучше.

Пока они спорили, Даня вышел за водой. В руке у него снова был телефон.

— Бабушка не читает, — сказал он. — Я ей ещё написал.

— Она с Ритой, наверное, — ответил Глеб.

Он не знал, с кем была мать. Просто заполнил пустое место знакомым ответом.

Когда он наконец ушёл, часы на панели машины показывали десять минут одиннадцатого. Глеб несколько раз промахнулся ключом, потом вспомнил кнопку. Костяшки жгло. Он долго сидел за рулём, не заводя двигатель, и слушал, как под капотом другой машины включается и выключается вентилятор.

Мать позвонила, когда он уже был дома.

— Уля пришла, — сказала она. — С рукой. Я её такой ещё не видела.

Глеб встал с кровати.

— Что с рукой?

— Говорит, порезала. Ты с ней разговаривал?

— Писал.

— Что ты ей написал?

Он пересказал сообщение. Мать долго молчала, и Глеб начал оправдываться, хотя она ничего не спросила.

— Ты только больше никуда не езди сегодня, — сказала она наконец. — Побудь дома. Хорошо?

Он согласился.

Утром эти слова вспомнились ему раньше, чем он понял, почему мать плачет.

Глава 3. Ты был у меня

Первое, что предложил Глеб, было ещё одной ложью.

— Может, сказать, что ты перепутала?

Ульяна убрала руку от рта.

— Адрес?

— Не адрес. Сначала была у меня, потом мы поехали к вам. Ты про вторую часть говорила.

Он произнёс это быстро, пока из слов ещё можно было сложить последовательность, похожую на вечер. Ульяна слушала и смотрела на его телефон.

— А машину кто вёл?

— Я.

— Ты сказал, что мне такси вызвал.

Глеб оглянулся. Мужчина у окна перестал перебирать бумаги. Возможно, он просто ждал своей очереди. Возможно, слушал.

— Не здесь, — сказал Глеб.

Они вышли к лестнице. Ульяна шла первой, держась подальше от перил. Глеб нёс пакет с котлетами. В пустом пролёте запах еды стал отчётливее, и ему захотелось выбросить пакет, как будто именно он делал происходящее нелепым.

— Ты была у Дениса, — сказал он.

— Да.

— Во сколько ушла?

— Я им сказала. Около половины девятого. Немного раньше.

Глеб отпустил воздух, который задерживал с момента, когда увидел её повязку.

— Я после тебя пришёл. Он был живой, Уля. Я ушёл без десяти девять. Он стоял, разговаривал со мной.

Сестра подняла голову.

— Правда?

— Конечно правда.

Она смотрела на него так, будто он уже однажды сказал это и нарушил обещание.

— Он тебя провожал?

— До кухни дошёл. Кружку искал. Я дверь за собой закрыл.

— Вы подрались?

— Нет.

Ульяна посмотрела на его костяшки. Глеб раскрыл ладонь, хотя царапины были с другой стороны.

— Об дверь. Я Беловой рассказал.

— Ты ей много чего рассказал.

Он хотел возмутиться. Но на третьем этаже, в кабинете, лежали страницы с его подписью. Нельзя было требовать, чтобы сестра считала его правдивым только потому, что сейчас ему это было необходимо.

— Ты вернулась потом? — спросил он.

— Нет.

— Точно?

— Вот сейчас ты что делаешь?

Глеб поставил пакет на подоконник. Через стекло был виден внутренний двор, где двое мужчин курили возле серого автомобиля. Один держал сигарету в кулаке, пряча от ветра. Глеб сосредоточился на этом движении, чтобы не смотреть на руку сестры.

— Я пытаюсь понять.

— Нет. Ты пытаешься получить ответ, который тебе понравится. Я сказала: не вернулась.

— Тогда где была?

Ульяна закрыла глаза. На лестнице хлопнула дверь. Они оба замолчали, пока женщина с большой сумкой не поднялась мимо них.

— В другом месте, — сказала сестра.

— Это не ответ.

— А ты где?

Глебу пришлось признать, что вопрос был справедливым.

— У Жанны.

Он назвал улицу, время, сказал про Даню. Ульяна слушала, не перебивая. Когда он дошёл до десяти минут одиннадцатого, она спросила:

— Она подтвердит?

— Должна.

— Тогда почему ты не сказал?

— Из-за тебя.

Облегчения на её лице не появилось. Ульяна прислонилась плечом к стене и осторожно сдвинула край повязки.

— Не надо мне это отдавать, — сказала она.

— Что?

— Свой ответ. Ты сам его придумал.

Глеб вытащил из пакета коробку, потом сунул обратно. Дно зацепилось за ручку, и полиэтилен треснул. Крошечное повреждение вызвало в нём ярость, которой не находилось места.

— Я хотел помочь.

— Я тоже.

Они наконец посмотрели друг на друга.

Ульяна сказала, что утром прочитала его сообщение ещё раз. «С Денисом я разобрался». Накануне оно вызвало злость: брат опять поехал решать за неё. После звонка о смерти Дениса слова изменились. В них оказался другой смысл, которого она не могла перестать слышать.

Мать добавила, что Глеб принял всё близко к сердцу. Что за неё вступился. Что у него и так много бед.

— Ты сама мне никогда не говорила про его деньги, — сказал Глеб.

— Он говорил. Вчера.

— Что говорил?

— Что не собирается тебя кормить. Что если ты снова пропадёшь, будет разбираться через суд.

Это было похоже на Дениса и не похоже одновременно. Глеб вспомнил, как показал ему банковский остаток. Захотелось объяснить, что не пропадал, просто не знал, что сказать. Но это объяснение он уже давал.

— И ты решила, что я его убил?

Ульяна долго не отвечала.

— Я решила, что не хочу услышать от тебя «да».

Внизу открылась дверь. По лестнице потянуло холодом.

Глеб вдруг увидел сестру не такой, какой она сидела за столом у матери, и не такой, какой была на школьной фотографии с перекошенным бантом. Увидел взрослую женщину, которая утром испугалась, придумала выход и теперь стояла рядом с ним, не имея возможности вернуться на час назад.

— Но почему к вам? — спросил он. — Мама же там.

— Потому что мы всегда туда приходим. Я думала, что после Дениса ты поедешь домой, и…

Она остановилась.

— Я знала, что ты к Денису заезжал. Потом мама сказала, что говорила с тобой. У меня всё смешалось. Не время — я время сама добавила. Решила сказать, что после девяти ты уже был у нас. Думала, мама не станет отрицать, если её спросят. Она всегда говорит: сначала своих надо защитить.

Глеб смотрел на неё.

— Ты спросила маму?

— Нет. И тебя не спросила. Я понимаю, как это звучит.

Она произнесла последнее тихо, без вызова. Ему стало тяжелее спорить.

— Белова объясняла, что можно не отвечать?

Ульяна кивнула.

— Я решила, если начну молчать только про тебя, всё станет ясно. Она этого не говорила. Я сама так подумала.

Глеб опустился на ступеньку. Его собственная воображаемая отметка напротив имени сестры оказалась не личным открытием. Они оба придумали её, сидя перед одним и тем же столом.

— Надо вернуться, — сказала Ульяна.

Он сразу поднял голову.

— Сейчас?

— Когда?

Глеб представил, как входит к Беловой и говорит, что всё подписанное — выдумка. Что сестра тоже придумала. Следователь спросит, где они были на самом деле. Он назовёт Жанну. Ульяна опять скажет «в другом месте».

— Сначала нужно понять, как это сделать, — сказал он.

— Сказать словами.

— А если тебя после этого не отпустят?

— Почему именно меня?

Он не знал. Повязка выглядела страшнее его царапин. Сестра не называла своего адреса. В голове оставалась материнская фраза про то, какой она вернулась. Всё вместе казалось причиной, хотя ни одна часть не отвечала на вопрос.

Ульяна присела на ту же ступеньку, чуть поодаль.

— Я не хочу сейчас опять за тебя решать, — сказала она. — Но и слушать, как ты придумываешь мне машину, не хочу.

— Ладно.

— Не «ладно». Больше ничего не сочиняем.

Глеб кивнул. Это было маленькое обещание, которое пока позволяло не исполнять большое: вернуться и признаться.

* * *

Белова сама нашла их через несколько минут. Она вышла к лестнице, остановилась у двери и не стала делать вид, будто не заметила пакет и место, на котором они сидели.

— Глеб Викторович, зайдите, пожалуйста.

Ульяна поднялась следом.

— Пока вы подождите. Я потом вас приглашу отдельно.

В кабинете на столе уже лежал другой протокол. Глеб не мог прочесть имя, только увидел страницы, заполненные тем же ровным шрифтом.

Белова спросила, уверен ли он во времени приезда Ульяны.

Он сказал, что да, и сразу понял, что нарушает их обещание. Новой истории он не придумывал. Просто укреплял старую.

— Вы называли Нагорную, четырнадцать. Квартира семьдесят три.

— Да.

— Ульяна Викторовна указала другой адрес вашего совместного пребывания. Мостовую, восемь.

Глеб молчал.

— За вечер вы меняли место?

— Нет.

Он успел остановить историю про поездку. Это показалось почти честностью.

— Можете объяснить расхождение?

— Я хочу сначала поговорить с адвокатом.

Белова положила ручку. Ни раздражения, ни удовлетворения он на её лице не увидел.

— Это ваше право. Давайте уточним, на какие вопросы вы сейчас отвечать не будете.

Они уточнили. Разговор занял меньше времени, чем Глеб боялся. Ему не сказали, что отказ доказывает его вину. Не потребовали немедленно позвонить сестре. Белова предупредила, что сведения о маршрутах будут проверяться и с ним свяжутся. Глеб услышал в этом угрозу, хотя она говорила о работе, которую уже должна была делать.

Когда он вышел, на скамье сидела только мать.

— Улю позвали, — сказала она. — Ты бледный.

Глеб прислонился к стене напротив. У него всё ещё оставалась возможность объяснить матери, что случилось. Он даже начал:

— Мы кое-что неправильно сказали.

Мать медленно подняла глаза.

— Что именно?

Он рассказал об адресах. По мере рассказа ошибка становилась всё грубее. Из защитного поступка она превращалась в две легко проверяемые выдумки, которые совершили взрослые люди, предупреждённые об ответственности.

Лариса Павловна слушала, не перебивая. Потом взяла его за запястье, ниже царапин.

— Господи, Глеб.

Он ждал упрёка. Даже хотел его: мать рассердится, объяснит, как исправить, позвонит кому-нибудь из бывших школьных родителей, которые давно стали важными взрослыми. Так происходило в детстве. Она находила человека, умела попросить, не боялась кабинетов.

Но мать сказала другое:

— Вы теперь хоть не начинайте каждый своё. Сначала домой приедем. Спокойно всё вспомним.

— Тут нечего вспоминать. Уля у меня не была.

— Я поняла.

— И я у вас не был после девяти.

— Глеб, я поняла.

Она отпустила его руку.

Из кабинета вышла Ульяна. На её лице появилась та неподвижность, с которой она когда-то возвращалась от школьного завуча: не показывать ничего, пока не дойдёт до безопасного места.

Мать встала.

— Поехали. Дома поедите.

— Мне нужно забрать вещи, — сказала Ульяна.

— Вот и заберёшь. Глеб довезёт.

— Я не просила.

— А я разве говорю, что просила?

Они спустились втроём. Глеб держал пакет за неповреждённую ручку и время от времени проверял пальцами, не расходится ли надрыв. Он думал о том, как легко было бы остаться, вернуться к Беловой и произнести простую фразу.

Вместо этого он открыл машину для матери и сестры.

Глава 4. Порез на ладони

Мать села впереди, хотя обычно уступала это место Ульяне. Сестра устроилась за Глебом и сразу отвернулась к окну.

До Мостовой ехали молча. На светофоре Лариса Павловна попросила убавить печку, потом прибавить: холодный воздух шёл ей в лицо, а ноги мёрзли. Глеб изменил направление потока. Ульяна открыла окно на палец.

У дома не оказалось места. Глеб остановился дальше, возле мусорной площадки, и мать вышла прежде, чем он успел предложить высадить её у подъезда. Она несла свой пакет с пальто, прижимая к себе свободную руку.

— Локоть болит? — спросил он.

— Ударилась. Вечно тороплюсь.

— Где?

— Дома. Я уже не помню.

Она сказала это без раздражения, как о привычной неприятности. Глеб забрал пакет. Ульяна шла впереди. На верхней ступеньке остановилась и стала ждать, пока мать достанет ключ.

— У тебя своего нет? — спросил Глеб.

Сестра молча показала забинтованную ладонь. Ключ лежал в левом кармане; правой рукой она держала телефон и маленькую сумку. Глеб взялся помочь, но она переложила сумку на плечо и достала сама.

В квартире ещё стоял запах вчерашнего праздника: яблоки, жареное мясо, цветы в тёплой воде. Обрезанная свеча лежала у сахарницы. Мать убрала её в ящик, как только заметила взгляд сына.

— Садитесь. Я разогрею.

Ульяна прошла мимо кухни.

— Мне надо вещи сложить.

Глеб снял куртку и повесил её на крючок. Рядом висел тёмно-зелёный плащ, которого он не помнил на матери. Длинный пояс тянулся почти до пола. Он подоткнул конец в карман, чтобы не наступить.

Из комнаты Ульяны донёсся короткий стук. Он заглянул.

Сестра стояла на коленях перед открытым ящиком письменного стола. Вокруг лежали альбомы, провода, круглые отражатели в чехлах. Она пыталась удержать коробку локтем и намотать на неё скотч. Лента сбилась и приклеилась сама к себе.

— Давай.

— Я сделаю.

Глеб сел напротив. Ничего не трогал. Ульяна повозилась ещё немного и бросила рулон ему.

— Только не поверх надписи.

На крышке было написано: «Мои. Не выбрасывать». Буквы старые, выцветшие, некоторые обведены заново.

— Кто выбрасывал?

— Никто. Так, на всякий случай.

Он склеил коробку. Следующая оказалась надорванной снизу, и пришлось искать другую. Ульяна сказала, что есть у шкафа. Там стояла новая упаковка от пылесоса. Мать принесла пылесос ей на день рождения прошлой зимой, хотя убирали им всю квартиру.

— Ты куда собираешься? — спросил Глеб.

— Пока не решила, что тебе ответить.

— Можно правду.

Ульяна посмотрела на него поверх коробки.

— Можно. Если она потом не станет новостью для всех.

Он хотел сказать, что не имеет привычки сплетничать. Но всякий раз, когда сестра делилась чем-то трудным, он звонил матери: посоветоваться, предупредить, успокоить. Ульяна однажды попросила его этого не делать. Он ответил, что мать всё равно заметит.

— Я никому не скажу адрес, если ты не хочешь.

— Ты ещё его не знаешь.

— Ну вот. Говорю заранее.

Она не ответила. Стала вытаскивать из ящика папки. Одну раскрыла, проверила, не осталось ли внутри чего-то лишнего, и убрала в отдельный пакет.

Глеб увидел фотографию матери на морском берегу. Старую: Ульяне было тогда лет десять. Лариса Павловна стояла в воде по колено, держа над головой чужую панаму. На заднем плане отец смеялся, закрывая лицо ладонью. Панаму мать отняла у него и не возвращала.

— Откуда это?

— Из коробки на антресоли. Я сканировала.

— Мне скинешь?

— Потом.

Он ещё раз посмотрел на мать, поднявшую руки. Не сразу признал в молодой женщине ту, которая сейчас гремела крышкой кастрюли. Захотелось отнести фотографию на кухню. Ульяна прикрыла папку прежде, чем он попросил.

— Дай пока доделать.

Глеб потянулся к следующей коробке. Сестра резко отдёрнула левую руку: край картона задел повязку.

— Больно?

— Если задевать — да.

— В больницу ходила?

— Утром. До того как сюда вызвали.

— Что сказали?

— Обработали. Сказали перевязывать. Пальцы работают.

Она пошевелила ими в доказательство, хотя он не просил. Большой палец согнулся осторожнее остальных.

— У Дениса порезала?

Ульяна перестала двигать рукой.

— Да.

— Чем?

— Стаканом.

В проёме появилась мать с тарелкой. Поставила её на письменный стол между объективом и стопкой конвертов.

— Хоть по кусочку возьмите. Нельзя совсем не есть.

Ульяна сдвинула объектив.

— Мама, здесь техника.

— Я вижу. Не на технику поставила.

Лариса Павловна оглядела коробки. Поправила завёрнутую кромку ковра носком тапочки.

— Куда ты всё это?

— Перевезу.

— Сегодня?

— Что смогу.

— После такого дня можно было бы и остаться с нами.

Глеб услышал «с нами» и только потом понял, что сам не собирался оставаться. У него была своя квартира и право вернуться туда без объяснения. У сестры отдельное жильё пока ещё требовало оправданий.

— Ей вещи надо, — сказал он.

Мать повернулась к нему.

— Я не запрещаю. Просто не понимаю, зачем именно сейчас.

Ульяна взяла кусок хлеба с тарелки и стала есть стоя. Лариса Павловна сразу подвинула ей табурет.

— Руку покажи.

— Она перевязана.

— Я не собираюсь срывать. Посмотрю, не туго ли.

Мать взяла её за запястье. В этом движении была уверенность, которую Глеб хорошо помнил: высокая температура, заноза, грязный бинт после падения с велосипеда. Тогда мать всегда знала, что делать, и её пальцы успокаивали ещё до мази или йода.

Ульяна позволила посмотреть.

— Вот, с краю подмокло. Я тебе вечером сменю.

— Я сама.

— Одной рукой?

— Как-нибудь.

Мать отпустила её. На секунду её лицо стало усталым, беззащитным. Глебу захотелось попросить сестру хотя бы не спорить из-за бинта.

Вместо этого он взял коробку.

— Эту в машину?

Ульяна кивнула.

* * *

Пока он носил вещи, позвонили с работы. Управляющий спросил, сможет ли Глеб всё-таки выйти в воскресенье. Вопрос был обычным; от этого отвечать оказалось почти невозможно.

Глеб сказал, что у него погиб знакомый.

На другом конце помолчали.

— Понял. Соболезную. А на понедельник рассчитывать?

Глеб согласился. За последнюю неделю у него было две продажи, и одну покупатель собирался отменить из-за задержки фасадов. Деньги требовались как прежде. Денис умер, но остаток долга не превратился от этого в свободную сумму.

Во дворе Глеб поставил коробку на капот и открыл сообщение от Жанны. Она спрашивала, что с воскресеньем, и просила не тянуть до утра.

Он написал: «Пока не знаю». Стер. Написал: «К бабушке завтра не поедем. Денис умер. Я тебе потом позвоню».

Ответ пришёл быстро: «Позвони сейчас».

Он рассказал столько, сколько мог произнести вслух посреди двора. Жанна спросила, что значит «погиб». Глеб сказал, что его нашли в студии и сейчас разбираются. Сыну попросил пока не говорить подробностей.

— Что ты уже ему сказал? — спросила она.

— Ничего. Я же тебе звоню.

— Хорошо. Тогда вместе решим. Он Дениса знает.

Денис снимал Даню на школьную анкету, учил, как не щуриться на солнце, дал подержать камеру и потом прислал кадр, который мальчик сделал сам. Глеб забыл об этом. В его голове погибший успел стать человеком из вчерашней ссоры, и только.

— Я завтра заеду к вам, — сказал он.

— Позвони сначала.

Сверху, с шестого этажа, открылась форточка. Мать высунулась и крикнула, что Ульяна забыла чехол. Глеб поднял руку: услышал.

В квартиру он вернулся, когда на кухне звонил телефон. Мать сидела за столом, положив перед собой сложенную салфетку. Ульяна стояла у окна. Ни одна не отвечала.

— Кто?

— Надя, — сказала мать.

Глеб не сразу вспомнил фамилию. Потом понял: бывшая жена Дениса.

Лариса Павловна провела ладонью по лицу и приняла звонок.

— Наденька.

После этого она почти не говорила. Только несколько раз повторила «да» и один раз — «мы вчера сидели». Когда звонок закончился, положила телефон экраном вниз.

— Ася не верит. Всё ему пишет.

Ульяна села на подоконник. Глеб остался у двери, держа забытый чехол.

На кухне стало слышно, как в холодильнике включился мотор. Мать долго разглаживала салфетку. Потом сказала, что надо отвезти Наде еды: у неё сейчас голова другим занята. Рита может испечь ещё пирог.

Ульяна заплакала без звука. Слёзы текли по лицу, она вытирала их здоровой рукой и сердилась, что они не останавливаются. Мать подошла, обняла её за голову. Сестра сначала замерла, потом прижалась лбом к её животу.

Глеб смотрел на них и чувствовал стыд за всё, что успел подумать на лестнице. Ему захотелось вернуть этот видимый порядок: мать держит дочь, он помогает обеим, за пределами кухни можно ненадолго ничего не знать.

Но Ульяна выпрямилась сама. Взяла стакан воды. Сделала несколько глотков.

— Я поеду, — сказала она.

Мать убрала руку с её волос.

— Сейчас?

— Да.

Глеб довёз сестру до перекрёстка за рекой. Дальше она попросила не ехать: подъедет машина, знакомая поможет. Он начал было возражать — коробки тяжёлые, рука повреждена, чего она стесняется, — но Ульяна уже отстегнула ремень.

— Адрес я тебе скажу, когда буду готова. Не езжай следом.

Глеб перенёс вещи на сухое место под козырьком закрытой пекарни. Сестра встала рядом. Он чувствовал себя так, будто оставляет её ночью на чужой трассе, хотя было четыре часа дня, вокруг ходили люди и подъехавшая машина мигнула фарами.