Скажи, что я был дома

— Салфетку возьми, — сказал Денис.

— Себе оставь.

В последний раз Глеб увидел его возле кухни. Денис поднял чашку, заглянул внутрь и поставил обратно: видимо, грязная. Никакой важности в этом движении не было. Последним оно стало только потом.

Внизу Глеб написал Ульяне: «С Денисом я разобрался. Возвращайся домой».

Ни с чем он не разобрался. Ему просто хотелось, чтобы хоть кто-нибудь поверил, что разговор к чему-то привёл.

* * *

Жанна впустила его после второго звонка. В прихожей пахло картошкой и влажной курткой сына.

— Что с рукой?

— Ничего. Зацепил.

— Помой. Только белым полотенцем не вытирай.

Из комнаты доносился голос Дани: он объяснял кому-то через наушники, что ещё не закончил. Глеб позвал его. Сын вышел, обнял его одной рукой, потому что в другой держал телефон, и спросил, надолго ли отец.

— А что?

— Мы с Вадиком делаем презентацию.

— Вечером в пятницу?

— До завтра надо отправить.

Глеб хотел сказать, что делать надо было раньше, но Жанна уже смотрела на него, и Даня ушёл к себе.

Разговор начался с воскресенья. Глеб пытался объяснить, почему не может ничего обещать точно, а Жанна напомнила, что обещание уже прозвучало при мальчике. Он сказал, что мать его опередила. Жанна ответила: «А кивнул ты».

Потом говорили о деньгах, потом о том, что он звонит слишком поздно. А потом Глеб вдруг сказал:

— Я могу какое-то время здесь пожить. Пока со всем не разберусь.

Жанна стояла у дверного косяка в старом зелёном кардигане, который он помнил ещё по их общей квартире. На локте у кардигана распустилась петля, и Глеб смотрел на неё с нелепой нежностью: вещь осталась прежней, значит, хоть что-то осталось.

— Нет, — сказала она.

— Я не про то, чтобы всё сразу. Просто…

— Нет.

Он сел на обувную тумбу, и она скрипнула под ним. Жанна не позвала его на кухню, и от этого весь разговор казался временным, как задержка в дверях у человека, который вот-вот передумает и всё-таки впустит.

— Ты даже не слушаешь.

— Я слушала. Ты называешь это пожить, а через неделю мы окажемся виноваты, что не помогли тебе начать заново.

— Мы?

Жанна посмотрела на закрытую дверь сына.

Глеб заговорил тише, но лучше его слова от этого не стали.

Пока они спорили, Даня вышел за водой, снова с телефоном в руке.

— Бабушка не читает, — сказал он. — Я ей ещё написал.

— Она с Ритой, наверное, — ответил Глеб.

С кем была мать, он не знал. Просто заполнил пустое место привычным ответом.

Когда он наконец ушёл, часы на панели машины показывали десять минут одиннадцатого. Глеб несколько раз промахнулся ключом мимо замка, прежде чем вспомнил про кнопку. Костяшки жгло. Он долго сидел за рулём, не заводя двигатель, и слушал, как под капотом соседней машины включается и выключается вентилятор.

Мать позвонила, когда он был уже дома.

— Уля пришла, — сказала она. — С рукой. Я её такой ещё не видела.

Глеб поднялся с кровати.

— Что с рукой?

— Говорит, порезала. Ты с ней разговаривал?

— Писал.

— Что ты ей написал?

Он пересказал сообщение. Мать долго молчала, и Глеб начал оправдываться, хотя она ни о чём не спрашивала.

— Ты только больше никуда не езди сегодня, — сказала она наконец. — Побудь дома. Хорошо?

Он пообещал.

Утром эти слова вспомнились ему раньше, чем он понял, почему мать плачет.

Глава 3. Ты был у меня

Первое, что предложил Глеб, оказалось ещё одной ложью.

— Может, сказать, что ты перепутала?

Ульяна отняла руку ото рта.

— Адрес?

— Не адрес. Сначала была у меня, потом мы поехали к вам. Ты про вторую часть говорила.

Он говорил быстро, пока из слов ещё можно было собрать последовательность, похожую на вечер. Ульяна слушала и смотрела на его телефон.

— А машину кто вёл?

— Я.

— Ты сказал, что мне такси вызвал.

Глеб оглянулся. Мужчина у окна перестал перебирать бумаги. Возможно, он просто ждал своей очереди. Возможно, слушал.

— Не здесь, — сказал Глеб.

Они вышли к лестнице. Ульяна шла первой, держась подальше от перил, Глеб нёс за ней пакет с котлетами. В пустом пролёте запах еды стал отчётливее, и ему захотелось выбросить пакет, как будто нелепым всё происходящее делал именно он.

— Ты была у Дениса, — сказал он.

— Да.

— Во сколько ушла?

— Я им сказала. Около половины девятого. Немного раньше.

Глеб выпустил воздух, который держал в себе с той минуты, как увидел её повязку.

— Я после тебя пришёл. Он был живой, Уля. Я ушёл без десяти девять. Он стоял, разговаривал со мной.

Сестра подняла голову.

— Правда?

— Конечно правда.

Она смотрела на него так, будто однажды он уже говорил ей это и не сдержал слова.

— Он тебя провожал?

— До кухни дошёл. Кружку искал. Я дверь за собой закрыл.

— Вы подрались?

— Нет.

Ульяна посмотрела на его костяшки. Глеб раскрыл ладонь, хотя царапины были с другой стороны.

— Об дверь. Я Беловой рассказал.

— Ты ей много чего рассказал.

Он хотел возмутиться. Но на третьем этаже, в кабинете, лежали страницы с его подписью, и требовать, чтобы сестра верила ему только потому, что сейчас ему это необходимо, было нельзя.

— Ты вернулась потом? — спросил он.

— Нет.

— Точно?

— Вот сейчас ты что делаешь?

Глеб поставил пакет на подоконник. За стеклом был внутренний двор, где двое мужчин курили возле серой машины; один держал сигарету в кулаке, пряча её от ветра. Глеб сосредоточился на этом кулаке, чтобы не смотреть на руку сестры.

— Я пытаюсь понять.

— Нет. Ты пытаешься получить ответ, который тебе понравится. Я сказала: не вернулась.

— Тогда где была?

Ульяна закрыла глаза. Где-то на лестнице хлопнула дверь, и оба замолчали, пока мимо них не прошла наверх женщина с большой сумкой.

— В другом месте, — сказала сестра.

— Это не ответ.

— А ты где?

Глебу пришлось признать, что вопрос справедливый.

— У Жанны.

Он назвал улицу, время, сказал про Даню. Ульяна слушала, не перебивая, а когда он дошёл до десяти минут одиннадцатого, спросила:

— Она подтвердит?

— Должна.

— Тогда почему ты не сказал?

— Из-за тебя.

Облегчения на её лице не появилось. Ульяна прислонилась плечом к стене и осторожно сдвинула край повязки.

— Не надо мне это отдавать, — сказала она.

— Что?

— Свой ответ. Ты сам его придумал.

Глеб вытащил из пакета коробку, потом сунул обратно. Дно зацепилось за ручку, и полиэтилен треснул. Из-за этого крошечного повреждения в нём поднялась ярость, которой некуда было деться.

— Я хотел помочь.

— Я тоже.

Только теперь они наконец посмотрели друг на друга.

Ульяна сказала, что утром ещё раз перечитала его сообщение: «С Денисом я разобрался». Накануне оно её разозлило, потому что брат опять поехал решать за неё. После звонка о смерти Дениса те же слова стали другими. В них проступил второй смысл, и она никак не могла перестать его слышать.

А мать к этому добавила, что Глеб принял всё близко к сердцу, что он за неё вступился и что у него и без того много бед.

— Ты сама мне никогда не говорила про его деньги, — сказал Глеб.

— Он говорил. Вчера.

— Что говорил?

— Что не собирается тебя кормить. Что если ты снова пропадёшь, будет разбираться через суд.

Это было похоже на Дениса и в то же время не похоже. Глеб вспомнил, как показывал ему остаток на счёте. Захотелось объяснить, что он не пропадал, просто не знал, что сказать, но это объяснение он уже однажды давал.

— И ты решила, что я его убил?

Ульяна долго не отвечала.

— Я решила, что не хочу услышать от тебя «да».

Внизу открылась дверь, и по лестнице потянуло холодом.

Глеб вдруг увидел сестру не такой, какой она сидела за столом у матери, и не такой, какой была на школьной фотографии с перекошенным бантом. Перед ним стояла взрослая женщина, которая утром испугалась, придумала выход и теперь стояла рядом с ним, не имея возможности вернуться на час назад.

— Но почему к вам? — спросил он. — Мама же там.

— Потому что мы всегда туда приходим. Я думала, что после Дениса ты поедешь домой, и…

Она осеклась.

— Я знала, что ты к Денису заезжал. Потом мама сказала, что говорила с тобой. У меня всё смешалось. Не время — я время сама добавила. Решила сказать, что после девяти ты уже был у нас. Думала, мама не станет отрицать, если её спросят. Она всегда говорит: сначала своих надо защитить.

Глеб смотрел на неё. «Сначала своих» он слышал от матери всю жизнь, и до сегодняшнего дня эта фраза ни разу не звучала для него как инструкция.

— Ты спросила маму?

— Нет. И тебя не спросила. Я понимаю, как это звучит.

Последние слова она произнесла тихо, без вызова, и спорить с ней стало труднее.

— Белова объясняла, что можно не отвечать?

Ульяна кивнула.

— Я решила, если начну молчать только про тебя, всё станет ясно. Она этого не говорила. Я сама так подумала.

Глеб опустился на ступеньку. Его воображаемая отметка напротив имени сестры оказалась вовсе не личным открытием: они оба нарисовали её себе, сидя перед одним и тем же столом.

— Надо вернуться, — сказала Ульяна.

Он сразу поднял голову.

— Сейчас?

— Когда?

Глеб представил, как входит к Беловой и говорит, что всё подписанное — выдумка, что сестра тоже выдумала. Следователь спросит, где они были на самом деле. Он назовёт Жанну, а Ульяна опять скажет «в другом месте».

— Сначала нужно понять, как это сделать, — сказал он.

— Сказать словами.

— А если тебя после этого не отпустят?

— Почему именно меня?

Он не знал. Повязка выглядела страшнее его царапин, сестра не называла, где была, а в голове всё звучала материнская фраза о том, какой она вернулась. Вместе это казалось причиной, хотя ни одна часть по отдельности не отвечала на вопрос.

Ульяна присела на ту же ступеньку, чуть поодаль.

— Я не хочу сейчас опять за тебя решать, — сказала она. — Но и слушать, как ты придумываешь мне машину, не хочу.

— Ладно.

— Не «ладно». Больше ничего не сочиняем.

Глеб кивнул. Это было маленькое обещание, и пока оно позволяло не выполнять большое: вернуться и признаться.

* * *

Через несколько минут Белова сама нашла их. Она вышла к лестнице, остановилась в дверях и не стала делать вид, будто не замечает ни пакета, ни ступеньки, на которой они сидели.

— Глеб Викторович, зайдите, пожалуйста.

Ульяна поднялась следом.

— Пока вы подождите. Я потом вас приглашу отдельно.

В кабинете на столе уже лежал другой протокол. Чьё в нём имя, Глеб прочесть не смог, увидел только страницы, заполненные тем же ровным шрифтом.

Белова спросила, уверен ли он во времени приезда Ульяны.

Он сказал, что уверен, и тут же понял, что нарушает их обещание. Новой истории он не придумывал. Он просто укреплял старую.

— Вы называли Нагорную, четырнадцать. Квартира семьдесят три.

— Да.

— Ульяна Викторовна указала другой адрес вашего совместного пребывания. Мостовую, восемь.

Глеб молчал.

— За вечер вы меняли место?

— Нет.

История про поездку уже была у него на языке, и он успел её остановить. Это показалось ему почти честностью.

— Можете объяснить расхождение?

— Я хочу сначала поговорить с адвокатом.

Белова положила ручку. Ни раздражения, ни удовлетворения он на её лице не увидел.

— Это ваше право. Давайте уточним, на какие вопросы вы сейчас отвечать не будете.

Они уточнили. Всё заняло меньше времени, чем Глеб боялся. Ему не сказали, что отказ доказывает его вину, и не потребовали немедленно позвонить сестре. Белова только предупредила, что сведения о маршрутах будут проверять и с ним свяжутся. Глеб услышал в этом угрозу, хотя она говорила о работе, которую и так должна была делать.

Когда он вышел, на скамье сидела одна мать.

— Улю позвали, — сказала она. — Ты бледный.

Глеб прислонился к стене напротив. У него ещё оставалась возможность объяснить матери, что случилось, и он даже начал:

— Мы кое-что неправильно сказали.

Мать медленно подняла глаза.

— Что именно?

Он рассказал про адреса. Пока он говорил, ошибка становилась всё грубее: из попытки защитить друг друга она превращалась в две легко проверяемые выдумки взрослых людей, которых предупредили об ответственности.

Лариса Павловна слушала, не перебивая. Потом взяла его за запястье, пониже царапин.

— Господи, Глеб.

Он ждал упрёка и даже хотел его. Сейчас мать рассердится, объяснит, как всё исправить, позвонит кому-нибудь из бывших школьных родителей, которые давно стали важными взрослыми. Так бывало в детстве: она находила нужного человека, умела попросить и не боялась кабинетов.

Но мать сказала другое:

— Вы теперь хоть не начинайте каждый своё. Сначала домой приедем. Спокойно всё вспомним.

— Тут нечего вспоминать. Уля у меня не была.

— Я поняла.

— И я у вас не был после девяти.

— Глеб, я поняла.

Она отпустила его руку.

Из кабинета вышла Ульяна. Лицо у неё было неподвижное, такое же, с каким она когда-то возвращалась от школьного завуча: ничего не показывать, пока не доберёшься до безопасного места.

Мать встала.

— Поехали. Дома поедите.

— Мне нужно забрать вещи, — сказала Ульяна.

— Вот и заберёшь. Глеб довезёт.

— Я не просила.

— А я разве говорю, что просила?

Вниз они спускались втроём. Глеб нёс пакет за целую ручку и то и дело проверял пальцами, не ползёт ли надрыв дальше. Он думал о том, как легко было бы остаться, вернуться к Беловой и произнести одну простую фразу.

Вместо этого он открыл перед матерью и сестрой дверцы машины.

Глава 4. Порез на ладони

Мать села впереди, хотя обычно уступала это место Ульяне, а сестра устроилась за спиной у Глеба и сразу отвернулась к окну.

До Мостовой ехали молча. На светофоре Лариса Павловна попросила убавить печку, потом прибавить: холодный воздух бил ей в лицо, а ноги мёрзли. Глеб изменил направление потока, а Ульяна сзади приоткрыла окно на палец.

У дома места не нашлось, и Глеб встал дальше, у мусорной площадки. Мать вышла раньше, чем он успел предложить высадить её у подъезда. Свой пакет с пальто она несла в одной руке, а свободную прижимала к себе.

— Локоть болит? — спросил он.

— Ударилась. Вечно тороплюсь.

— Где?

— Дома. Я уже не помню.

Сказала она это без раздражения, как говорят о привычной неприятности. Глеб забрал у неё пакет. Ульяна шла впереди и на верхней ступеньке остановилась ждать, пока мать достанет ключ.

— У тебя своего нет? — спросил Глеб.

Сестра молча показала забинтованную ладонь. Ключ лежал у неё в левом кармане, а в правой руке были телефон и маленькая сумка. Глеб потянулся помочь, но она перекинула сумку на плечо и достала ключ сама.

В квартире ещё держался вчерашний праздник: яблоки, жареное мясо, цветы в тёплой воде. У сахарницы лежала обрезанная свеча, и мать убрала её в ящик, как только поймала взгляд сына.

— Садитесь. Я разогрею.

Ульяна прошла мимо кухни.

— Мне надо вещи сложить.

Глеб повесил куртку на крючок. Рядом висел тёмно-зелёный плащ, которого он не помнил на матери; длинный пояс свисал почти до пола, и Глеб подоткнул его конец в карман, чтобы не наступить.

Из комнаты Ульяны донёсся короткий стук, и он заглянул туда.

Сестра стояла на коленях перед выдвинутым ящиком письменного стола, а вокруг лежали альбомы, провода, круглые отражатели в чехлах. Она пыталась прижать коробку локтем и обмотать её скотчем, но лента сбилась и прилипла сама к себе.

— Давай.

— Я сделаю.

Глеб сел напротив и ничего не трогал. Ульяна повозилась ещё немного и бросила рулон ему.

— Только не поверх надписи.

На крышке стояло: «Мои. Не выбрасывать». Буквы были старые, выцветшие, кое-где обведённые заново.

— Кто выбрасывал?

— Никто. Так, на всякий случай.

Он заклеил коробку. Следующая оказалась надорванной снизу, пришлось искать другую, и Ульяна сказала, что есть у шкафа. Там стояла новая упаковка от пылесоса: пылесос мать принесла ей на день рождения прошлой зимой, хотя убирали им всю квартиру.

— Ты куда собираешься? — спросил Глеб.

— Пока не решила, что тебе ответить.

— Можно правду.

Ульяна посмотрела на него поверх коробки.

— Можно. Если она потом не станет новостью для всех.

Он хотел сказать, что сплетничать не привык. Только всякий раз, когда сестра делилась с ним чем-то трудным, он звонил матери — посоветоваться, предупредить, успокоить. Однажды Ульяна попросила его так не делать, а он ответил, что мать всё равно заметит.

— Я никому не скажу адрес, если ты не хочешь.

— Ты ещё его не знаешь.

— Ну вот. Говорю заранее.

Она не ответила и принялась вытаскивать из ящика папки. Одну раскрыла, проверила, не осталось ли внутри чего-нибудь лишнего, и убрала в отдельный пакет.

В раскрытой папке Глеб увидел фотографию матери на морском берегу, старую: Ульяне тогда было лет десять. Лариса Павловна стояла по колено в воде и держала над головой чужую панаму, а на заднем плане смеялся отец, закрывая лицо ладонью. Панаму мать отобрала у него и не отдавала.

— Откуда это?

— Из коробки на антресоли. Я сканировала.

— Мне скинешь?

— Потом.

Он ещё раз посмотрел на мать с поднятыми руками. В молодой женщине по колено в воде не сразу узнавалась та, что гремела сейчас на кухне крышкой кастрюли. Ему захотелось отнести фотографию на кухню, но Ульяна прикрыла папку раньше, чем он успел попросить.

— Дай пока доделать.

Глеб потянулся к следующей коробке, и сестра резко отдёрнула левую руку: край картона задел повязку.

— Больно?

— Если задевать — да.

— В больницу ходила?

— Утром. До того как туда вызвали.

— Что сказали?

— Обработали. Сказали перевязывать. Пальцы работают.

Она пошевелила пальцами в доказательство, хотя он не просил, и большой сгибался осторожнее остальных.

— У Дениса порезала?

Ульяна перестала двигать рукой.

— Да.

— Чем?

— Стаканом.

В проёме появилась мать с тарелкой и поставила её на письменный стол, между объективом и стопкой конвертов.

— Хоть по кусочку возьмите. Нельзя совсем не есть.

Ульяна сдвинула объектив.

— Мама, здесь техника.

— Я вижу. Не на технику поставила.

Лариса Павловна оглядела коробки и носком тапочки расправила загнувшуюся кромку ковра.

— Куда ты всё это?

— Перевезу.

— Сегодня?

— Что смогу.

— После такого дня можно было бы и остаться с нами.

«С нами» Глеб услышал раньше, чем понял, что сам оставаться не собирался. У него была своя квартира и право вернуться туда, ничего не объясняя. У сестры отдельное жильё до сих пор приходилось оправдывать.

— Ей вещи надо, — сказал он.

Мать повернулась к нему.

— Я не запрещаю. Просто не понимаю, зачем именно сейчас.

Ульяна взяла с тарелки кусок хлеба и стала есть стоя. Лариса Павловна тут же пододвинула ей табурет.

— Руку покажи.

— Она перевязана.

— Я не собираюсь срывать. Посмотрю, не туго ли.

Мать взяла её за запястье, и Глеб узнал эту уверенность: высокая температура, заноза, грязный бинт после падения с велосипеда. Мать тогда всегда знала, что делать, и её пальцы успокаивали раньше всякой мази или йода.

Ульяна позволила посмотреть.

— Вот, с краю подмокло. Я тебе вечером сменю.

— Я сама.

— Одной рукой?

— Как-нибудь.

Мать отпустила её руку, и на секунду лицо у неё стало усталым, беззащитным. Глебу захотелось попросить сестру хотя бы из-за бинта не спорить.

Вместо этого он взял коробку.

— Эту в машину?

Ульяна кивнула.

* * *

Пока он носил вещи, позвонили с работы: управляющий спрашивал, сможет ли Глеб всё-таки выйти в воскресенье. Вопрос был самый обычный, и как раз поэтому ответить на него оказалось почти невозможно.

Глеб сказал, что у него погиб знакомый.

На другом конце помолчали.

— Понял. Соболезную. А на понедельник рассчитывать?

Глеб пообещал. За последнюю неделю у него было две продажи, и одну покупатель собирался отменить из-за задержки фасадов, а деньги были нужны так же, как раньше. Денис умер, но остаток долга не превратился от этого в свободную сумму.

Во дворе он поставил коробку на капот и открыл сообщение от Жанны: она спрашивала, что с воскресеньем, и просила не тянуть до утра.

Он написал «Пока не знаю» и стёр. Потом написал: «К бабушке завтра не поедем. Денис умер. Я тебе потом позвоню».

Ответ пришёл быстро: «Позвони сейчас».

Он рассказал столько, сколько мог произнести вслух посреди двора. Жанна спросила, что значит «погиб», и Глеб ответил, что Дениса нашли в студии и сейчас разбираются, а сыну попросил подробностей пока не говорить.

— Что ты уже ему сказал? — спросила она.

— Ничего. Я же тебе звоню.

— Хорошо. Тогда вместе решим. Он Дениса знает.

Знает. Денис снимал Даню для школьной анкеты, учил не щуриться на солнце, дал подержать камеру, а потом прислал кадр, который мальчик сделал сам. Глеб об этом забыл: в его голове погибший успел стать человеком из вчерашней ссоры, и только.

— Я завтра заеду к вам, — сказал он.

— Позвони сначала.

Наверху, на шестом этаже, распахнулась форточка, и мать, высунувшись, крикнула, что Ульяна забыла чехол. Глеб поднял руку: слышу.

Когда он вернулся в квартиру, на кухне звонил телефон. Мать сидела за столом, положив перед собой сложенную салфетку, Ульяна стояла у окна, и ни одна не отвечала.

— Кто?

— Надя, — сказала мать.

Глеб не сразу понял, о ком речь. Потом вспомнил: бывшая жена Дениса.

Лариса Павловна провела ладонью по лицу и приняла звонок.

— Наденька.

Дальше она почти не говорила, только несколько раз повторила «да» и один раз — «мы вчера сидели». Закончив, положила телефон экраном вниз.

— Ася не верит. Всё ему пишет.

Ульяна села на подоконник, а Глеб так и остался у двери с забытым чехлом в руках.

Стало слышно, как в холодильнике включился мотор. Мать долго разглаживала салфетку, потом сказала, что Наде надо отвезти еды, у неё сейчас голова другим занята, а Рита может испечь ещё пирог.

Ульяна заплакала беззвучно. Слёзы текли по лицу, она вытирала их здоровой рукой и сердилась, что они никак не кончаются. Мать подошла и обняла её за голову; сестра сначала замерла, потом прижалась лбом к её животу.

Глеб смотрел на них, и ему было стыдно за всё, что он успел передумать на лестнице. Хотелось, чтобы этот порядок, который он видел перед собой, вернулся насовсем: мать держит дочь, он помогает обеим, а за пределами кухни можно ненадолго ничего не знать.

Но Ульяна выпрямилась сама, взяла стакан воды и сделала несколько глотков.

— Я поеду, — сказала она.