Скажи, что я был дома

А.М. Сунгурский

Скажи, что я был дома

Глава 1. Не тот адрес

Глеб исправил номер квартиры и оставил неправду.

В протоколе стояло тридцать семь, а жил он в семьдесят третьей. Всё остальное напечатали верно: сестра пришла около девяти, они пили чай, потом она задремала на диване, и около одиннадцати он вызвал ей машину.

Ульяна вчера не приходила.

Глеб провёл ногтем под строкой с адресом, стараясь не задеть содранную кожу на костяшках. Рядом с его рукой лежала ручка следователя, толстая, с резиновым держателем: такая не выскользнет даже из мокрых пальцев.

— Здесь наоборот, — сказал он. — Семьдесят три.

Кира Белова повернула лист к себе.

У неё были короткие светлые волосы, тёмный свитер и маленькие часы, повёрнутые циферблатом на внутреннюю сторону запястья. Глеб заметил их ещё тогда, когда она забирала у него паспорт, и теперь при каждом движении её руки часы выныривали из-под рукава и снова прятались, а он никак не мог перестать на них смотреть.

— Номер дома правильный?

— Да. Нагорная, четырнадцать.

Она внесла исправление и снова подвинула ему протокол.

Было начало второго. Сквозь неплотно прикрытую дверь в кабинет тянуло чьим-то разогретым обедом. В коридоре звонил телефон; человек с низким голосом дважды повторил, что не может сейчас подойти, и всё-таки куда-то пошёл.

Свой телефон лежал у Глеба в кармане. На утреннее сообщение Ульяна так и не ответила, под именем сестры стояли две серые галочки.

Он мог позвонить. Времени хватало и в машине, и на стоянке перед зданием, и потом на скамье, где женщина напротив перекладывала из руки в руку пакет с мужскими ботинками. Можно было спросить: где ты была после Дениса? Что у тебя с рукой? Почему мама сказала, что ты всю ночь не могла успокоиться?

Он написал только: «Ты как?»

А ещё вчера он написал ей, что сначала надо думать, а потом делать глупости. Ответ он успел прочесть в уведомлении — «Ты даже не спросил», — и после этого сестра перестала отвечать.

Сейчас ему было удобно считать, что звонить бесполезно.

— Прочитайте всё, пожалуйста, — сказала Белова. — Если что-то изложено не так, дополните.

В начале разговора она объяснила ему права: он мог не давать показаний против себя, матери и родной сестры, мог пригласить адвоката. Говорила она это без нажима, не проверяя, знает ли он правильный ответ, и когда спросила, понятно ли, Глеб сказал, что понятно.

Потом она уточнила, готов ли он давать показания, и он согласился.

Отказ казался ему слишком заметным. Он так и видел, как Белова ставит возле имени Ульяны ещё одну отметку: брат не отвечает. В этой воображаемой отметке уже сидело обвинение. Никто при нём ничего такого не ставил, но он успел её увидеть.

Теперь отказаться было бы легче, чем читать дальше.

Он прочёл.

С Денисом Вершининым знаком около пятнадцати лет. Денис занимался фотографией, поддерживал отношения с его матерью и сестрой, с Ульяной они работали вместе. Вчера все встречались у матери по случаю дня рождения: Ларисе Павловне исполнился шестьдесят один год.

Возраст Глеб назвал сам, хотя Белова о нём не спрашивала.

После ужина он заезжал в студию Вершинина в Речном проезде. Разговаривали о личных делах. Ушёл он примерно без десяти девять; в этот момент Денис был жив, стоял у кухни и искал чистую кружку.

Это было правдой.

Белова попросила точнее объяснить, что он понимает под личными делами, и Глеб сказал о долге. Восемьдесят тысяч из двухсот пятидесяти он уже вернул, остальное обещал отдать к концу ноября.

— Был спор о сроке?

— Разговор. Не спор.

Она посмотрела на его руку. Глеб убрал её под стол и тут же вернул обратно: само это движение показалось ему хуже царапины.

— Зацепил о дверь, когда выходил. У него там металлическая планка.

— Кровь была?

— Немного.

— Денис оказывал вам помощь?

— Нет.

Денис предложил ему салфетку, а Глеб сказал, чтобы тот оставил её себе. Он помнил и предложение, и свой ответ, но не понимал, надо ли теперь вносить их в протокол. Это выглядело бы мелочью, за которую он цепляется, чтобы не сказать чего-то большего.

После студии он поехал не домой.

На Сосновой у Жанны давно не работала кнопка домофона, её продавили внутрь панели, и Глеб позвонил бывшей жене с телефона. Она открыла не сразу. Сначала спросила, что случилось, и он сказал, что был неподалёку.

Неподалёку от неё он никогда не оказывался случайно. До Сосновой надо было свернуть с прямой дороги, пересечь трамвайные пути и объехать квартал с односторонним движением, и Жанна это знала.

Она впустила его в подъезд, потом в квартиру, и на этом её гостеприимство закончилось.

Глеб пробыл там больше часа: сначала стоял в прихожей, потом сидел на краю обувной тумбы. Говорили вполголоса, потому что в комнате был Даня. Разговор вышел такой, что на улице Глеб никак не мог попасть ключом в замок машины, хотя её можно было открыть кнопкой.

Ему не хотелось рассказывать Беловой, что он почти просил бывшую жену разрешить ему вернуться.

Но дело было не в этом. Стыд можно пережить. А если сказать о Жанне, сестра останется одна со своим вечером, с перебинтованной ладонью и с маминой фразой: «Я её такой ещё не видела».

Жанна могла подтвердить только его собственное присутствие.

И он придумал общее.

— Тут всё? — спросил Глеб.

Белова ответила не сразу.

— Это ваши показания. Вы подтверждаете, что записано верно?

Глеб взял ручку. Подпись вышла неуверенная: первую букву он вывел слишком крупно, и остальным пришлось тесниться.

Он подписал каждую страницу.

Белова собрала листы, выровняла края о стол и положила сверху паспорт.

— Мне нужно будет ещё кое-что уточнить. Вы не против подождать?

Он сказал, что не против.

В коридоре стояла мать.

Глеб узнал её не сразу. Лариса Павловна сняла пальто и перебросила его через локоть, а на плечи накинула его старый тёмный свитер. Свитер он оставил у неё весной, когда помогал менять карниз; мать обещала зашить маленькую дырку у манжеты и так и не вернула. Теперь из слишком длинного рукава торчали её пальцы с квадратными ногтями.

— Ты почему без куртки сидел? — спросила она.

— В кабинете тепло.

— В коридоре тянет. Я же чувствую.

У неё был пакет, и сквозь белый пластик проглядывала синяя коробка из-под печенья.

— Я тебе котлеты принесла. Ты утром ничего не ел.

— Мам, здесь не надо.

— Я не предлагаю здесь есть. Заберёшь с собой.

Пакет она держала правой рукой, а левой придерживала пальто, прижимая локоть к боку. Глеб хотел забрать у неё всё разом, но мать повернулась и села на скамью раньше, чем он успел дотянуться.

— Тебя тоже вызвали?

— Конечно. Мы же все вчера были вместе.

Это «вместе» прозвучало как строчка из протокола, который он только что подписал, и Глеб оглянулся на дверь кабинета.

— Что ты сказала?

— Как было, так и сказала. А что я должна была сказать?

Лариса Павловна подняла глаза. Белки были в красных прожилках. Утром по телефону она плакала, но теперь лицо высохло, и только вокруг губ легла бледная складка. Глебу захотелось бросить всё, обнять её и увезти домой.

Дениса лежащим в студии он представить не мог. Вместо этого видел, как вчера у матери тот подхватил двумя пальцами падающую свечку и тут же сунул обожжённые пальцы в рот. Ульяна сказала, что свечку можно было уронить на тарелку, а Денис ответил, что теперь будет знать, и рассмеялся.

Этот смех никак не складывался с утренним звонком.

— Улю ты видела?

Мать посмотрела в конец коридора.

— Она раньше была.

— Ушла?

— Не знаю. Здесь никто ничего не говорит. Я просила, чтобы вас вместе выслушали. Им так не подходит.

— А зачем вместе?

— Чтобы не переспрашивать одно и то же.

Соседняя дверь открылась, и мужчина с папкой попросил Ларису Павловну пройти. Мать поднялась, оставила пакет Глебу и потянулась поправить ему ворот рубашки.

— Не дёргайся, — сказала она. — У тебя загнулось.

Он стоял смирно, пока она расправляла ткань. Потом дверь за ней закрылась.

На синей коробке под пластиком был рождественский олень. В прошлом году Даня отодрал у него один нарисованный рог вместе с верхним слоем картона, мать заклеила это место прозрачным скотчем, и сквозь скотч до сих пор проглядывал белый обрыв.

Глеб положил пакет на скамью и достал телефон.

Сообщение от Ульяны пришло двадцать минут назад.

«Не уезжай».

Он набрал её. Вызов пошёл, но сестра появилась из-за поворота раньше, чем ответила. Телефон она держала в здоровой руке, а на другой, у основания большого пальца, белела повязка. Рукав куртки был застёгнут не до конца.

Увидев коробку с оленем, Ульяна остановилась.

— Мама здесь?

— Её позвали.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

Она не ответила. В коридоре было слишком тихо, чтобы заговорить о важном, и слишком людно, чтобы молчать, не привлекая внимания. Ульяна села рядом, но оставила между собой и братом пакет.

— Ты что им рассказал? — спросила она.

Глебу стало легче. Раз она так спрашивает, значит, понимает, и можно не объяснять, почему он это сделал, а сразу перейти к тому, как им теперь быть.

— Что ты была у меня.

Ульяна смотрела на него несколько секунд, потом прикрыла рот пальцами.

— Во сколько?

— После девяти. До одиннадцати, потом такси тебе вызвал. Я не стал говорить, что ты ночевала.

— Господи.

— Что?

Она наклонилась к нему. От её куртки пахло чужим стиральным порошком, сладким, как в маленьких магазинах, где продавцы раскладывают ароматические пакетики между полотенцами.

— Я сказала, что ты был у меня.

Глеб посмотрел на повязку, на пакет, на дверь, за которой разговаривала мать.

— На Мостовой?

Ульяна кивнула.

Он хотел спросить, зачем она это сделала, и первое слово уже поднялось к горлу. Но сестра тоже открыла рот, и Глеб понял, что сейчас она задаст ему точно такой же вопрос.

Глава 2. Шестьдесят одна свеча

За сутки до допроса Глеб стоял в магазине перед открытым холодильником и пытался вспомнить, какое вино пьёт мать.

Белое, в этом он был уверен. А вот сухое или полусладкое, не знал. Себе мать бутылок никогда не покупала, дома появлялись только те, что приносили гости. Она наливала немного в узкий бокал, благодарила, а потом доедала торт ложечкой, так и не допив. Из этого можно было вывести что угодно.

Глеб взял полусухое. На кассе добавил шоколад, хотя и так шёл на день рождения с тортом. Ему часто казалось, что одного подарка мало, а несколько мелких способны скрыть, что настоящего он так и не придумал.

Мать хотела новый чайник и ещё месяц назад прислала фотографию: простой белый, без подсветки. Глеб заказал похожий, но курьер перенёс доставку, и теперь в машине лежали вино, конфеты и конверт с деньгами на чайник, который мать, скорее всего, не купит.

Ульяна открыла раньше, чем он успел позвонить второй раз.

— Ты опять с этим?

Она посмотрела на коробку торта.

— Хороший торт.

— Мама просила без орехов. У Риты зуб.

— Он не весь из орехов.

— Отлично. Рита сможет облизать.

Ульяна отошла от двери. На ней были чёрные брюки и светлая футболка, которую мать называла домашней из-за широкого ворота, на запястье тонкая резинка для волос. Сестра выглядела так, будто собиралась уходить и её ненадолго задержали.

В прихожей стояли две плоские коробки, и Глеб поставил торт на них.

— Только не туда.

Ульяна подхватила коробку снизу раньше, чем он успел её отпустить.

— Там стекло?

— Мои отпечатки.

— А почему здесь?

— Потому что я их здесь поставила.

Глеб снял ботинки. Сестра понесла торт на кухню, и он пошёл следом, держа пакет так, чтобы не стукнуть бутылкой о косяк.

Мать сидела за столом напротив Дениса. Перед ней стояла маленькая миска с нарезанными яблоками, а Денис чистил ещё одно, и с ножа свисала длинная тонкая полоска кожуры.

— Ну вот, — сказала мать. — Теперь все.

Она поднялась навстречу сыну. Глеб обнял её и сразу почувствовал под ладонями праздничную блузку, скользкую и незнакомую. Мать купила её давно, а надевала редко, и под воротником торчал белый уголок ярлыка.

— С днём рождения, мам.

— Спасибо. Ты чего столько принёс?

Она приняла пакет, заглянула внутрь, отставила вино поближе к стене и потянулась за тарелками. Денис ещё раз поцеловал её в щёку, будто поздравление Глеба было сигналом повторить всё по кругу.

— Я ей говорю: сегодня не работаем, — сказал он. — Посадил чистить яблоки. Через минуту смотрю — она мне нож отдаёт.

— Ты толще режешь, вкуснее будет.

— Вот. Любую повинность объяснит удовольствием.

Мать засмеялась, и Глеб тоже. Ульяна, стоявшая у раковины, ничего не сказала.

Рита пришла с пятого этажа в тапочках и с пирогом, прикрытым полотенцем. Лариса Павловна забрала у неё блюдо, велела сесть и подложила ей под спину подушку. Рита недавно упала в автобусе и теперь, усаживаясь, каждый раз говорила, что ничего страшного, просто неудобно.

За столом теснились так же, как десять лет назад. Глеб по-прежнему сидел боком у холодильника и подтягивал колени всякий раз, когда открывали дверцу. Денису достался табурет возле окна; он подсунул под ножку сложенную бумажку, проверил, не качается ли, и предложил принести из мастерской нормальный.

— Не надо ничего тащить, — сказала мать. — Этот ещё меня переживёт.

— Мам, ну зачем так?

— А что? Хороший табурет.

Она протянула Глебу салат минуя Ульяну, и сестра сама дотянулась до блюда.

Первым позвонил Даня. На экране он был виден снизу: подбородок, ноздри и полоса белого потолка. Лариса Павловна несколько раз сказала, что не видит его лица, и принялась наклонять свой телефон, вместо того чтобы попросить внука поднять камеру.

— Баб, с днём рождения.

— Спасибо, мой хороший. Ты ел?

— Да.

— Что?

— Еду.

За кадром Глеб услышал Жанну: «Даня, нормально скажи».

Мальчик поставил телефон на кружку, и теперь его стало видно целиком, в футболке с расплывшимся после стирок космонавтом. В руках он держал лист, разрисованный цветными фломастерами.

— Я тебе открытку сделал. Только принтер не работает, так что она настоящая.

Рита заохала. Мать поднесла экран почти вплотную к глазам.

— Покажи медленно. Я прочитать не успеваю.

На листе была шестьдесят одна маленькая свечка. Даня объяснил, что сначала рисовал по десять, потом сбился и пересчитал, и одну пришлось дорисовать сбоку. Эта отдельная свечка больше других походила на ракету.

— Она запасная, — сказал Денис. — На следующий год.

— Нет. Их ровно.

— Верю, верю.

Денис поднял обе руки. Глеб взял у матери телефон, чтобы поговорить с сыном, но Даня уже рассказывал бабушке про воскресенье: он принесёт открытку сам, если мама отвезёт. Лариса Павловна тут же сказала, что отец заберёт его утром.

Глеб кивнул. Он не знал, сможет ли в воскресенье: на работе просили выйти вместо заболевшей продавщицы. Но поправлять обещание при всех не стал.

— Я привезу, — сказал он.

На экране появилось плечо Жанны.

— Сначала мы это обсудим. Даня, поздравил? У нас ещё ужин.

Лариса Павловна поблагодарила её за звонок и попросила не кормить мальчика одними макаронами. Жанна пожелала хорошего вечера, и экран потемнел.

— Всё куда-то спешит, — сказала мать, откладывая телефон. — Праздник ведь.

Глеб отодвинул стакан. Раньше в такие минуты он начинал защищать Жанну, а потом жаловался ей, что весь вечер пришлось за неё оправдываться. Теперь защитить её значило признаться, что её мнение для него до сих пор что-то значит.

Он предложил разрезать пирог.

Разговор перешёл на Ритин зуб, потом на ремонт лифта. Денис рассказал, как утром снимал рекламу детских сапог и один маленький участник потребовал гонорар деньгами, потому что сапоги у него уже есть. Мать смеялась, промокая уголки глаз салфеткой, и Глеб, глядя на неё, думал, что зря так торопился: вот ради этого и стоило приехать.

Потом Лариса Павловна спросила Дениса, где они будут снимать на следующей неделе.

— Я — в студии. Уля, возможно, уже в другом месте.

Ульяна положила вилку.

Денис заметил это и поправился:

— У неё собеседование. Не будем раньше времени.

— Я знаю, — сказала мать.

По её лицу было видно, что не знала.

— Нам люди нужны не постоянно. То работа, то ничего, — продолжил Денис. — А там каталог круглый год. Она умеет, пусть попробует.

— Конечно, пусть. Только далеко ездить.

— Не так уж.

— Это вам легко. Я в семь уже на ногах, а она иногда до двух ночи сидит. Когда высыпаться?

— Мам, я сама разберусь.

— Я и говорю: разберись. Кто тебе мешает?

Рита поспешила спросить, будут ли снимать настоящих моделей, и Ульяна ответила, что предметы. Денис потянулся за кувшином и задел локтем пустой стакан; стакан покатился по клеёнке, но не упал.

Глебу вдруг стало досадно на сестру. День рождения у матери бывает раз в году, и для такого лица можно было выбрать другое время.

— Нормальное дело, — сказал он. — Только сначала узнай, что за контора. А то опять наобещают.

— Опять?

— Ну, ты поняла.

— Нет.

Денис посмотрел на него поверх кувшина.

Глеб откусил пирог. Начинка оказалась горячей, он обжёг нёбо и некоторое время мог законно ничего не отвечать.

* * *

Свечи для торта оказались короткими: мать убрала их в ящик ещё весной, после другого праздника. Денис воткнул шесть свечей, а седьмую посередине и объявил, что шесть — это десятилетия, а седьмая — ещё один год. Рита возразила, что арифметика неправильная, и они заспорили с той серьёзностью, с какой спорят люди, довольные безопасным поводом для спора.

Одна свеча накренилась. Денис поймал её, вскрикнул и сунул пальцы в рот.

— На тарелку можно было, — сказала Ульяна.

— Теперь буду знать.

Он засмеялся первым. Мать дула долго, в несколько заходов, и последняя свеча упрямо разгоралась от красного уголька, пока Глеб не накрыл её ложкой.

На фотографию все встали за матерью. Снимала Ульяна, поэтому сама в кадр не попала. Денис предложил поменяться, но она сказала, что снимков достаточно.

Через десять минут она уехала вместе с ним.

— Только бумаги заберу, — объяснила она матери. — И штатив.

— Зачем ночью? Завтра нельзя?

— Ещё половина восьмого.

— Хорошо, Уля. Я просто спросила.

Денис задержался в дверях, подержал взгляд на Глебе и кивнул в сторону коридора.

Там, возле коробок с отпечатками, он заговорил тише:

— Ты мне до понедельника позвони. Договоримся по остатку.

— Мы уже договорились.

— Про ноябрь ты сам написал. Я ничего не подтвердил.

— Здесь обязательно?

— Я тебя месяц поймать не могу.

С кухни донеслось, как мать спрашивает Риту, завернуть ли ей пирог. Рита отвечала так громко, словно прикрывала их от чужих ушей.

— Заеду, — сказал Глеб.

— Сегодня я до десяти буду. Если хочешь.

Это «если хочешь» разозлило его сильнее любого требования. Как будто выбор всё ещё оставался за ним.

Когда гости разошлись, Глеб помог матери сложить стулья. Рита осталась мыть посуду, хотя Лариса Павловна трижды гнала её домой, а на третий раз сама вложила ей в руку губку.

— Ты с Улей поговори, — сказала мать сыну, когда Рита включила воду. — Только спокойно. Она тебя слушает.

— О чём?

— О том, что нельзя всё разом бросать. Работа, дом. Денис ей наговорит, а разбираться потом кто?

— Она съезжает?

Мать поправила на столе клеёнку.

— Это ты у неё спроси.

Глеб взял куртку. На лестнице он написал сестре, что сначала надо думать, а потом делать глупости, и ответ пришёл почти сразу: «Ты даже не спросил». Он хотел объяснить, что имел в виду работу, а не всю её жизнь, но это было бы неправдой. Он имел в виду всё.

* * *

У входа в бывшую типографию пахло мокрым картоном. В здании уживались шинный склад, студия и контора с золотой вывеской, у которой не горела половина букв. Глеб поднялся по знакомой лестнице. Денис услышал шаги и открыл раньше, чем он дошёл до площадки.

— Проходи. Ули нет уже.

— Я к тебе.

В студии горел рабочий свет, резкий, без тёплых ламп, при которых Денис обычно принимал клиентов. Белый фон был наполовину скручен. Возле кухонного угла стояли совок и щётка, а на стене над плинтусом темнел влажный след.

— Что тут?

— Убирал.

Денис убрал щётку за дверцу шкафчика. На столе лежали две разорванные упаковки от пластыря; одну он выбросил, другую смахнул туда же ладонью.

Глеб не спросил. Он уже приготовился к разговору о деньгах и не хотел уступать начало.

— Я верну. Но до ноября никак.

— Мне за аренду платить сейчас.

— У тебя бизнес идёт.

— У меня бизнес, Глеб. Именно поэтому.

Денис налил воду в чайник. Рядом стояла тяжёлая прозрачная ваза с засохшими стеблями, и Глеб подумал, что снимки у Дениса получаются чище, чем место, где он их делает.

Он начал перечислять: аренда торгового места, закупка, тот поставщик, который исчез. Всё это Денис уже слышал. Два года назад Глеб ушёл из мебельного салона, чтобы самому продавать кухонные фасады, а через восемь месяцев вернулся на похожую работу, только в другой салон и с долгами. Денис дал ему денег, когда Глеб ещё называл происходящее временными трудностями.

— Я тебе не про причины, — сказал Денис. — Я про дату.

Глеб вытащил телефон, открыл банковское приложение и показал остаток. Этого не следовало делать: чужой взгляд на маленькую сумму унижал сильнее отказа.

— Видишь?

— Вижу. Мне не надо смотреть.

— А что тебе надо?

— Чтобы ты отвечал, когда я звоню.

Они помолчали. За стеной заскрежетала металлическая тележка, которую кто-то катил по двору.

Потом Глеб спросил про Ульяну.

Денис сразу отодвинул чашку от края стола. Не испуганно, а осторожно, будто в тесной комнате вдруг стало больше людей.

— Сам с ней поговори.

— Она мать бросит, ты это понимаешь?

— Твоя мать ходит на работу за справками для бывших коллег быстрее, чем я по утрам в магазин. Почему ей нельзя жить одной?

— Ты не знаешь.

— Чего?

— Всего.

Денис потёр пальцы, обожжённые за ужином.

— Тогда объясни мне это всё.

Глеб не смог. Мать не была беспомощной, и врач не запрещал ей оставаться дома. Деньги у неё были скромные, но уход Ульяны ничего тут не менял: сестра и сейчас чаще покупала продукты, чем платила какую-то условную плату за комнату. Объяснение складывалось из множества вечеров, когда мать ждала их, грела ужин, сидела с Даней, давала ему деньги из своей пенсии и говорила, что ей самой ничего не надо.

Все эти вечера нельзя было сложить в один убедительный довод.

— Не лезь к нам, — сказал он.

— Я ей работу нашёл. И знакомой позвонил насчёт квартиры. Это не называется лезть.

— Тебя просили?

— Да, Глеб. Представь.

Сказал он это устало, но Глеб услышал насмешку.

У двери он обернулся. Ему хотелось сказать что-нибудь такое, после чего Денис сам почувствует себя должником. Рука соскользнула с ручки, костяшки зацепились за край металлической планки, и на коже проступили две короткие полоски крови.