Вопреки всем правилам

Она открыла после третьего звонка, в свитере на голое тело и с полотенцем на голове. Увидела его и не удивилась, и это было самое странное: весь вечер она, видимо, ждала именно его.

— Ты как меня нашёл?

— Если я управляю фирмой, — сказал Мигель, — я найду адрес.

— Умно. — Она придержала дверь. — Заходи или не заходи?

Он зашёл. В квартире было тепло и тесно, на плите стояла пустая кастрюля, на столе — ноутбук с открытым конспектом и тарелка с двумя остывшими сырниками. Он сел на табурет, не сняв пальто. Она вытерла волосы полотенцем, повесила его на спинку и села напротив, поджав ноги на табурет.

— Я слушаю.

— Я был у твоих родителей, — сказал он. — Два раза. Один раз — при твоём отце, второй — при матери. И я узнал про твоего родного отца.

Маргарита медленно отставила чашку.

— Ты что сделал?

— Я нашёл его. Он живёт за городом, работает на комбинате. Я с ним говорил в субботу.

— Ты не имел права.

— Не имел.

— Ты вообще не должен был туда ездить! — Она встала так резко, что табурет качнулся. — Ты меня вычеркнул, сказал мне в лицо, что я тебе не нужна, швырял деньги, а теперь ездишь по моей семье и собираешь сведения, как будто я у тебя объект?

— Да, — сказал он. — Я это сделал.

— И что дальше? Ты приехал мне сообщить, что я не его дочь? Я это знала. Я, знаешь, догадывалась. Мне семнадцать лет было, когда он мне сказал, что я ни в кого не пошла.

Мигель замолчал. Это было первое, чего он не предусмотрел. Он готовился к её слёзам, к истерике, к тому, что придётся объяснять, — а она стояла посреди своей маленькой кухни и говорила это ровно, как человек, который давно перевёз эту вещь из одного ящика в другой и научился на неё не натыкаться.

— Тогда другое, — сказал он.

Он рассказал про Дарка. По порядку, без сглаживания: что тот приходил, что приносил документы, что переврал всё — и дату, и то, кто к кому пришёл первым, и чью карту. Про выписку на двести тысяч, которую Маргарита не получала никогда, и про счёт, на который её тогда же положил некий заказчик, у которого Дарк брал подряд. Он вынул из кармана сложенный лист: справка из банка, выписка, короткая, с двумя движениями. Он потратил на неё две недели и одного знакомого в управлении.

— И почему я должен тебе верить?

— Ни почему, — сказал Мигель. — Проверь сама.

Она взяла лист и держала его, глядя не в цифры, а куда-то мимо, поверх окна.

— А тогда, в декабре, — сказала она наконец, — ты не мог это проверить до того, как назвал меня шлюхой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне было проще поверить бумаге, чем тебе. — Он смотрел ей в глаза, не отводя. — Я всю жизнь строил на бумагах. И ещё потому, что мне тридцать лет в этом году, и я очень боялся выглядеть дураком. Я не трус. Но в тот вечер я вёл себя как трус, и ты это видела.

Маргарита поставила справку на стол, села обратно и подтянула к себе тарелку с сырниками, будто ей вдруг захотелось есть.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты вернулась. — Он выдохнул. — Не в офис. Ко мне. И я буду просить прощения, сколько потребуется, но не буду больше делать вид, что мне нужен ремонт склада, чтобы просто приехать к тебе.

— Встань, — сказала она.

Он встал.

— Пальто сними. У меня, вообще-то, жарко.

Он снял пальто, повесил на гвоздь у двери, и когда обернулся, она уже стояла рядом, и смотрела на него снизу вверх, и лицо у неё было не злое, а очень уставшее, как у человека, дошедшего до конца длинной дороги.

Дальше они не говорили о главном ещё три дня.

Первые три дня она не подпускала его к себе ближе кухни. Он приезжал после работы, привозил продукты, потому что в её холодильнике была вода и половинка сыра, и готовил, потому что она не умела и злилась на себя за это. Он колол дрова у неё в сарае — в пятиэтажке, где никогда не было печки, дрова лежали с прошлого жильца. Она смотрела на это из окна и понимала, что он просто ищет, чем занять руки, чтобы не молчать.

На второй вечер она сказала:

— Если ты сейчас уйдёшь, я не буду за тобой бегать.

— Я не уйду.

— Ты веришь, что я с ним спала?

— Уже месяц — да, — сказал Мигель. — До декабря я об этом не думал вообще, потому что тогда я тебя ещё не знал. А тогда я поверил не бумаге. Я поверил, что могу тебя потерять, и решил потерять первым.

— Красиво.

— Не красиво. Просто так.

На третий день она позволила ему остаться. Такси он отпустил ещё в девять, но остался, потому что она сказала: «Ложись на диване, у меня тут не отель». Через час она пришла к дивану сама, легла рядом, прижалась спиной к его груди и сказала: «Только не разговаривай». Они пролежали так до утра, и он держал ладонь у неё на животе, и от этого у неё в какой-то момент пошли слёзы, тихие, без всхлипов; он почувствовал их только потому, что подушка стала мокрой. Он ничего не спросил. Утром она встала первой, сварила кофе и поставила ему чашку на стол, и это было её прощением.

Всё остальное она решила сама, и решила быстро, за неделю. Отца она не позвала: позвонила ему на новый номер, который он ей оставил, и они проговорили сорок минут — не о себе, а о том, что она ела и когда, и что у неё за окном, и почему она в двадцать лет всё ещё не высыпается. Он сказал: «Мне бы тебя на руки взять и не отпускать», — и она засмеялась в трубку, потому что фраза была совсем не в его стиле, и от этого стало понятно, что он тоже волнуется.

Встречу устроили у Мигеля в квартире, чтобы было нейтрально. Андрей Ильич приехал в субботу в десять утра, в рубашке, выглаженной так старательно, что на воротнике остались следы утюга, с коробкой конфет «Птичье молоко», которую, судя по пакету, купил в последнем магазине перед городом. Он встал в дверях и не смог сделать шага, потому что увидел её и узнал сразу — серые глаза, бровь вскинута, руки держит так же, как когда-то держала мать, — и Маргарита, которая с семи утра уговаривала себя не расплакаться, посмотрела на него и всё-таки заплакала, и они оба стояли и не могли сдвинуться, пока Мигель не подтолкнул его в спину.

Дальше они просидели на кухне пять часов. Она узнала, что у него есть сестра в Кемерове, что он третий раз чинит свой «Москвич» и не продаёт, потому что на нём ездил его отец. Она узнала, что он не был женат и что после того апреля не был в этом городе никогда, и что шкафы в её школе — это его шкафы, те самые, в кабинете химии, с облупленной краской на второй дверце, и что у неё в третьем классе была на этом шкафу зарубка от циркуля, которую она не помнила. Он говорил с ней просто, охотно, и над каждой её фразой задумывался, будто выбирал в ответ не самое умное, а самое верное.

К вечеру он уже звал её Ритулей, как мама, и жаловался, что вот эту самую электрическую плиту у Мигеля поставили неправильно, потому что крепление на четыре болта, а не на шесть, и что он завтра ей всё тут переделает.

Об этой встрече Маргарита рассказала матери. Не по телефону — приехала сама, в среду, днём, когда отца не было, и застала Елену Тимофеевну в фартуке, в муке, с противнем.

Они сели на той самой кухне, где Мигель ел щи. Маргарита положила перед матерью фотографию, которую сделала на телефон: Андрей Ильич в её квартире, на кухне, у плиты, с отвёрткой в руках и с нелепо счастливым лицом.

Мама смотрела на телефон долго. Потом встала и ушла в ванную, и там было слышно, как льётся вода. Вернулась она с вымытым лицом и сказала:

— Он не старый.

— Не старый.

— У него руки не такие были. — Она помолчала. — Толще.

Маргарита взяла её руку и держала крепко.

— Мам, я хочу тебя спросить один раз, а ты ответь как хочешь.

— Я знаю, о чём ты.

— Ты зачем живёшь с ним?

Мама вытерла руки о фартук — машинально, годами натренированным движением, — и сказала то, что говорили в её семье женщины до войны: куда же я пойду, у меня дочь, у меня школа, а что люди скажут.

— Камиле двадцать пять, — сказала Маргарита. — Она дееспособная. Люди скажут «наконец-то». Мам, я видела, как ты всю жизнь подаёшь и убираешь и не перечишь. Я думала, тебе это нравится. Мне девятнадцать было, когда я поняла, что не нравится. Я это поняла по себе.

Мама заплакала не как в тот вечер, — тогда она качала головой и молчала. Сейчас она села на табурет, положила голову на стол, на руки, и плакала так, как плачут, когда никто не держит за плечи: долго, с перерывами, вслух. Маргарита сидела рядом и гладила её по спине, пока не кончилось.

Уходить мама решилась только в марте. Развод оформили без сцен: Сергей Петрович подписал бумаги быстро и почти с облегчением, а когда мать вечером пришла выносить коробки, сидел в кресле и смотрел телевизор. Единственное, что он сказал, уже в дверях:

— Все вы одинаковые.

Камила тогда закатила скандал — не из-за развода, а из-за того, что дом теперь продают. И уехала к Дарку. Тот снял квартиру на две комнаты, и в апреле у него появилась новая девушка с рыжими волосами, и Камила узнала об этом от третьих лиц, как узнают такие новости.

Мать переехала к Андрею Ильичу, в райцентр. Через две недели Маргарита приехала и нашла мать не в квартире, а во дворе, в комнатке с отслоившейся краской у сеней, где стоял новый стол и коробка с мукой. Мать записалась на курсы и собиралась открыть маленькую пекарню — на заем, с Андреем Ильичом в помощниках, и уже выбрала слово, написанное от руки на картонке: «У Елены». Она ещё ничего не умела, кроме пирогов, но у неё было двое рабочих дней в неделю в школе и одна печь, купленная по объявлению.

Свадьбу сыграли в конце октября, в маленьком ресторане на набережной, на сорок человек. Мигель хотел позвать двести — клиентов, подрядчиков, нужных людей, — но Маргарита сказала: «Если я тебе нужна, то не как выставка», и он сдался быстро, потому что за те месяцы научился понимать, о чём она спорит по-настоящему, а о чём просто проверяет его.

Андрей Ильич вёл её к столу. Он репетировал этот проход три раза, у себя в райцентре, с матерью в роли невесты, и всё равно на середине коридора сбился, остановился и вытер лицо платком, а Маргарита потянула его за руку и прошептала: «Иди, иди, тут недалеко, до стола дойдём — поедим». Елена Тимофеевна сидела на втором месте от края и на свадьбе дочери первый раз за двадцать лет выпила шампанского, не спросив разрешения.

Из её родни за столом никого не было. Камила получила приглашение на открытке, написанной от руки, — Маргарита сама отнесла его в конверте к ней на работу, в парикмахерскую наКировской, и отдала администратору, чтобы не встречаться. Камила не пришла и не позвонила, но через две недели, в воскресенье, появилась у порога дома на Полевой — с ногтями, покрытыми лаком цвета крови, и с этой манерой входить на сцену.

Разговор был короткий. Камила села на табурет, осмотрела кухню, сказала, что у сестры, конечно, всегда был плохой вкус, а потом, без перехода, спросила:

— Ты его любишь?

— Мигеля?

— Дарка. Ты его любила?

— Нет, — сказала Маргарита. — Он мне нравился. И я была одна, и мне было девятнадцать.

Камила стала смотреть в окно и вдруг расплакалась, но зло, с оскорблениями: сказала, что сестра ей всю жизнь всё портит, что она, Камила, всегда была лучше и красивее и всё равно всех теряет, потому что рядом всегда кто-то, кто ниже и наглее. Маргарита не спорила и не утешала. Она налила ей чаю и поставила перед ней тарелку с сырниками, и Камила их съела, всхлипывая, потом собрала сумку и ушла, хлопнув дверью так, что в серванте у соседей, наверное, звякнуло. Больше они не виделись.

Дарк позвонил один раз, ночью, в феврале, — на её новый номер, который узнал, видимо, через мать. Трубку взяла Маргарита, и он молчал секунд десять, а потом сказал: «Это я». Она не ответила ни слова, просто нажала отбой и легла обратно, и Мигель во сне переложил руку ей на плечо. Утром она удалила номер, не почувствовав внутри ничего, кроме лёгкого раздражения, как от рекламного звонка.

Дом купили в мае — двухэтажный, с большим запущенным садом и участком, где половина яблонь была старая, а половина малинника заброшена. Мигель хотел брать новостройку, Маргарита — старое здание с высокими потолками, и она победила, потому что умела приводить один довод вместо трёх: «Тут дети смогут бегать по лестнице». Он на это ничего не ответил, только посмотрел на неё внимательно и с того дня перестал спорить о доме.

Ремонт делали всю осень. Елена Тимофеевна приезжала раз в неделю и мыла окна, отказываясь от рабочих рук, а Андрей Ильич с Мигелем разобрали до основания котельную и собрали заново, и однажды их нашли в подвале в четыре утра: сидели на корточках у снятой помпы и обсуждали, у кого в молодости был мотоцикл. В декабре из райцентра привезли первую партию пирогов — Елена Тимофеевна пекла на дому, пока помещение под пекарню ещё достраивалось, и в её коробках каждая булочка была завёрнута в отдельную бумажку, как в старых магазинах.