Вопреки всем правилам

Визг тормозов ударил прямо в затылок. Синие фары залили её целиком, и на секунду всё вокруг стало белым. Машина встала от неё в полуметре, чуть развернувшись на мокром, и слышно было, как в салоне что-то упало на пол от резкого торможения.

Маргарита стояла на месте. Ноги не двигались.

Дверь открылась. Из машины вышел мужчина в светлом пальто, без шапки, с пакетом из продуктового, который он бросил на сиденье. Лицо у него было бледное, и первое, что он сказал, было вопросом:

— Ты цела?

— Цела, — сказала она. Голос вышел хриплый, как после болезни.

— Ты вообще видела, куда идёшь? — Он подошёл ближе и остановился на расстоянии, на котором останавливаются люди, привыкшие не пугать. — Там знак. Там ремонт.

— Я знаю. Я задумалась.

— Задумалась. — Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Ладно. Давай отойдём на тротуар, а то я сейчас второй раз тебя чуть не убью.

Она перешагнула через бордюр, он пошёл рядом, и она заметила, что он не смотрит на неё, а смотрит на дорогу — прикидывает, сколько ему оставалось до неё, и от этого у него до сих пор не разжимались пальцы. Ему было не двадцать три. Ему было сильно больше двадцати трёх: седые волоски у виска, светлое пальто сшито хорошо, часы на руке тяжёлые. И при этом лицо молодое, без отёков и без усталости, как у человека, который спит по восемь часов и ходит в бассейн.

— Докуда тебе? — спросил он.

— Я сама.

— Я не спрашиваю, сама или нет. Докуда?

— На Полевую.

— Это в другую сторону от того, куда ты шла, — сказал он. — Ты точно задумалась.

Он довёз её. Она сидела на переднем сиденье, пристёгнутая, и старалась не смотреть на панель, на которой светилось немыслимое количество кнопок, а он всю дорогу молчал и один раз, на светофоре, посмотрел на её скулу.

— Это кто?

— Что?

— Тёмное. — Он кивнул на её лицо. — Это тебя?

Маргарита не ответила. Он тоже не стал переспрашивать и больше до самого дома ничего не сказал. У подъезда он остановил машину, вышел первым, открыл ей дверь и протянул руку — не чтобы помочь выйти, а чтобы забрать у неё сумку и донести до двери. Сумка была тяжёлая от учебников.

— Мигель, — сказал он. — Меня зовут Мигель. А тебя?

— Маргарита.

— Маргарита. — Он повторил её имя так, будто записывал куда-то. — Ты учишься?

— Учусь.

— Тогда вот что. — Он достал из кармана визитку, тонкую, с двумя строками. — Я не буду делать вид, что это случайность, потому что ничего случайного не бывает. Я ищу человека в приёмную. Телефоны, письма, встречи, документы, ничего сложного. Работа с восьми до семи, пять дней. Если ты готова, позвони в понедельник, до обеда.

Она взяла визитку и посмотрела на неё под фонарём. Фирма называлась совершенно обыкновенно — «Стройкомплект», и на этом обыкновенном месте была маленькая вытесненная эмблема, какую она потом находила на всех его папках, бланках и щитках на площадках.

Глава 3

Позвонила она в понедельник, в десять. Через неделю сидела за столом у двери его кабинета и училась различать, кто из посетителей пришёл по делу, а кто просто хочет попасть внутрь, потому что «мы с Мигелем Александровичем начинали вместе».

Работа оказалась спасением, и дело было не только в деньгах. К одиннадцати она уже запомнила, где лежат папки, кто из подрядчиков врёт про сроки и что говорить тем, кто требует своего инженера «сейчас». Она стучала, входила, ставила на стол кофе — без сахара, как он пил, — и уходила, и однажды поняла, что впервые за год у неё есть место, где на неё смотрят и при этом не ищут, чем задеть.

Фирма была большая: три площадки, свой склад, машины, два этажа в здании с широкой лестницей. И стояла она прочно не из-за одного Мигеля — за спиной у него был отец, о котором в офисе говорили с той осторожной почтительностью, какой не удостаиваются ни деньги, ни должности, а только отношения. Мигель про отца почти не рассказывал. Один раз, когда она спросила, он ответил коротко: «Он в Петербурге, мы редко видимся», — и перевёл разговор на накладные.

Роман начался на пустяках. Он подвозил её, потому что «всё равно по пути». Потом один раз, когда она задержалась до десяти, сказал ей не идти в метро и подождать. Потом они ужинали в кафе, куда он всегда заранее бронировал столик в углу, и там, в первый раз, когда официант ушёл, он перегнулся через стол и убрал у неё с ресницы хлебную крошку, и она поняла, что все три месяца ждала именно этого.

Он был взрослый. Совсем иначе взрослый, чем Дарк: говорил мало, но всегда то, что и имел в виду; не спрашивал, куда она пошла, а спрашивал, как она спала; и когда она первый раз осталась у него — в большой квартире с видом на реку, где в шкафу висели только серые и чёрные вещи, — он утром сам сварил ей кашу и поставил её на подоконник, потому что ей нравилось есть там, у стекла.

На работе они держались так, что никто бы не догадался. Она приносила ему кофе и говорила «Мигель Александрович», а он отвечал ей «Маргарита Сергеевна» так серьёзно, что она едва не смеялась в коридоре. Сотрудницы её любили, а он на людях был ровный со всеми, и поэтому роман жил как бы на другой половине дома: сначала звонок от него вечером, потом машина у ворот, и город оставался снаружи.

Маргарите было хорошо. И именно поэтому она не сразу заметила, что счастье у неё устроено как чужая квартира, куда она заходит по звонку.

Дарк появился в декабре, за неделю до новогодних корпоративов. Он пришёл в офис как посетитель, с папкой, и сказал на входе, что у него дело к Мигелю Александровичу по объекту на Восточной. Маргарита подняла голову от журнала регистрации и увидела его раньше, чем он увидел её; у неё не изменилось лицо, потому что она успела этому научиться за три месяца в родительском доме.

— Добрый день, — сказала она. — По какому вопросу?

Он замер с папкой в руках. Посмотрел на её стол, на табличку с именем и должностью, на кольцо-печатку на её пальце, которое было просто кольцо.

— Ты тут работаешь?

— Я слушаю вас по делу.

— Маргарита...

— Если вы по делу, я запишу вас на два часа. Если нет, извините, у меня посетители.

Он ушёл. Она весь день потом писала письма с одной и той же опечаткой и злилась на себя, а не на него, что было самое унизительное.

Через три дня Мигель позвонил ей в обед и сказал ровно:

— Зайди на минуту.

В кабинете пахло кофе и табаком. Мигель стоял у окна, спиной к двери, и на столе у него лежала та самая папка, раскрытая. Он обернулся, и Маргарита по его лицу поняла всё сразу, до единого слова.

— Тут человек приходил, — сказал он. — Рассказывал про тебя. Про твоего отца, про сестру, про него самого. Про то, чем ты занималась в июле и в августе.

— Дай мне сказать.

— Я всё прочитал и всё выслушал. Ты с ним жила, пока он был женихом твоей сестры.

— Он тебе сказал, с чего началось?

— Он сказал, что ты сама пришла к нему на работу, — Мигель говорил тихо, без крика, и от этого каждая фраза падала как гиря. — Что ты знала про сестру. Что ты требовала денег, когда он решил прекратить.

— Это ложь.

— Он принёс выписку. Двести тысяч на карту. Твоё имя, апрель.

Маргарита задохнулась. Двести тысяч в апреле были её — она три года подрабатывала с мамой на школьных ярмарках и откладывала, и об этом знали только мама и Камила, и однажды Камила, злая после какого-то своего скандала, сказала при Дарке: «У неё на книжке лежит, она копит на отдельную жизнь».

— Это мои деньги, — сказала она. — Я их сама собрала. Копилка с четвёртого класса.

— Верю, — сказал Мигель, и она поняла, что он не верит. — Маргарита, я не мальчик. Меня так не обманывают.

— Кем ты меня считаешь?

— Я думаю, ты умеешь быть очень убедительной. — Он посмотрел на неё в упор. — И очень нуждающейся.

Она стояла посреди большого кабинета с ковром и шкафами красного дерева и впервые за три месяца почувствовала себя той ночной официанткой в кофейных пятнах, которую чуть не утащил в машину пьяный.

Он сказал ей ещё два слова, и оба были короткие. Что ему не нужна в доме женщина с такой репутацией. Что в офисе она может остаться до конца недели — и на этом он её отпустил, отвернувшись к окну, и она вышла, и коридор был длинный, и до конца коридора она шла, не дыша.

Вечером, когда все ушли, он вызвал её ещё раз. На столе стояла бутылка, и он был уже пьян — не сильно, но достаточно, чтобы говорить вслух то, что днём держал на замке. Он сказал ей, что не может её отпустить. Сказал это как оскорбление. Потом взял её за руку, потом поцеловал, и дальше она не помнила, как оказалась на столе, подпертая его ладонью за шею, с задранной юбкой и его ремнём на полу, и он брал её грубо, коротко, отчаянно, будто хотел и одновременно мстил, и в конце концов встал, отошёл к сейфу и вынул оттуда деньги.

— Вот, — сказал он. — Я не беру бесплатно. Возьми.

Она не сразу поняла, что он делает. Она собрала волосы, поправила блузку, посмотрела на деньги, потом на него. Хотела закричать — и не смогла, потому что в горле стало тесно. Тогда она сделала единственное, чего он от неё не ждал: взяла пачку и бросила ему в лицо. Купюры разлетелись по ковру, он вздрогнул и отступил на шаг.

— Оставь себе, — сказала она. — Девочкам в клубе тоже так платят?

И вышла.

Она написала заявление на следующий день. Мигель не подписал его три дня, потом вызвал и сказал, что по договору она обязана отработать две недели, и что он их от неё получит. Маргарита сказала «хорошо». Она не стала спорить, не стала объяснять, не стала ничего доказывать: подписанные бумаги были на её стороне, а больше ей не на что было опереться.

И две недели он над ней работал. Не орал — орал бы он зря. Делал хуже: при всех передавал ей чашку со словами «помой, я тут не прислугу держу»; задержал выплату за ноябрь и потребовал переделать отчёт, потому что «ты, видимо, не умеешь работать головой»; велел перевести по этажам коробки со старой документацией и потом придирался к порядку в шкафах. Однажды, принося ему подписанные накладные, она услышала, как он в трубке сказал про неё кому-то из знакомых: «А, это та, которая за деньги». Она положила бумаги и вышла, и в туалете на этаже просидела десять минут, вымыв лицо холодной водой.

А по вечерам он звонил. Иногда отпускал водителя и ждал её у выхода на своей машине, и она проходила мимо, как мимо чужого фонаря. Один раз он схватил её за локоть у лифта, и она сказала: «Убери руку, увидят», — и по его лицу поняла, что попала. Он отпустил и ушёл. В другой раз он при всех похвалил её приказом, чтобы никто ничего не заметил, а вечером прислал сообщение: «Не уходи». Она прочитала и не ответила.

Она держалась. Двенадцать дней держалась, потому что знала, что за это время научилась делать свою работу лучше всех в приёмной, и потому что нужно было дожить до аванса, и потому что в глубине души ей хотелось, чтобы он увидел её такой, как она есть.

На двенадцатый день, когда оставалось два, был корпоратив по случаю сдачи объекта. Маргарита подала ему бутылку воды и собиралась уходить, а он задержал её в кабинете взглядом и девять секунд ничего не говорил.

Она приблизилась к столу, поставила на него стакан и сказала:

— Мигель, я ухожу. Но до этого ты меня послушаешь.

— Не начинай.

— Ты можешь оскорблять меня сколько угодно, я привыкла. Только ты же не меня оскорбляешь. — Она наклонилась чуть ближе, и голос у неё не дрогнул. — Ты себя. Потому что ты меня любишь, и ты это знаешь.

И поцеловала его.

Он отшатнулся на секунду — и вернулся к ней сам. Целовал он её не так, как в тот вечер у сейфа: без злости, а голодно, как человек, который три месяца запрещал себе даже смотреть в её сторону, и когда она положила ладони ему на грудь, он с силой прижал их через рубашку, будто проверял, что это правда.

Он сгрёб со стола папки — одна полетела на пол, накладные посыпались веером, — поднял её за бёдра и посадил на прохладную кожу подоконника, но тут же спохватился, что шторы не задёрнуты, и повёл её к столу. Маргарита сама расстегнула ему ремень, потому что из-за её спины шёл свет от настольной лампы и мешал ему; он опустил тяжёлую ладонь ей на затылок и придержал, когда она достала его, и выдохнул сквозь зубы длинно, как выдыхают после бега.

Дальше она плохо помнила порядок. Помнила стекло лампы под своей ногой, которое чуть не съехало; помнила, как он одной рукой всё время держал её за поясницу, а второй задирал юбку, и колено у него мелко дрожало; помнила, как он вошёл в неё и замер, и оба они молчали так долго, что стало слышно, как в коридоре гудит кондиционер. Он не торопился и всё время смотрел ей в лицо — с такой мукой, будто это она его пришла растерзать. Она обхватила ногами его бёдра и наконец почувствовала, как он ломается, как уходит его расчётливая аккуратность, и дальше он брал её уже как берут, когда не остаётся сил держать марку, — коротко, тяжело, прямо на столе, подложив ладонь под её скулу, чтобы ей было не биться о дерево. Она кончила с прикушенной губой, тихо, почти без звука, и он следом, прижавшись лбом к её лбу, и потом они не разжались ещё минуту, потому что разжиматься означало возвращаться в декабрь и в офис.

Первым отстранился он. Отошёл, застегнул брюки, подобрал с пола папку, поставил на место стул. Маргарита слезла со стола, поправила блузку и собрала с ковра рассыпанные листы, сложила их стопкой, стопку положила на край.

— Поговорим завтра? — спросил он, не глядя.

— Нет, — сказала она.

Она взяла сумку, вышла из кабинета, прошла через тёмную приёмную, вызвала лифт, спустилась, на улице натянула шапку и пошла к метро. Дома она приняла душ, поела суп из кастрюли и легла спать, и впервые за три месяца спала без перерывов до утра.

Мигель остался стоять у стола. Он взял с подоконника её стакан, в котором осталась вода, посмотрел на него, потом поставил обратно. Сел в кресло. Встал. Проверил, закрыт ли сейф. На листах накладных остался след её каблука, и он долго не мог понять, зачем их поправляет, а потом до него дошло, что он делает это точно так же, как она всегда делала.

Он любил её. Это было ясно и мучительно, как зуб, о который всё время задеваешь языком. И рядом с этим стояло слово Дарка — короткое, липкое, сказанное ему в лицо уверенным, деловым голосом человека, который приносит документы. Мигель двадцать девять лет жил с правилом: молодой бизнес в этом городе держится на репутации людей рядом. Он много раз видел, как из-за одной истории в постели рушились сделки, уходили площадки, терялись деньги и знакомства. И в его личной инструкции, которую он никогда не писал на бумаге, было прямо: женщина, которая спит с ним и с его конкурентами, и с женихом собственной сестры, — это не жена. Это риск.

Он не пошёл за ней. И до двух ночи смотрел в потолок, уговаривая себя, что поступил правильно, и чувствуя, что правильно сейчас не помогает совсем.

Дальше пошли месяцы, которые он потом считал по-другому. В работе того года появилось столько сил, сколько раньше не было: он взял два новых объекта, согласовал склад, разругался с подрядчиком. По вечерам пил мало, но регулярно и в одиночестве, чего раньше не делал. Дважды, уже зимой, он проезжал мимо её дома на Полевой и не останавливался. Один раз увидел у метро девушку в клетчатой куртке и успел схватиться за ручник, прежде чем понял, что это не она.

В марте он понял, что не может больше. В его папке лежала бумага, которую он сам перечитывал раз десять и каждый раз злился: заявление Дарка, аккуратно отпечатанное, с двумя абзацами, с именем человека, о котором в фирме знали как о подрядчике по отделке. Он открыл в интернете карту, зашёл на сайт школы, где, как когда-то сказала Маргарита, работала её мама, и нашёл фамилию в списке учителей.

Дальше был дом. Обычная пятиэтажка на другой стороне города, подъезд, где пахло сыростью, и звонок с номером четырнадцать. Открыла женщина в домашнем платье, худая, с очень усталым добрым лицом и с мукой на виске.

— Здравствуйте, — сказал Мигель. — Я начальник Маргариты.

Мать замерла, потом отступила и пропустила его внутрь.

В прихожей было тесно от зимних курток и обуви, и стоял запах щей — она варила щи, потому что был вторник.

— Проходите, — сказала она. — Вы... вы его нашли? Он ждёт?

— Ничего не случилось, — сказал Мигель. — Я просто хотел поговорить.

Она провела его в комнату, где по телевизору шли новости, и в кресле у окна сидел мужчина лет пятидесяти, в спортивных штанах и жилетке поверх рубашки. У него были тяжёлые руки и глаза, в которых не было ни одного тёплого движения: он смотрел на вошедшего так, будто тот пришёл выбивать долг.

— Здравствуйте, Сергей Петрович.

— Ты кто?

— Мигель Александрович. Руководитель Маргариты.

— Маргариты, — повторил отец и отвернулся к телевизору. — Не знаю такой. У меня одна дочь, Камила.

Мигель молчал ровно столько, сколько было нужно, чтобы это прозвучало в комнате достаточно ясно.

— Сергей, — сказала мать негромко. — Человек с дороги.

— Пусть едет дальше.

— Я вам не помешаю, — сказал Мигель. — Я хотел спросить только одно: как вы дошли до того, что перестали считать её дочерью?

Отец прибавил звук.

Мать смотрела на Мигеля и одновременно — на мужа, и по её лицу было видно: она решает то, что решала всю жизнь. Она встала, ушла на кухню и вернулась с тарелками.

— Снимайте пальто, — сказала она. — Будете есть. У нас щи.

Он поел. Он сел за стол, где в вазе с отбитым краем стояли сухие ветки, и ел щи и хлеб, и мать подкладывала ему добавку, и за эти двадцать минут он увидел весь их дом как на ладони: как она подаёт и убирает, как отец требует, чтобы окно в гостиной было закрыто, как она закрывает, как он говорит «опять ты не так посолила» и как она кивает, и как в её лице держится что-то очень давнее, износившееся до дыр, но живое.

Камила вышла из своей комнаты, когда Мигель уже собирался уходить. Она была в халате, с распущенными волосами, и, увидев у вешалки чужое светлое пальто, сразу переменила лицо.

— Ой, а вы кто?

— Мигель.

— Мигель, — она произнесла имя нараспев, — красивое. Вы к папе?

— Я к вашей матери.

— К маме? — Она засмеялась так, будто он сказал что-то милое. — У мамы кроме борща ничего интересного нет. Расстёгивайтесь, посидите. Вам кофе сварить?

Она прошла мимо него совсем близко, придерживая халат у груди, и улыбнулась — не открыто, а тем самым способом, каким улыбаются, чтобы проверить, работает ли ещё. Работало. Она это увидела и осталась довольна.

— У вас сестра есть? — спросил Мигель.

— Есть. И не общаемся, и не собираюсь.

— Почему?

— Потому что она... — Камила поискала слово, — она ничего не понимает в людях. И вообще она была жениха у меня... — она вдруг запнулась, посмотрела на него и решила, видимо, что слушать некому, — в общем, там своя история.

— А жених?

— Дарк. Мы с ним ещё вместе, — сказала она легко. — Он немного путается, но это временно. Он на мне женится.

Мигель надел пальто и попрощался. Мать проводила его до двери.

— Маргарита живёт на Полевой, — сказала она тихо, у самой вешалки, — дом семь, квартира двенадцать. Только вы ей не говорите, что это я вам сказала. Она у меня гордая, если узнает, что я через вас передавала, — не приедет.

— Откуда вы знаете, где она живёт?

— Я её видела, — мать смотрела куда-то в сторону лестницы. — В августе. Стояла у магазина на другой стороне. Я подумала: подойду и не подойду? И не подошла. Я даже не знала, как к ней теперь обращаться.

Мигель уже взялся за ручку двери, когда из гостиной донеслось:

— Кто там ещё, Лен?

Он не выдержал. Вернулся в комнату, встал у кресла и сказал всё, что думал, глядя прямо в лицо:

— Вы сидите тут в кресле двадцать лет и мстите жене за то, что она когда-то в чём-то вам призналась. А получилось так, что вы мстите не ей, а девочке, которая в этом вообще не участвовала. Она работала ночами в кофейне и собирала монеты, чтобы не просить у вас ни рубля. Вы ей даже не сказали «здравствуй». Вы честный человек, Сергей Петрович? Так вы не честный. Вы просто слабый и держитесь за то, за что никого не жалко.

Отец сначала приподнялся с кресла и заорал — так, что Камила высунулась в коридор. Потом сел обратно. Потом, к полному удивлению Мигеля, развёл руками и сказал уже спокойно и почти буднично:

— А чего мне тебе ответить? Что я ей пожелать могу? Ничего не могу. Она мне не дочь.

— Что?

— Не дочь, — сказал отец и снова повернулся к телевизору. — Жена сама призналась. В две тысячи восьмом. Я не дурак, я считать умею. Вот и весь разговор. Хочешь — спрашивай у неё, она тебе всё расскажет.

Мать стояла в дверях и не спорила. Она стояла очень прямо, держась двумя руками за край платья, и молчала, и в её молчании Мигель прочитал всё: и что правда давняя, и что живёт она с этой правдой в одной квартире уже восемнадцать лет, и что Маргарита не знает об этом ничего.

Он вернулся через три дня, днём, когда Сергей Петрович был на работе. Елена Тимофеевна открыла не сразу — сначала за дверью щёлкнул замок, потом она выглянула в щель, увидела его и всё равно не пустила, а стояла, держась за косяк.

— Он вам наговорил. Вы не верьте всему.

— Я и не верю, — сказал Мигель. — Я пришёл спросить у вас.

Она подумала и отступила. Они сидели на кухне, где на плите в кастрюле доходили щи, и она машинально мешала их половником, потом ставила половник на край, потом снова брала. За окном натянули бельё, и по стене двигались тени от простыней.

— Как его зовут? — спросил Мигель.

— Андрей. Ильич.

— Фамилия?

Она назвала. Потом положила половник, вытерла руки о полотенце и рассказала, как это было, коротко, без украшений, будто зачитывала чужой протокол. Тогда у неё умерла мать, Камиле был год, с Сергеем они уже жили плохо — не ссорились, а молчали месяцами, потому что он был из тех мужчин, у которых обида заменяет разговор. На работе приезжал человек из области по школьному оборудованию, ставил в кабинетах новые шкафы, остался на две недели. Он был старше её на шесть лет, добрый и в разговоре простой, и с ним она впервые за три года почувствовала себя не виноватой, а просто живой. Он уехал в конце апреля, оставив телефон на бумажке, и обещал вернуться. В июне она поняла, что беременна, и не позвонила, потому что у него была своя жизнь, а у неё — муж и дочь, и потому что Сергей по календарю ничего бы не заметил. Заметил он через год, по глазам, по тому, что дочь не была на него похожа, а когда спросил напрямую, она заплакала и всё сказала сразу.

— И он?

— Он меня не выгнал, — сказала она. — Он поступил хуже. Остался. И с тех пор каждый день напоминал мне, что простил.

Номер Андрея Ильича она нашла в старой записной книжке, вложенной в коробку с пуговицами. Мигель переписал цифры в блокнот, поблагодарил и ушёл, а она всё стояла в дверях и держала рукой платок.

Андрей Ильич жил в райцентре в трёх часах езды и работал на комбинате по ремонту техники — должность называлась длинно, но по сути он был человеком, который двадцать лет чинил всё, что ломается. Мигель нашёл его по телефону со второго раза; трубку взяли с шумом, будто в мастерской, и сказали: «Андрей, тебя». Он приехал в субботу, к гаражу, и увидел мужчину в ватнике и кепке, с седой щетиной, с руками в мазуте. Они отошли к кирпичной стене, где на солнце сохло разобранное колесо.

Мигель сказал прямо: у него есть дочь. Зовут Маргарита, ей двадцать, учится, работает, живая, упрямая, любит клубнику и не любит, когда за неё решают. Мать — Елена Тимофеевна, учительница из города, с которой он прожил две недели в апреле тысяча девятьсот девяносто девятого.

Андрей Ильич долго ничего не отвечал. Потом вытер ладони о ватник, хотя руки всё равно были чёрные, достал сигареты, не закурил и спрятал обратно. Потом сказал:

— Девяносто девятого. Я тогда шкафы ставил в школе, в две смены, потому что просили к сентябрю. — Он смотрел в землю. — Я ей звонил. С мая. Никто не брал.

— Телефон был домашний, — сказал Мигель. — Там трубку брал муж.

Андрей Ильич кивнул, будто это объясняло всё сразу, и надолго замолчал, и в этом молчании было больше, чем в любом плаче. Потом спросил только одно:

— Она похожа на мать?

— На мать.

— А глаза?

— Глаза у неё серые, — сказал Мигель и увидел, как в лице этого человека что-то встало на место. — И она часто хмурится, когда думает, вот так. — Он показал.

Глава 4

Они договорились, что Андрей Ильич пока никуда не поедет. Он сам это условие и выставил: сначала он должен узнать, чего хочет она, и не появится, если его не позовут. На прощание он пожал Мигелю руку крепко, и Мигель ушёл с ощущением, что в этой истории впервые за девятнадцать лет кто-то повёл себя порядочно.

А вечером Мигель стоял на Полевой, у второго подъезда пятиэтажки, и смотрел, как в окне на четвёртом этаже зажигается свет.