Вопреки всем правилам

Нина Кислицына

Вопреки всем правилам

Глава 1

В два часа ночи зал был почти пуст. Марина уже ушла — переоделась в подсобке, вышла через чёрный ход, крикнув на ходу, что завтра её не будет, — и Маргарита осталась одна на всю смену до семи. Кофемашина остывала, пахло подгоревшим молоком и лимонной «химией» для пола. Она собрала со столиков чашки, вытерла липкое пятно от сиропа у дивана, высыпала мелочь из кармана фартука в ладонь. Восемьдесят два рубля. Хватит на проезд и на батон.

За окном висел свет фонаря, и в нём медленно крутилась мошкара.

Пьяный пришёл около трёх. Не шатаясь, нет, — такие держатся ровно, пока не откроют рот. Лет сорока, в рубашке с коротким рукавом, на шее цепочка, на пальце широкое кольцо. Он сел за угловой столик, отодвинул пепельницу и попросил коньяк. Коньяка в кафе не было никогда. Он попросил ещё раз, будто от повторения спиртное могло появиться, и тогда Маргарита принесла ему чай.

— Ты чего как неродная, — сказал он, глядя не в чашку, а на её блузку под фартуком. — Посиди со мной.

— Я работаю.

— Работай. Я не запрещаю.

Она ушла за стойку. Он выпил чай, потом долго и молча смотрел, как она составляет стаканы на поднос, и это молчание было хуже слов. Потом встал.

Маргарита успела подумать: расплатится и уйдёт. Она даже потянулась к кассе, чтобы дать сдачи. Он взял её за предплечье — не грубо, скорее как берут за ручку двери, чтобы открыть, — и потянул к выходу. Поднос слетел на пол, стаканы покатились, один разбился под стойкой.

— Машина рядом, — сказал он спокойно, почти ласково. — Пять минут. Никто не узнает.

У неё стало пусто в голове и очень холодно в пальцах. Она упёрлась каблуком в порог, понимая, что этого мало, что он тяжелее её килограммов на сорок, и что в кафе нет никого, кроме охранника, который курит на улице и вряд ли услышит.

Дверь звякнула.

Парень вошёл быстро, не разглядывая зал, и сразу увидел их — её руку в чужой ладони, осколки, поднос. Он не стал кричать и не стал спрашивать, что происходит. Он взял мужика за кисть и разжал её — двумя пальцами, надавив на сустав, коротко, будто выключил выключатель.

— Отпусти.

— Ты кто?

— Через дорогу живёшь? — Парень не отвечал на вопросы. — Машина твоя где?

Пьяный попробовал дёрнуть руку обратно. Ему не дали. Тогда он сделал то, что делают все такие: сначала попытался засмеяться, потом сказать, что все тут шутят, потом — что девка сама подошла. Парень молча вывел его на улицу. Слышно было, как на асфальте взвизгнули тормоза, как хлопнула дверь, как мотор отъехал и стих на повороте.

Маргарита сидела на корточках и собирала осколки в совок, хотя руки немного тряслись и совок был не для этого, — просто надо было что-то делать.

Парень вернулся. Постоял у стойки, оглядел пустой зал, потом принёс из-под дивана поднос.

— Он тебя не задел?

— Нет. — Она поднялась. Колени были как чужие. — Спасибо.

— У вас тут всегда так?

— Работа такая.

Он не засмеялся над этой глупой фразой, просто посмотрел на неё внимательнее, чем ей было нужно: лет двадцати трёх, тёмные волосы подстрижены коротко, футболка на плечах сидела плотно, на костяшках правой руки свежая ссадина. Он вытащил из-под стола совок, который она уронила, поставил на место.

— Я кофе у вас ещё могу выпить? — спросил он. — Вроде ночь, а спать всё равно не хочется.

— Можете, — сказала Маргарита и вдруг обнаружила, что говорить с ним легко, как будто они уже знакомы лет пять.

— Тогда два. Я угощаю.

— У нас машина остыла. Придётся из заварного.

— Заварной нормально.

Она поставила перед ним две чашки, включила плиту, насыпала в турку, и всё это время чувствовала, что он не разглядывает кафе, часы на стене и разбитое стекло под стойкой, а смотрит на её руки.

Кофе получился горьким — она пересыпала. Он выпил весь, не поморщившись, и попросил второй, чтобы дать ей повод не стоять столбом.

— Дарк, — сказал он, когда она наконец спросила.

— Это имя или прозвище?

— Имя. Мама так назвала. Ей нравилось, что оно ни на что не похоже.

— Маргарита.

— Знаю. — Он кивнул на бейдж, приколотый к фартуку. — Прочитал.

Она почему-то смутилась, будто её поймали.

Дальше пошло само. Он не расспрашивал её ни о чём опасном — не про родителей, не про деньги, — а говорил о себе мало и ровно: приехал в город на две недели, может, на три, по работе; живёт в съёмной квартире на набережной, окна во двор, где с пяти утра начинают греметь мусорные баки; не пьёт, потому что с четырнадцати лет в зале и привычка осталась; с пьяным справился не потому, что смелый, а потому, что тот держал её неудобно и открывался сбоку. Маргарита слушала и вытирала столы вокруг него, а он доедал вчерашний чизкейк, который она не хотела выбрасывать, и они незаметно съели его вдвоём, двумя ложками, из одной тарелки.

В зале горела каждая лампа — на ночь включают все, чтобы не так страшно, — и свет лежал на его лице ровно, без теней. У него была манера смотреть в глаза чуть дольше, чем принято, и от этого каждую его фразу хотелось переспросить, хотя она понимала каждую.

— Ты здесь надолго? — спросила Маргарита и тут же прикусила язык: слишком похоже на то, как спрашивают в кино.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Как получится.

В пять за окном посветлело, мошкара из-под фонаря ушла, и стали слышны машины. Он посмотрел на часы и поднялся.

— Тебе когда сдавать смену?

— В семь.

— Осталось два часа. Я тут посижу, если не выгоняешь.

Он просидел до семи, читая что-то в телефоне, и не задал больше ни одного вопроса. Она мыла полы, и спиной чувствовала, что он поднимает глаза, когда она проходит мимо.

Он ушёл, оставив под чашкой двести рублей — вдвое больше, чем стоило, — и не написал ей ничего. Ни на салфетке, ни в чеке. Только сказал у двери:

— Не садись в машину к таким, как он. Даже если очень попросят.

— Обещаю.

Номер они не оставили. Ни он, ни она. Она поняла это, уже когда шла домой под жёлтым утренним светом, и остановилась посреди тротуара, потому что поняла, что больше никогда не сможет его найти. В городе восемьсот тысяч человек, а он тут на две-три недели и живёт где-то у набережной, где окна во двор и гремят баки.

Дальше пошли дни, все на одно лицо. Она вставала в обед, ела, что было, шла в универ, потом — смена, потом — домой, спать, и в этом расписании для Дарка не оставалось ни одной щели. А он всё равно был везде. В кофемашине, которая наконец остывала и работала; в угловом столике, за которым она больше никого не сажала; в осколке стакана под стойкой, который она нашла через три дня, когда мыла по углам. Она даже один раз, возвращаясь ночью, прошла лишние три улицы вдоль набережной и смотрела на окна. В двух горел свет. Она так и не решила, какие.

На пятый день мама позвонила в девять утра — в тот единственный раз, когда Маргарита могла спать.

— Ритуля, ты можешь приехать? Сегодня. К шести.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, всё хорошо. — Мама говорила быстро, как говорят, когда за спиной кто-то стоит. — Камила познакомит нас со своим женихом. Мы хотим, чтобы ты была.

Маргарита лежала, глядя в потолок, где на стыке плит висела тёмная полоса. Ей совсем не хотелось в тот дом, где отец смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло, а сестра говорит так, чтобы задеть. Но мама сказала «чтобы ты была» — значит, уже сказала что-то там, внутри, за своей спиной: «Она приедет, я попрошу».

— Хорошо, — сказала Маргарита. — В шесть.

Она подумала: интересно, что за человек взял в жёны Камилу. Камиле двадцать четыре, у неё красивое лицо и голос, который делает ласковым всё, кроме родной сестры. Такого жениха Маргарита заранее жалела, от всей души, и от этой мысли ей стало легче дышать.

Дверь ей открыла мама — в фартуке, с мукой на виске, пахнущая тестом и луком. Обняла крепко, на секунду спрятав лицо у неё на плече, и отпустила быстро, будто боялась, что увидят.

Из гостиной шёл телевизор. Отец сидел в своём кресле, справа, как всегда, и не повернул головы. Он держал пульт и смотрел на экран так внимательно, как не смотрел на неё уже года три.

— Здравствуйте, — сказала Маргарита в комнату.

Отец переключил канал.

Камила вышла из своей комнаты уже при полном параде: платье цвета топлёного молока, серьги, волосы уложены так, что ни одна прядь не смела шевельнуться. Она прошла мимо Маргариты к зеркалу в прихожей, поправила браслет и сказала, ни на кого не глядя:

— А, ты пришла.

— Пришла.

— Хорошо, что без опоздания. Он не любит, когда ждут.

Маргарита села на край дивана, где раньше сидела только бабушка, потому что это место у окна, и смотрела, как сестра в третий раз переставляет вазу с пионами на серванте.

— И как его зовут? — спросила она.

— Дарк.

Маргарита на секунду замерла. Совпадение было большое, но таких имён в городе хватает, и она тут же себя одёрнула: не приписывай живому человеку того, кто тебе просто снился четыре ночи.

— Даже не спросишь, кто он? — Камила наконец повернулась, и лицо у неё было как у человека, который держит за спиной подарок и ждёт, когда попросят показать. — Он из другого города. Работает в строительстве, у него там своя бригада. Ему двадцать три. Он красивый. Не то что твои... — она поискала слово и не нашла нужного, — официанты.

Мама из кухни крикнула, что скоро всё будет готово, и чтобы девочки не ссорились.

— Из другого города, — повторила Маргарита. — И что, он тебя любит?

— Обожает.

— Тогда странно. Ты же вредная.

— Что?

— Я говорю, тебе повезло, — сказала Маргарита ровно. — Умный, при деньгах, красивый. И выбрал тебя. С чего бы, интересно.

— Тебе просто завидно.

— Мне некогда завидовать, я работаю ночами.

— Вот и сидела бы там.

— Сидела бы. Только мама позвала.

Камила фыркнула и ушла на кухню, откуда тут же донеслось: «Мама, ты слышала, что она говорит?» Мама ответила что-то неразборчивое и мягкое, и по одному этому голосу Маргарита поняла: мама сейчас разводит их, как разводила всегда, одними и теми же словами, потому что других у неё не осталось.

Она подперла щёку рукой и стала смотреть в окно. Двор был тот же, что в детстве: качели с отломанным сиденьем, покрашенный в белый ствол старой липы, куст, где они с девчонками жгли в девятом классе чужую тетрадь по химии. Всё на месте. Только она тут больше не жила.

В шесть с небольшим, когда мама уже расставляла тарелки, звякнул звонок — коротко, один раз, как звонят люди, уверенные, что откроют сразу. Камила сорвалась с места так, что уронила салфетку, и унеслась в прихожую. Было слышно, как она сказала что-то шёпотом и засмеялась.

— Ну, идём, идём, — донеслось до гостиной. — Все уже ждут.

Они вошли вдвоём. Камила держала его под руку, прижимаясь плечом, и смотрела снизу вверх, а он отвечал ей улыбкой — тем самым движением губ, которое Маргарита помнила до мельчайшей складки у угла.

Дарк.

Он был в рубашке, чистой и выглаженной, и в туфлях, которых у него не могло быть в ту ночь. Он шёл вперёд по этому коридору спокойно, как ходят в собственный дом. И потом, поравнявшись с диваном, он посмотрел прямо на неё, потому что не мог не посмотреть: двери в гостиную только одна.

Он замер. На полшага, на четверть секунды — Маргарита даже не была уверена, что это заметил кто-то, кроме неё. Правая рука пошла к карману, будто за телефоном, и остановилась. Потом он отвёл глаза и посмотрел на Камилу так нежно, что стало противно.

Маргарита не встала. Она сидела, положив руки на колени, и слушала, как в ушах шумит чайник, стоящий на выключенной плите, и как мама говорит:

— Ой, какой молодой! Камила, ты не сказала, что он такой молодой!

Она заставила себя вдохнуть, потом выдохнуть. В груди что-то сжалось и не хотело разжиматься, но она поднялась со своего места, сказала «здравствуйте» — вежливо, ни на кого не глядя, — и села обратно. Он ответил то же самое: «Здравствуйте», — и голос его не дрогнул, только чуть-чуть, на самом первом слоге.

— Знакомьтесь, — объявила Камила, сияя, и обняла его за пояс двумя руками. — Это Дарк. Мой жених.

Отец наконец отложил пульт и поднялся, чтобы пожать руку. Мама засуетилась с чашками. Камила что-то щебетала про то, как они встретились, и это было враньё, всё до последнего слова, но Маргарита не помнила ни одного из них, потому что смотрела на его руку на плече сестры и на ссадину, которая у него уже зажила, оставив светлый след у костяшек.

Она поела быстро, не чувствуя вкуса: две ложки салата, кусок курицы, отказалась от чая. Сказала, что у неё смена. Мама ахнула, спросила, почему в такой день, и Маргарита соврала, что её вызвали, что замениться некому, и это была первая ложь за вечер, которая её не мучила.

В прихожей, пока она натягивала кроссовки, за спиной появилось тепло и запах чужого мыла.

— Ты уходишь? — спросил Дарк почти беззвучно.

— Да.

— Подожди на улице.

Маргарита выпрямилась и наконец посмотрела ему в лицо. Он стоял близко, и она увидела, что он не такой спокойный, как хотел казаться: у него дрожали ноздри, как у человека, который долго бежал.

— Зачем? — сказала она. — Тебе тут жениться.

Он не ответил. За спиной у него из кухни уже звала Камила — «Дарк, ты где?» — и он шагнул назад, в проём, как шагают с рельсов перед поездом. Дверь Маргарита закрыла сама.

На улице было душно. Начало июля, тополиный пух лежал в трещинах асфальта, у магазина на углу продавали черешню из ящика, и мальчишка-продавец лениво отгонял от ягод мух газетой.

Глава 2

Маргарита шла к остановке и ждала, что её кто-то догонит. Догнали её только собственные мысли, все сразу и все неудобные: что она месяц вспоминала ночь в кафе как лучшее, что случилось с ней за год, и что эта ночь была просто кофе и разговор про мусорные баки.

Она села в автобус, проехала восемь остановок и всю дорогу держала в кармане телефон, хотя ждать звонка было не от кого.

Дома она легла в четыре утра, а встала в девять, потому что больше не спалось. Сменила номер квартиры на новый листок в блокноте и не позвонила ни маме, ни сестре.

На следующую смену Дарк приехал к закрытию. Она не сразу его узнала — в свете фар он стоял у крыльца, руки в карманах, и ждал, пока она закончит со стулом, который выносила на улицу.

— У тебя тут всё та же муха в углу, — сказал он вместо «здравствуй».

Маргарита поставила стул и вытерла ладони о фартук.

— Я не хочу разговаривать.

— Не будем. Я тебя отвезу. Ты в курсе, что уже полвторого?

— Я пешком.

— Двадцать минут. Полвторого. Пешком.

Она взяла из подсобки сумку и вышла. Не потому, что согласилась. Просто у неё не было ни одной причины врать или бояться на улице.

Дорога заняла семь минут. Он вёл молча, обе руки на руле, и только на повороте к набережной спросил:

— Ты в тот вечер сильно испугалась?

— Кто? Я? — Она усмехнулась. — Я испугалась, что не успею доехать на автобусе до полуночи.

— Ты поняла, о чём я.

— Испугалась, — сказала она. — Да.

Квартира оказалась маленькая, две комнаты и кухня, в которой пахло не едой, а стиральным порошком. На подоконнике стояли гантели, на стуле висела футболка, на столе — ноутбук и кружка с остывшим кофе. Он не стал ничего прятать и ничего показывать. Просто налил ей воды и сел на пол, спиной к дивану, оставив ей диван.

И дальше всё получилось само, без единого слова о том, что правильно. Он поднялся, чтобы взять у неё из рук стакан, и не отпустил её руку, и она увидела сверху, как у него на шее бьётся жилка. Она сама наклонилась.

Он целовал её медленно, как человек, который не уверен, что ему разрешили, и всё время держал ладонью её затылок, будто боялся, что она уйдёт. Футболка у него была мокрая под мышками от жары, от него пахло солью и стиральным порошком. Пуговицы на её блузке не расстёгивались, он всё равно справился, и Маргарита потом всю ночь вспоминала, как он выдохнул у неё над ухом, когда она провела ладонями по его спине, по шраму под лопаткой.

В постели он был не грубый. Тяжёлый, горячий, честный — так, наверное, и бывает, когда двадцать три и всё время в зале: он не торопился, держал её бёдра и раз за разом шёл медленнее, чем мог, и от этого ей хотелось то плакать, то смеяться. В перерыве они лежали на мокрой простыне, и вентилятор гонял по комнате тёплый воздух, а она слушала, как у него в груди стучит, и считала удары, и не считала их, потому что сбивалась.

Он заснул под утро, на животе, положив руку ей на бедро, как на поручень. Маргарита не спала. Смотрела в потолок и думала, что всё это ужасно, и понимала, что всё равно останется.

Разбудил её звук телефона. Звонила Камила. Экран светился на стуле рядом с её блузкой, и Маргарита смотрела на имя и не брала.

Дарк проснулся, увидел, посмотрел на неё долго, а потом сказал одно слово:

— Не бери.

— Я ей скажу.

— Не надо.

— Скажу. Она — моя сестра.

Он сел на кровати, взял её за руку и держал крепко, и в лице у него было что-то, чего она не видела раньше: не стыд и не страх, а что-то вроде боли.

— Я должен на ней жениться, — сказал он. — Так нужно. Причину я тебе не скажу. Просто поверь, что так нужно.

— Что это значит?

— Это значит, что ты уедешь отсюда и ничего никому не расскажешь. Мне нельзя. Правда нельзя.

Она забрала руку и стала одеваться.

Она ушла от него в семь утра, в той же блузке, в которой сидела за столом у родителей девять часов назад, и по дороге домой купила бутылку воды и выпила её всю, стоя у ларька.

Больше он её не уговаривал. Да и уговаривать было нечего: она не могла никому сказать, а значит, все оставалось как есть.

Дальше пошли три месяца, которые она потом вспоминала как один длинный вечер. Он приезжал за ней после смен через ночь, реже — через две, всегда поздно, всегда на одну ночь. Иногда они ехали к нему, и там в холодильнике уже лежали её любимые йогурты, а на подоконнике вместо гантелей появился кактус в горшке из-под кофе, и Маргарита один раз спросила, откуда он знает, что она любит клубнику, и он ответил, что запомнил с ночи в кафе, потому что она два раза сказала, что у них в чизкейке слишком много печенья и слишком мало клубники. Она засмеялась и подумала, что человек, который помнит такое, не может быть плохим. За эту мысль она потом себя и ненавидела — за то, что находила ему оправдания так же старательно, как когда-то их искала мама.

По выходным она приезжала к родителям. Не всегда, но часто — маминым голосом, её просьбами, «Ритуля, я испекла, приезжай, всего на пару часов». Каждый раз одно и то же: подъезд с запахом сырости, коврик у двери, отцовское кресло, телевизор, и Камила с Дарком на диване.

Он был хороший жених. Это было самое невыносимое. Он привозил маме цветы, а отцу — коньяк, и с отцом говорил о постройках, о ценах на металл, о том, что сейчас берут панель вместо кирпича. Он держал Камилу за руку и смотрел на неё так, будто она в комнате одна. Камила расцвела и стала ещё невыносимее: она по-хозяйски брала его за подбородок и поворачивала к себе, когда хотела поцеловать, при всех, будто показывала фокус.

— Ты чего такая бледная? — спрашивала она сестру. — Плохо спишь? Или у тебя там завелись проблемы?

— Ночные смены.

— Может, тебе другую работу?

— Может.

Маргарита сидела и ела мамин пирог, и пирог был вкусный, а ей становилось всё хуже. Она смотрела на его пальцы на Камилином плече и вспоминала, где эти пальцы были ночью. Она выходила мыть посуду — ей всегда хотелось что-нибудь делать руками, — и через минуту в кухню заходила мама и говорила:

— Ты у меня худая стала. Поешь.

— Я поела.

— Ты на меня обиделась? За что-нибудь?

— Нет, мам.

Мама бы не поверила, если бы Маргарита сказала правду. А может, поверила бы сразу, и это было хуже.

В сентябре, на бабушкином поминальном дне, когда стол был накрыт по-старинному, с пирогами и компотом, а отец выпил третью рюмку и подобрел, Камила сказала:

— Мы решили. В декабре. Ну, то есть дату надо привязать к его работе, но в декабре точно.

Мама всплеснула руками. Отец сказал: «Разумно». И Камила начала перечислять, кто где сядет, кого звать, сколько стоит ведущий, и про платье, и про то, что хочет карету, потому что это её единственная свадьба, и она заслужила.

Маргарита резала пирог. Нож шёл по слою яблок и варенья, и на четвёртом куске у неё в руке что-то лопнуло, как струна, и она подумала очень ясно: нет. Хватит.

— Скажу тост, — произнесла она и встала, и в комнате стало тихо, потому что она здесь никогда не вставала.

Она посмотрела на Дарка, и он побледнел. Она видела это в первый раз за всё время — до этого он бледнел умело, наполовину, как актёр.

— За Камилу, — сказала Маргарита. — У неё будет хороший муж. Он спит со мной с июля.

Секунду в комнате ничего не происходило. Потом мамина чашка стукнула о блюдце, чай пошёл по скатерти, и Камила медленно повернулась к жениху и спросила:

— Что?

Дарк убрал свою руку с её плеча так, как убирают её с горячего.

— Камила, — сказал он, — это неправда. Она... ты же её знаешь. Она всегда что-нибудь придумает. Она.

— Это неправда, — повторил он громче, и голос у него поехал. — Она сама... ты не знаешь, какая она. Она первый раз ко мне подошла. Она пришла ко мне на работу! Она знала, что мы с Камилой вместе, и всё равно пришла. Я не... Я не виноват, что она так себя ведёт.

Маргарита стояла с ножом в руке и смотрела на него. Никогда до этой минуты у неё не было такого ясного зрения. Она видела его целиком: мокрые от пота виски, рубашку, застёгнутую до верха, аккуратную причёску, дрожащие пальцы, которыми он искал салфетку. Он говорил быстро и мелько, как человек, который в зале наконец встретил того, кто тяжелее.

— Скажи им, — тихо проговорила она. — Как было. В июле.

— Ничего не было, — сказал он ей в лицо. — Ты выдумала. Тебе просто... — он запнулся, — тебе просто скучно.

Камила закричала. Это был не плач, а именно крик, высокий и рвущийся, как у чайника; она вскочила, опрокинув стул, и ушла, и хлопнула дверью так, что в серванте звякнул хрусталь.

Отец поднялся медленно. Маргарита видела, как он распрямляется, как идёт вокруг стола — к ней, и как при этом на лице у него не было ни удивления, ни гнева от неожиданности. У него было другое. Что-то вроде облегчения. Будто он ждал этого годами и наконец получил право.

— Дрянь, — сказал он спокойно. — Вся в мать.

Он ударил её по щеке. Ладонью, наотмашь, от плеча, как бьют не в ссоре, а по-настоящему; у Маргариты мотнулась голова, и в ухе загудело, и на языке стало солёно от разбитой губы. Она выпрямилась и посмотрела отцу в глаза, потому что до этого всю жизнь отводила взгляд.

— Вон, — сказал он. — И больше сюда не приходи. Никогда.

Мама сидела у стола и качала головой. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник, и молчала, и это было хуже всего в том вечере — хуже пощёчины и хуже слов Дарка. Маргарита ждала одну секунду, ещё одну, потом сняла с крючка куртку.

— Мам.

Мама закрыла лицо руками.

Она оделась в прихожей. Пока завязывала кроссовки, из комнаты доносилось, как Дарк говорит отцу: «Я не понимаю, что случилось, я честно не понимаю», и как отец отвечает ему: «Не переживай, парень. Мы всё уладим». Про неё никто не сказал больше ни слова.

Форточка на кухне была открыта, и с улицы тянуло холодом. Маргарита вышла, спустилась по лестнице, дошла до остановки и только там, под фонарём, почувствовала, что щека горит, а ладонь холодит.

Автобус шёл долго. Она сидела у окна и смотрела, как за стеклом плывут витрины, закрытые на ночь, и у неё в голове всё время повторялась одна фраза, сказанная им ровно и без запинки: «Ты выдумала». Как будто та ночь была просто плохим фильмом, который посмотрела одна Маргарита.

Дома она не заплакала. Умылась, смыла с губы кровь, посмотрела на себя в зеркало и увидела на скуле тёмное пятно, которое к утру станет синим. Потом села и составила список на листок из блокнота. Первое: симкарта. Второе: кафе. Третье: не отвечать. Она даже не подумала написать «родители» — просто «не отвечать», и этого хватило.

Симку она поменяла через день, в салоне у метро, где девушка за стойкой долго выясняла, почему она отказывается от прежнего номера. Кафе — через неделю: подошла к Светлане Ивановне и сказала, что уходит по семейным, и та не расспрашивала, только посмотрела на её скулу и сказала, чтобы она взяла отпускные и не появлялась тут месяц, а там посмотрят. У Маргариты от этого стало тепло в горле, и она до конца смены накрывала столики у окна, потому что не хотела, чтобы её видели.

К октябрю пахло мокрым асфальтом и жжёной листвой. Она шла домой с последней смены по Литейной — мимо старых домов с высокими арками, мимо закрытой пекарни, где опустили железную штору, и думала о том, что теперь у неё нет ни семьи, ни жениха, ни работы, и что двадцать лет — не возраст, чтобы начинать с нуля, но она всё равно начинает и другого варианта нет. Мысли были тяжёлые, шли по кругу, и она не заметила, как вышла на проезжую часть там, где тротуар ремонтируют и ходить негде.