Скорость падения

Она вздохнула. Посмотрела на профессора — тот продолжал вещать, не обращая внимания на задние ряды. Тогда Алекса взяла ручку и быстро написала ответ прямо под вопросом: «Да точно, точно. Просто небольшие проблемы дома».

Она сложила листок и, не глядя, пихнула его обратно в сторону рыжей. Через минуту тот вернулся. На этот раз под ответом Алексы появилась новая строчка, написанная ещё более криво: «Расскажешь на перерыве».

Алекса медленно выдохнула и убрала записку в пенал, чтобы больше не отвлекаться. Она понимала, что подруга от неё не отстанет. Она реально любила свою подругу — но иногда ей многое казалось чересчур. И когда на неё вот так давили, она хотела бы ещё больше закрыться. С другой стороны, она была рада, что София такая пробивная, иначе их дружбы просто не было бы . О чём говорить, если Мендес буквально пошла и поступила вместе с ней, чтобы не расставаться. У её родителей тоже был бизнес, хоть и не такой большой, как гостиничный бизнес Алексы. Так странно: раньше это была компания Ричарда Кэмпбелла, а теперь — Алексы Кэмпбелл. Она ещё не могла привыкнуть к этой информации. Каждый раз, когда она думала об этом, внутри что-то сжималось. Как будто отец всё ещё был рядом — не только на бумаге... но и будто стоял рядом и смотрел, на то что творится у нее в жизни, и не мог ничем помочь.

И к слову, София могла вообще никуда не поступать. Ей это по факту было и не нужно. Она была из творческих людей — рисовала, мечтала о своей мастерской, о выставках, о Париже, о каком то там Монмартре, в этом Алекса уже вообще не разбиралась. Но София решила поддержать подругу и пойти с ней. Алекса была рада этому. Ведь если у той не получится стать знаменитой художницей, как та мечтала, то сможет хотя бы перенять семейное дело. У Мендесов был небольшой бизнес — семейная кондитерская в центре Лондона. Не миллиарды, но достаточно, чтобы жить спокойно. И София, если честно, была бы отличным кондитером — она постоянно что-то пекла, когда нервничала. А нервничала она часто, и по разным причинам.

Когда они вышли из кабинета, Алекса попыталась улизнуть из-под надзора подруги, но не получилось. Та за секунду догнала её, схватив за сумку. Пальцы вцепились в лямку, будто София схватила не рюкзак, а саму Алексу — за воротник, лишь бы остановить. Коридор гудел от голосов студентов, хлопали двери аудиторий, кто-то смеялся у автомата с кофе, и в этом шуме Алекса чувствовала себя загнанной в угол.

Она отреагировала мгновенно. Резко, почти грубо вырвала лямку из рук подруги. Так, что София пошатнулась. Сама Алекса чуть не потеряла равновесие на гладком полу. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, и всё, чего ей хотелось — исчезнуть. Прямо сейчас. Куда-нибудь, где ничего из этого нет. На какой-нибудь остров под палящее солнце, держать в одной руке коктейль, а в другой веер. И ни о чём не беспокоиться.

— Какого чёрта? — София не ожидала такой резкости. Она отпустила рюкзак, но не отступила. Наоборот — шагнула ближе, подхватывая Алексу под локоть, помогая вернуть баланс.

— Это я должна спрашивать! Что ты в неё вцепилась как голодная собака в кость?

Алекса замерла. Медленно убрала руку. Посмотрела на Софию так, будто видела впервые. В коридоре всё ещё гудели голоса, кто-то пробежал мимо, хлопнула дверь, зазвенел телефон. А между ними повисла звонкая тишина. Такая, что Алекса слышала собственное дыхание.

— Голодная собака? — повторила Кемпбелл. — Серьёзно?

— Да, серьёзно! Выглядишь так, будто ограбила кого-то и пытаешься это скрыть, — подруга почти угадала ситуацию. Только она ограбила саму себя. Алекса бросила на рыжую виноватый взгляд. Потом молча схватила её за руку и потянула в сторону — туда, где никого не было. В закуток между аудиториями, где на стене висел только старый стенд с объявлениями, все листы на котором давно пожелтели. Здесь не было студентов. Здесь никто не мог подслушать.

София не сопротивлялась. Будто понимала, что для Алексы это что-то важное. Она всегда могла прочитать её как открытую книгу, так как никто не умел.

— Короче, слушай, — Алекса выдохнула. Голос сел. Она прижала сумку к груди, будто та могла её защитить. — Дома всё плохо, я уверена, что мачеха что-то задумала в очередной раз. Я не знаю что, но задумала. Утром она сказала мне не выступать, прямым текстом. Точнее попросила. Все близкие знают, как я об этом мечтаю, а тут говорит — не выступай. А за день до этого я слышала очень сомнительный телефонный разговор...

— Погоди, — София подняла руку. — Ты хочешь сказать, что твоя мачеха...

— Нет. Не перебивай. Пожалуйста.

София замолчала, скрестила руки на груди, но глаз не отвела.

— У меня есть завещание отца, — продолжила Алекса, тише, чтобы наверняка никто не узнал. — Настоящее, то, которое она не должна найти. Оно даёт мне права на обладание всеми отелями... но только в двадцать один год. И если она найдёт его раньше... она его уничтожит. И тогда всё, что отец хотел для меня. Всё, что он оставил...

Она хотела продолжить, но комок в горле и наворачивающиеся слёзы не дали ей сделать этого.

— Лекс, — София выдохнула. — Почему ты мне раньше не сказала?

— Потому что не хотела тебя в это втягивать.

— Ты с ума сошла? Я твоя лучшая подруга, кого, как не меня, тебе нужно было втягивать? У тебя чемпионат на носу, а у тебя такое творится, — она схватила Алексу чуть ниже плеч, чтобы слабо потрясти её, а после обнять.

Алекса замерла, на секунду замерла в объятиях Софии. Она стояла и чувствовала, как что-то внутри — то, что она держала все эти годы в себе, — начинает трескаться.

— У меня есть план, — София отстранилась, но рук не убрала, смотрела прямо. — Отдай завещание мне. Я его надёжно спрячу, а твоя задача — не беспокоиться об этом. Тебе всё-таки ещё на Олимпиаду ехать!

На этих словах Алекса окончательно расклеилась. Ведь это было то, чего ей сейчас не хватало. Помощи. Ни жалости, ни пустых обещаний. А действительно настоящей подмоги. Она даже на секунду не засомневалась — как вытащила важный документ из тетрадки и передала подруге. София в свою очередь буднично закинула его в сумку. Будто это была не бумага, которая решала судьбу миллиардной компании, а обычный конспект.

— Ну что, теперь идём на следующую пару? — подруга приобняла её за плечи.

И они зашагали по коридору: заплаканная Алекса и смеющаяся по-доброму над подругой София.

Тишина среди оваций

Пару дней спустя Алексе предстояло ехать в Шеффилд. Дорога занимала всего пару часов на машине, и её вёз Гарри — их личный водитель. Она смотрела в окно, и Лондон оставался позади — серый, дождливый, и как будто чужой. За стеклом мелькали поля и деревья. Всё это проплывало мимо, как чужая жизнь, к которой она не имела отношения. Внутренняя паника давала о себе знать тяжёлым комом в груди, который не проходил. Ей было страшно. Что будет дальше? День рождения только в апреле, и там всё решится. Но ждать ещё полгода. Мачеха не станет ждать так долго. Она уже что-то придумала. Тот телефонный разговор не оставлял в покое: «Всё готово». Что готово? Что она, чёрт возьми, задумала? Алекса сглотнула, во рту пересохло. Хотелось позвонить Софии, услышать её голос, но не сейчас, не при Гарри. Она отвернулась к окну и молчала.

Приехав в Шеффилд, её отвезли в отель, который принадлежал их семье. Компания «Кемпбелл Легаси» владела отелями по всему миру, и этот был лишь маленькой строчкой в огромном списке, который Алекса никогда не видела целиком. Но для неё он был не просто зданием. Здесь пахло отцом. Он сам выбрал этот отель для неё, проверял номера, спускался в лобби и разговаривал с администраторами, будто они были его старыми друзьями. Потому что знал: для дочери — будущей олимпийки — нужно место рядом с ареной. Рядом с той, с которой она сделает первый шаг к своей цели и к воплощению своей мечты.

Водитель помог ей с вещами, пожелал удачи и уехал. Она осталась одна в президентском люксовом номере на двенадцатом этаже. Большая кровать, окно во всю стену, вид на арену вдалеке, на которой завтра решится её судьба. Алекса не включала свет, так и оставалась сидеть на краю кровати и смотреть, как город зажигается огнями. Внутри всё сжималось. Всю ночь её переполняли разные эмоции, и радости там не было. Она боялась. Боялась того, что у неё ничего не выйдет и в этот раз. В прошлом году её победила Шарлотта, и она же забрала квоту. Что ей мешает сделать это сейчас? Особенно тогда, когда Алекса находится на грани. В максимально подвешенном состоянии.

Уже утром начнётся чемпионат, и продлится он пять дней. Судьям нужно отсмотреть всех участников. В первый и второй дни идут короткие программы: мужские, женские и парные. На третий и четвёртый день — произвольные. Алексе предстоит два прогона за эти пять дней. Она была уверена, что пройдёт первый этап. Как будто чувствовала это нутром. Она надеялась, что хотя бы София сможет приехать на одно из выступлений.Не заметив, как погрузилась в сон, она проснулась как в тумане, словно даже позабыв о том, что сегодня ей предстоит пройти первый этап. Она очень долго тренировала с Джейн свою короткую программу. Алекса знала её наизусть: если бы тренер пришла среди ночи и попросила сделать прогон, она бы влёгкую это сделала, даже во сне. Все семь грёбаных элементов, которые входили в какие-то жалкие, еле дотягивающие до трёх минут. Но когда ты на льду, эти три минуты длятся словно целая жизнь.

Посмотрев на время в телефоне, по ее спине градом прошел холодный пот. Она опаздывала. Через час она уже должна быть там и готовиться выходить на лёд. А она даже не собрана! Быстро. Очень быстро. Она вскочила с кровати, чуть не запутавшись в одеяле. Умылась холодной водой — чтобы хоть немного прийти в себя. Расчесала непослушные волосы, которые, как назло, сегодня торчали в разные стороны. Схватила спортивную сумку и начала кидать туда всё самое необходимое: коньки, купальник, воду, косметику. Ещё раз проверила коньки — не забыла ли.

Вызвав Гарри, она обнаружила, что он уже у входа через две минуты. Она запрыгнула в машину, и они на всей скорости умчались в сторону Айс Шеффилд.

Приехав в нужное место, она не стала долго рассматривать огромную арену. Её здесь давно ничего не удивляло. Алекса бывала здесь многократно. Настолько много раз, что помнила каждый закуток этого комплекса. Здесь пахло достижениями. Достижениями величайших спортсменов. Таких как Каролина Костнер, Маи Михара, Даниэль Грассл и множество других. Взять ту же самую Шарлотту. Она тоже стояла на этом льду и так же слышала эти аплодисменты.

Но почему-то Алекса не хотела замечать свой талант. Она думала, что недостойна стоять рядом с этими именами. Что она — не из их числа. Что её место — где-то в стороне. Хотя другие люди так не считали. И это подтвердилось, как только она вышла из машины. На неё налетела толпа. Фанаты. С криками: «Алекса! Алекса!» Она улыбнулась, как всегда, автоматически. И подумала: «Если бы вы знали, что я сейчас чувствую». Эти ребята хотели с ней сфоткаться, желали удачи и победы. Они болели за неё. И ни от кого она не могла получить такой поддержки, как от этих людей. Она помахала им и зашла в помещение.

— Ну наконец-то! Ты почему трубку не берёшь? — на неё тут же налетела Джейн. Злая как чёрт, размахивая своим телефоном из стороны в сторону.

— Я проспала случайно! Правда, но я же успела!

— Бегом проходить регистрацию и допинг-контроль! Чтобы через пять минут уже разминалась, — конечно же, старушка переигрывала с тем, что хваталась за сердце и голову, обмахиваясь бумагами.

Алекса прошла всё то, о чём она просила, и только через полчаса она смогла прийти в раздевалку. У неё практически не оставалось времени перед тем, как её объявят. Ей нужно ещё успеть нанести сценический макияж, переодеться в её красивый синий купальник, который был покрыт стразами так, будто это была звёздная ночь, и размяться. Осталось около сорока минут на всё про всё.

Руки дрожали, когда она размазывала голубые тени по векам. Кисточки пару раз чуть не выпадали из рук. А когда натягивала костюм, тот вообще чуть не треснул. В этот момент в раздевалку пришла ещё одна фигуристка.

— Тебе нужна помощь? — звонкий голосок Шарлотты Эшфорд раздался сразу же, как та появилась. Девчонкой она была бойкой. Золотистые прямые волосы, которые обычно были распущены и лежали лесенкой за спиной, сейчас были собраны в высокий красивый пучок. Она была уже готова бороться. И её зелёные глаза явно говорили о том, что победу она так просто не отдаст.

— Да, пожалуйста, помоги застегнуть, — она быстро подбежала к Алексе и принялась помогать ей. Хоть они и были соперницами на льду, но вражды не имели: и руки друг другу пожимали, и за глаза не говорили.

— Волнуешься? — когда они закончили, Алекса накинула спортивную куртку, на которой было множество рекламных нашивок, и вышла в коридор, чтобы начать разминаться.

— Очень, — Алекса не врала, да и незачем было. Все волнуются, абсолютно всегда. К этому невозможно привыкнуть.

— Я тоже. Это всегда ощущается, как в первый раз.

Они так и продолжали разминаться, повторять отработанные уже миллионы раз одни и те же движения, пока не объявили, что Шарлотте пора уже на лёд. Алекса решила сразу пойти за ней, посмотреть выступление соперницы и успокоить себя морально. Она пришла к трибунам: все полторы тысячи голубых сидений были заняты фанатами. Фигурист перед Шарлоттой уже закончил свою короткую программу и покидал лёд. Она же только выходила.

Шарлотта вышла на лёд, свет софитов и тишина, но не надолго. Музыка начала играть, и Алекса вдруг поняла: она не хочет, чтобы та провалилась. Она хочет, чтобы та выступила хорошо. Потому что если Шарлотта выступит хорошо — значит, и она сможет.Она откатала свою программу великолепно чисто, под горячее танго. Она сама была как тот самый огонёк, заводная. Её костюм передавал эти эмоции своим пламенно-красным цветом. Когда девушка закончила, с трибун послышались многочисленные овации. Она проехала круг, чтобы сделать поклон. После чего вышла с «поля битвы».

— А сейчас на лёд выходит Алекса Кэмпбелл, не менее очаровательная и сильная девушка. Большинство из вас и так её уже знают, и в представлении она не нуждается. Это девушка на льду даже дольше, чем наши юные зрители живут. Прошу приветствовать… — раздался голос диктора, который Алекса пропустила мимо ушей после объявления её имени.

К Алексе подскочила тренер, чтобы дать напутствие.

— Слышишь! Ни в коем случае не думай ни о чём, кроме льда! — в этот момент она забирала спортивку девушки, пока та снимала защиту с лезвий коньков. — Ты слишком долго к этому шла, чтобы своими глупыми мыслями всё испортить.

В последний момент она размяла ей плечи и толкнула в сторону льда.

Лёд встретил её привычной тишиной, той самой, что всегда наступает за секунду до начала мелодии, когда весь зал замирает, а судьи опускают глаза к бумажкам. Алекса выехала на середину, чувствуя под ногами знакомую гладкость, и на мгновение позволила себе закрыть глаза, чтобы собрать воедино всё, что осталось внутри. Музыка началась тихо, почти неслышно. Грустная мелодия, которую она выбрала сама, без подсказок тренера и без советов профессионального хореографа. Про то, как остаёшься один на один с пустотой, и никто не может тебя спасти. Она слышала эту музыку каждый раз по-своему, и сегодня она звучала особенно остро.

Первое движение родилось само собой, будто тело вспомнило его раньше, чем разум успел приказать. Она скользила по льду так, словно тот принадлежал ей одной, и каждая линия её тела продолжала другую, не разрываясь ни на секунду. Зрители затаили дыхание, следя за тем, как её руки описывают в воздухе плавные дуги, будто она рисовала что-то невидимое, понятное только ей. Потом был тройной аксель — самый сложный прыжок в женском одиночном. В него она вошла уверенно, оттолкнулась мягко, и в воздухе её тело сложилось в идеальную линию, а приземление вышло настолько чистым, что трибуны взорвались аплодисментами. Второй прыжок она добавила в каскаде — тройной лутц, а следом тройной тулуп, и оба получились точными, высокими, с тем самым чувством полёта, которое невозможно передать.

Потом настало время вращений. Она влетела в него с прыжка и закружилась так быстро, что мир превратился в размытое пятно. Второе — заклон. Она откинулась назад, подняла свободную ногу и закружилась в либеле, чувствуя, как кровь приливает к голове. А закончила комбинированным — смена ноги. И внутри, на последних оборотах, вытянула бильман, схватив конёк рукой за спиной. Зал ахнул. Этот элемент она всегда исполняла с особой лёгкостью, будто ей не стоило ни малейшего труда.

Музыка плакала вместе с ней — тихо, надрывно, без истерики, но так, что у кого-то на трибунах перехватывало дыхание.

Она не думала о мачехе, не думала о завещании и даже об отце. В эти три минуты существовали только лёд, музыка и она сама, и Алекса отдавала всё, что у неё было, без остатка, будто пыталась доказать кому-то невидимому, что она всё ещё достойна стоять здесь. Юбка её купальника, усыпанного стразами, вспыхивала под ярким светом, будто это были самые чистые бриллианты. Дорожка шагов во второй половине программы вышла лёгкой, будто она не касалась льда вовсе, предпоследнее движение она исполнила с той отточенностью, которая приходит только после тысяч повторений.

И финальная поза застыла вместе с последней нотой, и на секунду в зале повисла полная тишина, а потом всё взорвалось. Фанаты и обычные люди аплодировали стоя, закидывали лёд мягкими игрушками и цветами. Алекса стояла на льду, тяжело дыша, и смотрела на трибуны, не понимая до конца, что произошло. Она откатала чисто. Она откатала так, как не катала уже давно, и где-то в глубине души, там, где всё это время сидел холодный ком страха, что-то дрогнуло и начало таять. Она поклонилась, подняла руки, улыбнулась — и улыбка вышла искренней, впервые за долгое время.

После того как она попрощалась со льдом, Алекса подъехала к бортику, где её уже ждала Джейн. Тренер стояла, вцепившись в её спортивную куртку, будто держала на случай, если та решит сбежать.

— Молодец! Так всегда надо было. Это было очень чисто, давно такого у тебя не видела, — Джейн говорила быстро, взволнованно, и в её глазах — обычно таких строгих, требовательных — блестело что-то, отдалённо похожее на гордость. Может, даже на слёзы, но она бы никогда в этом не призналась.

Пока тренер хвалила её и не скрывала радости, Алекса надела защиту на коньки — привычное движение, пластиковые чехлы щёлкнули, лёд остался позади. Джейн накинула ей на плечи куртку, и они вдвоём зашагали по коридору — мимо других фигуристов, мимо тренеров и волонтёров с рациями, которые сновали туда-сюда. Зона «Кисс энд Край» находилась чуть в стороне от выхода на лёд. Небольшое пространство, заставленное камерами, микрофонами и мягкими диванчиками, где фигуристы ждали свои оценки. Джейн придержала её за локоть, чуть сжала — молчаливый сигнал, который говорил, что всё будет хорошо. Теперь уж точно.

Короткие программы Никки и Эвы были ещё не скоро, поэтому тренер могла позволить себе остаться с Кэмпбелл на какое-то время. Они сели на диванчик и уставились в монитор, тихо переговариваясь. Кроме них в зоне находились всего несколько человек — пара фотографов и оператор, который стоял как призрак, даже не шевелясь, лишь бы не испортить кадр с эмоцией спортсмена при объявлении результатов.

На экране начали появляться цифры. Сначала техническая бригада подтвердила: тройной аксель засчитан как тройной, без пометки о недокруте. Уровень вращений — четвёртый. Дорожка шагов тоже на максимальный уровень. Джейн тихо, почти одними губами, выдохнула: «Чисто». Алекса практически не дышала. Смотрела на табло и чувствовала, как где-то в груди всё сжалось в один тугой комок — тот самый, что жил с ней последние месяцы. Потом пошли компоненты. Баллы набегали постепенно, и с каждым новым числом этот комок становился всё меньше. Когда на табло застыла итоговая сумма — 82,70, — Джейн наконец улыбнулась. Не широко, а сдержанно, как и положено на соревнованиях, но в этом было всё: и гордость, и небольшое облегчение, что Алекса не смогла сразу разобрать.

— Ты всё сделала, как мы ставили, — сказала тренер спокойно, но голос звучал твёрже обычного. — Ни одного лишнего движения, ни одной потери скорости. Ты держала программу от начала до конца. Я так горжусь тобой! Ты просто представить себе не можешь.

И тут Алекса сломалась. Плечи дрогнули, и слёзы — те самые, которые она держала в себе чёрт знает сколько времени, — покатились по щекам. Она попыталась их стереть, спрятать, но Лара уже притянула её к себе. Крепко. Так, как обнимают дочь, которая наконец сделала то, чего от неё ждали годами.

— Тише, тише, — пробормотала тренер ей в макушку. — Ты справилась. Слышишь? Ты справилась.

Алекса уткнулась лицом в её плечо и плакала. Наверное, оттого, что впервые за долгое время лёд снова стал домом, а не полем боя. Она думала об отце, о том, как он смотрел бы на неё сейчас — с трибуны, с тем самым выражением, которое она помнила до мельчайших морщинок. «Ты моя маленькая гордость». Она почти слышала его голос. И от этого слёзы текли ещё сильнее.

— А уровни? — спросила она наконец, шмыгнув носом, всё ещё не отрываясь от Джейн. Голос дрожал, как у ребёнка.

— Все четвёртые. И по GOE почти везде плюсы.

Где-то сбоку щёлкали камеры, оператор снимал её профиль — заплаканные глаза, улыбку, которую она уже не пыталась спрятать. Она знала, что эти кадры пойдут в трансляцию. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто была счастлива, как никогда. Алекса была уверена: с таким количеством баллов она не могла не пройти во второй этап, где, как ей было уже известно, её ожидала Шарлотта.

Джейн чуть наклонилась к ней, чтобы голос слышала только она:

— Теперь самое сложное. Не думать, что ты уже всё выиграла. Послезавтра произвольная, и там нужно будет снова выйти и сделать то же самое. Ну а… сегодня ты заслужила просто отдохнуть.

Алекса кивнула. Вытерла щёки ладонью — неуклюже, по-детски — и улыбнулась. Они встали со своих мест. Кто-то кричал её имя, кто-то махал плакатами, и Алекса подняла руку — неуверенно, будто не верила, что всё это происходит с ней. Джейн помахала более сдержанно, кивнула зрителям, и они двинулись к выходу с «Кисс энд Край».

Микст-зона находилась в конце коридора. Её огородили стойками с логотипами спонсоров, и там уже собрались журналисты — с камерами, микрофонами и диктофонами. Алекса знала эти лица и знала, какие вопросы они задают. К ней тут же подлетела одна из настырных интервьюерш со своим вопросом.

— Что скажете о сегодняшнем прокате — довольны или чувствуете, что могли лучше? — Она знала, что не могла ответить «куда ещё лучше?» — это сразу же показало бы её будто она нарцисс и ей нет равных, хотя это совершенно не так.

— Да, я вполне довольна, — она улыбнулась в одну из камер. Глаза всё ещё оставались красными от слёз, что показывало её искренность.

— Смотрели прокаты конкуренток? Кто вас сегодня особенно впечатлил? — это был уже другой интервьюер. Достаточно красивый мужчина средних лет.

— Я посмотрела полностью только один. Это была Шарлотта. Мне очень понравилась её программа. Она была явно гораздо живее моей, — тут она немного посмеялась, прикрыв рот ладошкой.

— Что вы, у вас была не менее потрясающая программа. Она прямо-таки кричала о боли, — о, этот мужчина знал своё дело и куда давить. Пока он не задел то, что она не хотела, она переключилась на следующий вопрос от другого человека:

— Кто из близких вас первым поздравит? Родители, друзья или, может быть, молодой человек? — Этого вопроса Алекса не ожидала. Она кинула беглый взгляд на трибуны, где обычно сидели близкие фигуристов, но не увидела ни одного знакомого лица. Ни Софии, ни друзей из универа. И слава богу, что там не оказалось Клариссы. На что она надеялась больше всего — что та не объявится.

— Предпочту не отвечать на этот вопрос, — одним взмахом руки и маленькой улыбочкой она решила закончить интервью. — Извините, но я бы хотела отдохнуть перед произвольной, так что позвольте мне закончить.Она уверенно двигалась в сторону раздевалки — ей быстрее хотелось снять сковывающую одежду и оставить все эмоции здесь. Прийти в отель и весь следующий день провести в кровати. Она зашла в общую раздевалку. У каждого спортсмена был свой шкафчик, к которому давали ключи во время регистрации, чтобы никто не смог подмешать допинг в еду или воду. Турнир длился пять дней, и вещи никому не хотелось таскать туда-сюда.

Сев на лавочку, она начала стягивать с себя коньки, чувствуя, как пальцы наконец расслабляются. Больше не было тех дрожащих рук, что были пару дней назад, когда она боялась даже смотреть на лёд. Сейчас была только усталость — тяжёлая, разлившаяся по всему телу. Она проверила заточку лезвий, привычным движением проведя пальцем по кромке, и сложила их в шкафчик. Костюм отправился туда же, вместе со спортивной курткой, и на секунду она задержала взгляд на синей ткани, расшитой стразами, будто прощалась с чем-то важным. Единственное, что ей надо было принести в следующий раз, — это новый купальник. Этот она больше не наденет.