Полная версия
Снег остановился в воздухе.
Человек без имени перестал улыбаться.
— Первая память принята, — сказал он. — Вторая придёт скоро. И в ней ты увидишь, кому служила твоя мать после того, как драконы забрали её.
— Покажешь — посмотрю, — ответил Северин. — Но корону не возьму.
— До новой луны все говорят так.
Он рассыпался чёрными хлопьями.
Снег снова стал белым.
Маленький Северин стоял у сгоревшего дома, сжимая деревянного солдатика. Он не видел нас. Он смотрел на север — туда, куда увели мать.
Взрослый Северин подошёл к нему.
Опустился на колено.
— Ты выжил, — сказал он мальчику. — Это было не мало.
Мальчик исчез.
Память побледнела.
Комната вернулась резко.
Я снова сидела в кресле у кровати, только теперь была на полу. Видимо, упала, когда сон втянул меня за собой. Лампа почти погасла. За окном темнел лес.
Северин сидел на кровати, согнувшись, с лицом в ладонях.
На его запястье чёрная нить стала тоньше.
Но рядом с ней появился новый след.
Алый.
След памяти о казни.
Я медленно поднялась и села рядом с ним на край кровати.
Не касаясь.
Ждала.
Он заговорил сам.
— Мой отец не просил мести.
— Я слышала.
— Он просил жить.
— Да.
Северин поднял голову.
Глаза были красными, но сухими.
— Я всю жизнь думал, что если вспомню всё, стану сильнее. А сейчас чувствую себя восьмилетним мальчиком в погребе.
Я осторожно положила ладонь рядом с его рукой.
Не сверху.
Рядом.
— Может, сила не в том, чтобы перестать быть этим мальчиком.
Он посмотрел на мою руку.
Потом накрыл её своей.
— А в чём?
— В том, чтобы больше не оставлять его одного.
Он сжал мои пальцы.
Не сильно.
Но так, будто держался за край.
Дверь тихо скрипнула.
На пороге стоял Рейнар.
Он был без плаща, в простой рубахе, с бумагами в руке. Лицо — бледное, напряжённое. Но в глазах было то, что я меньше всего ожидала увидеть.
Страх.
— Я услышал крик, — сказал он.
Северин сразу выпрямился.
Рука его осталась на моей.
Рейнар заметил.
Отвёл взгляд.
Потом протянул бумаги.
— Я нашёл копию.
Северин не взял.
— Какую?
Рейнар сглотнул.
— Приказ Зимы Красного Пепла. Подписан моим отцом.
Тишина стала густой.
— И? — спросил Северин.
Рейнар смотрел не на него.
На пол.
— Казнить мужчину. Женщину и ребёнка доставить дознавателю при северной обители.
Я почувствовала, как пальцы Северина сжали мою руку.
— Обитель Чёрной Короны, — сказала я.
Рейнар кивнул.
— Твоя мать могла выжить.
Северин закрыл глаза.
По его лицу прошла такая боль, что мне захотелось закрыть его от всего мира.
Но мир уже вошёл.
И принёс новую дорогу.
Рейнар тихо добавил:
— Я поеду с вами на север. Не только из-за гнили. Из-за этого тоже. Мой дом начал эту цепь.
Северин открыл глаза.
Долго смотрел на него.
— Твой дом, — сказал он наконец. — Не ты.
Рейнар вздрогнул.
Как от удара.
Только удар этот был милостью, к которой он не был готов.
— Но я наследник этого дома.
— Тогда наследуй правду, — сказал Северин. — Не вину вместо неё.
Рейнар опустил голову.
— Постараюсь.
Я сидела между ними и вдруг поняла: Чёрная Корона хотела бросить кость между драконом и наследником Арвенна.
А получилось иначе.
Боль не исчезла. Прощение не случилось. Рана не закрылась.
Но правда больше не лежала в руках врага.
Она была здесь.
В комнате, где трое усталых людей не знали, как жить дальше, но всё же не отдали свою боль северу.
За окном Глухолесье зашептало.
Далеко-далеко, за Чёрным хребтом, ударил колокол.
Один раз.
До новой луны оставалось две ночи.
Глава 7. Две ночи до новой луны
Утро пришло серым.
Без солнца, без птичьего шума, без привычного зелёного света, которым дом встречал новый день. Глухолесье проснулось настороженным. Ветви стояли неподвижно. Фонтан в холле бил ровно, но тише обычного, словно даже вода старалась не привлекать лишнего внимания севера.
Я почти не спала.
Сначала сидела рядом с Северином, пока он смотрел на приказ Зимы Красного Пепла. Потом перевязывала Рейнару плечо, хотя он уверял, что способен сделать это сам. Потом долго стояла у окна и смотрела на лес, пока в стекле не начало отражаться лицо женщины, которую я всё ещё училась называть собой.
Ева.
Хозяйка Глухолесья.
Женщина в теле Эвелины.
Та, кого север теперь считал препятствием.
Я коснулась медальона Аделаиды на груди. Холодная капля северной воды под стеклом отозвалась слабым светом.
“Боль делает человека раненым. Всё остальное — выбор”.
Хорошие слова.
Только выбирать приходилось слишком часто.
Когда я вошла в холл, там уже собрались почти все.
Северин стоял у карты. Бледный, с тёмными тенями под глазами, но спокойный. На запястье под повязкой скрывались две нити — чёрная от письма и алая от памяти о казни. Он не прятал руку за спину. Это было важно.
Рейнар сидел за столом с бумагами Алого дома. Перед ним лежала копия приказа, найденная ночью. Он перечитывал её снова и снова, будто надеялся, что буквы изменятся.
Матвей раскладывал книги по трём стопкам: “может пригодиться”, “опасно, но нужно”, “читать только при крайней необходимости”. Лина тут же переложила половину третьей стопки в первую.
— Так быстрее, — объяснила она.
Матвей посмотрел на меня с видом человека, который уже проиграл.
Мира и Данко сидели у фонтана. Данко дорезал вторую деревянную птичку, а Мира тихо проговаривала имена детей Первой заставы. Сеть живых держалась, но после ночного сна Северина в ней появились тонкие дрожащие участки.
Север касался уже не только его.
Он пробовал весь лес.
— Состояние сети? — спросила я.
Матвей выпрямился.
— Первая застава держит хорошо. Серая молчит, но серебряная ветвь Эвелины светится ровно. Чёрная застава сообщила утром, что стражи слышали шаги за хребтом.
— Люди без имён?
— Похоже на них.
Северин поднял взгляд от карты.
— Они идут не к нам.
В холле стало тише.
— Куда? — спросил Рейнар.
Северин провёл пальцем по северной линии.
— К старому перевалу. Если пройдут через него, смогут выйти к заброшенному тракту и обойти Корневые ворота.
Матвей нахмурился.
— Тот тракт завалило ещё до моего рождения.
— Значит, его откроют.
Лина шёпотом спросила:
— Они могут войти в лес с другой стороны?
— Могут попытаться, — ответила я.
Девочка подняла подбородок.
— Тогда надо закрыть и там.
Все посмотрели на неё.
Она пожала плечами.
— Что? Если есть дырка в заборе, козы туда лезут.
Рейнар медленно положил перо.
— Сравнение северных культистов с козами неожиданно точное.
Лина гордо улыбнулась.
— Я вообще умная.
— Это заметно, — сказал Северин.
От его тихого голоса у девочки сразу смягчилось лицо. Она подошла к нему и протянула маленькую ленточку. Серую, с зелёным узелком.
— Это тебе.
Северин взял её осторожно.
— Что это?
— Чтобы помнить, что ты не только Арвенн. Я хотела вышить длинное имя, но там много слов, а ленточка маленькая. Поэтому узелок. Он значит: “тот, кто рядом”.
Северин долго смотрел на ленточку.
Потом повязал её поверх своей повязки, рядом с чёрным следом.
— Спасибо.
Лина кивнула, будто вручила боевую награду.
И я увидела: чёрная нить на его запястье снова побледнела.
Не магия ленточки.
Смысл.
Север хотел сделать имя узким, острым, удобным для короны.
А мы расширяли его живыми руками.
— Нужно выходить сегодня, — сказал Северин.
Я знала, что он это скажет.
Всё равно внутри сжалось.
— Сегодня ты едва стоишь после ночного сна.
— Если ждать, с каждым часом зов станет сильнее.
— Согласна.
Он моргнул.
— Ты согласна?
— Да. Чем ближе новая луна, тем меньше свободы выбора. И если твоя мать действительно связана с обителью, люди без имён используют её как следующий крючок.
Рейнар поднялся.
— И как проход к тебе.
Северин кивнул.
— Да.
Я посмотрела на карту.
Старый перевал. Заброшенный тракт. Обитель Чёрной Короны. Две ночи до новой луны.
— Тогда группа маленькая, — сказала я. — Северин, Рейнар, я.
— И я, — сказал Матвей.
— Вы остаетесь.
Он даже не возмутился. Просто посмотрел так, что стало ясно: возмущение будет долгим, основательным и, вероятно, с участием посоха.
— Хозяйка, я знаю старые дороги.
— Вы нужны здесь. Если север попытается войти через сеть, дом должен держать центр. Дети должны быть под защитой. Арвенн только начал дышать. Стражи Чёрной заставы ещё слабы. Кто будет удерживать всё это?
Матвей молчал.
Потом тяжело выдохнул.
— Ненавижу, когда вы правы.
— Взаимно.
Лина подняла руку.
— Тогда я остаюсь вместо Матвея главным заместителем.
— Ты остаёшься ребёнком, который выполняет указания взрослых.
— Это слишком низкая должность.
— Зато пожизненная, пока не вырастешь.
Данко тихо рассмеялся.
Мира — тоже.
Нам всем нужен был этот смех.
Хотя бы на несколько ударов сердца.
Прохор вошёл в холл с подносом. На нём стояли миски с горячей кашей, бульон, хлеб и маленький мешок сухарей.
— Перед дорогой все едят, — сказал он.
Никто не спорил.
Даже Рейнар.
Я заметила и мысленно поставила ему ещё одну отметку в невидимой таблице “прогресс упрямого дракона”.
Северин ел медленно. Не потому, что не хотел. Кажется, просто мысли всё время уводили его обратно в ночь, в снег, к отцу, к матери, которую увели к северной обители.
Я села рядом.
— Ты боишься увидеть её? — спросила тихо.
Он держал ложку, глядя в миску.
— Да.
— Живой?
— И живой. И мёртвой. И такой, которая выбрала Чёрную Корону.
Я не стала говорить, что всё будет хорошо.
Эта фраза редко помогает тем, кто уже видел, как горит дом.
— Если она там, — сказала я, — мы узнаем правду.
— А если правда хуже всего, что я могу представить?
Я посмотрела на его руку с ленточкой Лины.
— Тогда будем держать тебя крепче.
Он повернулся ко мне.
Взгляд был усталым, но живым.
— Ты говоришь “мы”, когда обещаешь самое трудное.
— Так легче выполнять.
— Тебе?
— Всем.
Он чуть наклонил голову.
— А тебе кто скажет “мы”?
Вопрос застал меня врасплох.
Я уже привыкла распределять роли. Кто остаётся, кто идёт, кто держит связь, кто проверяет печати, кто наблюдает за больными. Так легче не думать о себе. О страхе. О том, что впереди может оказаться сила, которая умеет превращать любую рану в оправдание зла.
Я ответила не сразу.
— Надеюсь, ты.
Северин взял мою руку под столом.
Незаметно для остальных.
Почти.
Потому что Лина, конечно, заметила и сделала вид, что ей срочно нужно улыбаться в кашу.
Рейнар тоже заметил.
Он отвёл взгляд.
И впервые это не было обидой, брошенной в комнату. Скорее тихим признанием границы, которую он сам когда-то разрушил, а теперь учился не трогать.
После завтрака дом выдал нам дорогу.
Не обычную. На полу холла проступили зелёные линии, которые собрались в узкий символ: лист, чаша, крыло и северная звезда.
— Старый перевал, — сказал Матвей. — Дом помнит путь. Но дальше его власть слабеет.
— Насколько далеко? — спросила я.
— До каменного моста. После него начинаются земли без имён.
— Звучит гостеприимно.
Рейнар закрепил на поясе короткий меч. Я посмотрела на него.
— Оружие?
— Я всё ещё умею им пользоваться лучше, чем здоровьем.
— Сомнительное достижение.
— Но полезное.
Северин взял нож, сумку с картами и сложенный лист живого имени. Я проверила фляги, мох, капсулы, медальон Аделаиды, порошки Марены и сухари Прохора, которые он сунул мне в руки с видом человека, передающего святыню.
— Это не просто сухари, — сказал он. — С тмином.
— Тогда шансы выжить выросли.
Он серьёзно кивнул.
— Я тоже так думаю.
Перед выходом к нам подошёл Данко.
Он протянул Северину вторую деревянную птицу.
— Это тебе.
Северин принял её осторожно.
— Чтобы не заблудиться?
— Чтобы вернуться, даже если заблудишься.
Северин опустился перед ним на одно колено.
— Верну.
— Все так говорят перед дорогой, — сказал Данко. — Но ты всё равно верни.
Взрослые любят думать, что дети не понимают опасности.
Неправда.
Они часто понимают её чище нас. Просто говорят проще.
Мы вышли из усадьбы втроём.
Матвей остался на крыльце, рядом с Линой, Мирой, Данко и Прохором. За ними светился дом. Над деревьями слабо мерцала сеть живых.
Ильтар ждал у ворот, но лететь не мог. Его рана всё ещё требовала покоя. Рейнар долго говорил с ним на низком драконьем языке. Потом вернулся.
— Он недоволен.
— Прекрасно. Значит, жив.
— Он велел привезти ему северную козу.
— Зачем?
— Думаю, чтобы съесть.
Лина издалека крикнула:
— Козы тоже люди!
— Нет! — крикнул Прохор.
И это был последний нормальный звук перед дорогой.
Старый перевал открылся за усадьбой внезапно.
Лес расступился, показывая узкую тропу, уходящую вверх. Земля становилась каменистой. Воздух — холоднее. Ветви склонялись над нами, но с каждым шагом их становилось меньше.
Северин шёл первым.
Я — за ним.
Рейнар замыкал.
Так прошёл первый час.
Потом второй.
Глухолесье редело. Деревья становились ниже, корни уходили глубже в камень. Ветер приносил запах снега.
На полпути Северин остановился.
— Что? — спросила я.
Он поднял руку.
На запястье чёрная нить снова проявилась.
Только теперь она тянулась не вперёд.
В сторону.
К узкому оврагу между камнями.
— Там кто-то есть, — сказал он.
Рейнар сразу вытащил меч.
Мы подошли осторожно.
В овраге лежал человек.
Серый плащ. Белая повязка на глазах. Чёрная брошь в форме короны без зубцов. Один из людей без имён.
Он был ранен.
На снегу вокруг него темнела кровь.
Услышав шаги, он попытался подняться, но упал обратно.
— Не подходите, — сказал он.
Голос молодой.
Совсем молодой.
— Почему? — спросила я.
— Я прочитал второе письмо.
Северин застыл.
Рейнар шагнул ближе.
— Где остальные?
Юноша горько усмехнулся.
— Они бросили меня, когда я вспомнил имя.
Я присела на краю оврага.
— Как тебя зовут?
Он молчал.
Повязка на его глазах была мокрой от снега и крови.
Потом губы дрогнули.
— Не знаю. Но оно было… тёплое.
Северин медленно опустился рядом со мной.
Чёрная нить на его запястье потянулась к раненому.
Юноша повернул голову, словно чувствовал его.
— Наследник… не ходите туда. Они не хотят дать вам корону. Они хотят, чтобы вы сами стали дверью.
— Для кого? — спросил Северин.
Юноша закашлялся.
На белой повязке проступили чёрные пятна.
— Для той, кто носила первую Чёрную Корону.
Ветер оборвался.
Даже Рейнар, кажется, перестал дышать.
— Она жива? — спросила я.
Юноша улыбнулся треснувшими губами.
— Нет. Но это ей никогда не мешало.
Он протянул руку.
В пальцах был обрывок письма.
На нём виднелась только одна строка:
Матерь корон просыпается, когда наследник добровольно склонит голову.
Северин взял обрывок через ткань.
Юноша вдруг схватил его за рукав.
— Вашу мать… я видел женщину с вашими глазами. В обители. Она не безымянная. Она помнит. Она ждёт.
Северин побледнел.
— Жива?
Юноша не успел ответить.
С севера ударил колокол.
Второй за сутки.
Раненый выгнулся, повязка на глазах почернела полностью, и чужой женский голос произнёс его ртом:
— Идите быстрее, дети боли. Север уже накрывает следы снегом.
Потом юноша обмяк.
Я коснулась его шеи.
Пульс был слабый.
Но был.
— Он жив, — сказала я.
Рейнар посмотрел на перевал.
— Если задержимся, потеряем след.
Северин смотрел на раненого.
В его лице боролись страх, надежда и тот самый долг, который север хотел превратить в цепь.
Я уже знала, что он скажет.
Но он посмотрел на меня.
Спросил взглядом.
И это изменило всё.
— Мы не оставим его в снегу, — сказала я.
Северин закрыл глаза.
Не от раздражения.
От облегчения.
— Я надеялся, что ты так скажешь.
Рейнар убрал меч.
— Тогда быстро. Я понесу.
— У вас жар.
— У него кровь уходит. Спорить будем по дороге.
Я посмотрела на него.
— Вот теперь вы говорите как полезный человек.
— Сомнительная похвала.
— Какая есть.
Мы подняли юношу из оврага.
Север впереди звонил колоколами.
Обитель ждала.
Мать Северина, возможно, была жива.
Матерь корон просыпалась.
А мы снова выбрали не самый быстрый путь.
Зато свой.
Глава 8. Тот, кто вспомнил тепло
Раненый оказался легче, чем казался.
Слишком лёгкий для взрослого мужчины. Под серым плащом — худое тело, впалые щёки, острые плечи. На вид ему было не больше двадцати, хотя голос иногда звучал старше, будто внутри него говорили сразу несколько прожитых чужих жизней.
Рейнар поднял его на руки без лишних слов.
И почти сразу побледнел.
— Поставьте его, — сказала я.
— Нет.
— У вас жар.
— У него кровь.
— А у вас гниль в крови ещё не ушла полностью.
— Я донесу до укрытия.
— Какого укрытия?
Северин, шедший впереди, посмотрел на склон.
Старый перевал поднимался между двумя каменными грядами. Деревья здесь уже почти исчезли, остались низкие кусты, колючий можжевельник и мох, покрытый инеем. Ветер шёл сверху — резкий, сухой, со вкусом снега.
— Там, — сказал Северин.
Я проследила за его взглядом и увидела тёмный провал в скале.
Пещера или старая сторожевая ниша.
До неё было метров двести по камням.
Немного.
Если ты не несёшь раненого, не истощён после заражения, не идёшь к древней обители, где ждёт мёртвая корона.
— Хорошо, — сказала я. — До укрытия. Потом меняемся.
Рейнар коротко кивнул.
Он уже понял: спорить дольше — терять силы.
Прогресс иногда выглядит именно так.
Раненый безымянный застонал.
Белая повязка на его глазах, почерневшая после чужого голоса, стала влажной. Под тканью что-то двигалось. Не глаза — скорее тени, которые пытались выбраться наружу.
— Не снимайте, — прошептал он.
Я шла рядом, придерживая его руку, чтобы чувствовать пульс.
— Повязку?
Он едва заметно кивнул.
— Если снимете… я снова увижу её.
— Кого?
Его губы задрожали.
— Ту, что ждёт под короной.
Северин остановился на мгновение.
Я почувствовала, как это имя без имени ударило в него.
“Матерь корон”.
Слово, которое не должно было быть живым, но уже тянуло к себе холодом.
— Сейчас не говори, — сказала я раненому. — Дыши ровно. Мы почти дошли.
Он вдруг сжал мои пальцы.
— У меня было имя.
— Будет снова.
— Нет. Они вырезают его не ножом. Сначала ты сам перестаёшь откликаться. Потом забываешь голос матери. Потом вкус хлеба. Потом своё лицо в воде. А когда имени больше нет, они дают новое.
— Какое?
Он хрипло рассмеялся.
— Никакое. “Никто”. Удобное имя для тех, кто должен слушать.
Рейнар сжал его крепче, но ничего не сказал.
Северин пошёл быстрее.
Я видела по его спине: каждое слово ложится на него, как снег. Тихо. Невесомо. А потом вдруг может стать лавиной.
Пещера оказалась не пещерой.
Старая дорожная часовня, врубленная в скалу. Без двери. С разбитой каменной скамьёй у стены и остатками очага. На камне над входом ещё виднелся стёртый знак — лист и северная звезда.
— Арвенн? — спросила я.
Северин провёл пальцами по знаку.
— Дорожный приют хранителей. До падения здесь оставляли воду и сухари для тех, кто шёл через перевал.
Прохор бы одобрил.
Мы уложили раненого на плащ. Рейнар сел рядом слишком резко и тут же сжал зубы.
— Теперь вы, — сказала я.
— Сначала он.
— Вы оба.
— Ева…
— Рейнар.
Он посмотрел на меня.
Усталый, бледный, упрямый. Но в этот раз уступил почти сразу.
— Хорошо.
Я проверила раненого первым.
Кровь шла из раны под рёбрами. Разрез узкий, глубокий, нанесённый чем-то тонким. Не случайная травма. Кто-то ударил точно, но не добил. Или не успел.
Мох-стерильник почернел по краям, но центр остался светлым.
— Рана заражена слабо, — сказала я. — Основная опасность — потеря крови и то, что сидит в повязке.
Безымянный вздрогнул.
— Не снимайте.
Я присела ближе.
— Слушай меня. Мне нужно понять, что там. Я не буду срывать ткань. Только посмотрю край. Если станет хуже — остановлюсь.
Он молчал.
Потом едва слышно сказал:
— Когда я вспомнил тепло, они сказали, что глаза больше мне не нужны.
Рейнар резко поднял голову.
Северин обернулся от входа.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Они сделали это с тобой?
— Нет. Я сам.
Он улыбнулся так страшно, что на мгновение стал похож на старика.
— Так учат в обители. Если увидишь себя — захочешь имя. Если захочешь имя — захочешь жизнь. А жизнь мешает служить.
Лина бы сказала что-нибудь резкое.
Я только выдохнула.
Очень медленно.
Чтобы не дать злости сделать голос жёстким.
— Ты вспомнил тепло, — сказала я. — Что это было?
Его пальцы шевельнулись.
— Руки. Женские. Запах трав. Кто-то укрывал меня одеялом. Я болел. Она сказала: “Спи, Лёвушка, я рядом”.
Северин резко замер.
— Лёвушка, — повторила я.
Раненый задрожал.
— Не называйте…
— Почему?
— Больно.
— Значит, живое.
Он отвернулся, насколько мог.
Северин подошёл ближе.
— Это твоё имя?
— Не знаю.
— Но отзывается?
Юноша не ответил.
По щеке из-под повязки медленно скатилась тёмная слеза.
Я осторожно коснулась его плеча.
— Мы можем пока звать тебя Лев. Не если больно — тогда остановимся. Но “Никто” я использовать не стану.
Он лежал тихо.
Потом едва заметно кивнул.
— Лев, — сказал Северин.
Раненый резко вдохнул.
Белая повязка затрещала.
На ткани проступили чёрные буквы:
ОШИБКА.
Рейнар поднялся, но я удержала его жестом.
— Лев, — повторила я мягче. — Ты в дорожной часовне. С нами. Север далеко, но не здесь. Твоё имя возвращается не всё сразу. Только одна буква за другой.
Его дыхание стало неровным.
Северин опустился на корточки рядом.
— Лёвушка, — сказал он очень тихо, почти неловко, будто слово было чужим и хрупким. — Если это имя твоё — держись за него. Если не твоё, всё равно держись за тепло. Корона боится не имён в книгах. Она боится того, что человек помнит, как его звали любя.
Повязка почернела ещё сильнее.
Потом треснула посередине.
Не открылась.
Просто по ней прошла тонкая светлая линия.
Лев заплакал.
Беззвучно.
Я занялась раной.
Иногда лучше дать человеку плакать и делать своё дело рядом, чем пытаться закрыть боль словами.
Рейнар помогал молча. Подавал воду, держал ткань, согревал ладони слабой искрой, чтобы кровь не шла так быстро. Один раз его пальцы дрогнули, и пламя вспыхнуло ярче.
— Рейнар.
— Вижу.
Он сразу убрал жар.
Вот оно, новое отличие: раньше он бы спорил, что контролирует. Теперь просто исправлял.
Когда рану удалось перевязать, я наконец повернулась к нему.
— Теперь вы.
— Я могу подождать.
— Не можете.
Он сел на каменную скамью.
Я проверила его шею, грудь, пульс. Гниль не усилилась, но усталость делала своё. На коже снова проступал жар. Под глазами залегли тени. Плечо, где старая рана открывалась после полёта, кровило.
— Вам нужен отдых, — сказала я.
— Всем нужен.
— У некоторых больше оснований.
— У некоторых больше долгов.
Я подняла глаза.
— Долги не держат тело на ногах.
Он посмотрел на Льва.
— Иногда держат.
Северин у входа тихо сказал:
— Плохая опора.
Рейнар повернулся к нему.
— Знаю.
Два слова.
Спокойные.
Между ними снова прошла та странная новая нить. Не дружба. Не примирение. Но уже способность слышать друг друга без немедленного удара.
