Полная версия
Снаружи завыл ветер.
Снег пошёл внезапно.
Плотный, мелкий, колючий. За несколько минут склон перед часовней побелел, а следы за нами начали исчезать.
— Север накрывает дорогу, — сказал Лев.
Голос стал слабее, но яснее.
— Они делают так всегда. Снег прячет тех, кто вошёл без имени. И тех, кто уже не выйдет.
— Нам нужно идти, — сказал Северин.
Я посмотрела на раненого.
Лев был в сознании, но слаб. Оставить его здесь — значит отдать холоду или тем, кто придёт следом. Взять с собой — замедлить путь, дать Чёрной Короне ещё одну нить к нам.
Вариантов хороших не было.
Как обычно.
— Мы можем отправить его обратно в Глухолесье? — спросила я.
Северин вышел к порогу и коснулся каменного знака над входом.
Знак ответил слабым зелёным светом.
— Часовня связана с домом. Очень слабо. Но можно попробовать открыть короткую дорогу.
— Опасно?
— Да.
— Для кого?
Он посмотрел на Льва.
— Для него. Если имя не удержится, дорога может не понять, кого вести.
Лев сжал край плаща.
— Не назад.
Я присела рядом.
— Почему?
— Они найдут. Через меня. Через повязку. Через письмо. Если я войду в ваш лес, север увидит тропу.
Матвей говорил похожее: связь идёт через память.
— Тогда что ты предлагаешь?
Лев медленно повернул голову к Северину.
— Возьмите меня к обители.
Рейнар резко сказал:
— Нет.
— Я знаю внутренний двор. Колодец без воды. Часовню молчания. Лестницу под чёрной плитой.
— Ты ранен, — сказал Рейнар.
— Я всё равно уже открыт для них. Лучше быть открытой дверью рядом с вами, чем брошенной дверью в снегу.
Я не любила, когда люди говорили о себе как о вещах.
Но спорить с логикой было трудно.
Северин молчал.
Ему этот выбор давался тяжелее всего. Лев был одновременно опасностью, свидетелем и человеком, в котором уже начала возвращаться жизнь.
— Сможешь идти? — спросила я.
— Нет.
— Честно.
— Ползти тоже плохо.
Рейнар устало усмехнулся.
— Наконец-то разумный пациент.
— Тогда сделаем носилки, — сказала я.
Северин посмотрел на склон.
— Снег скоро скроет тропу.
— Значит, быстрее.
Из старой часовни удалось снять две доски от разбитой лавки. Рейнар отдал плащ, я — часть перевязочной ткани, Северин нашёл в камнях старый кожаный ремень. Получились носилки, страшные на вид, но рабочие.
Лев лежал на них тихо.
Слишком тихо.
Я наклонилась ближе.
— Не уходи внутрь себя.
— Там теплее.
— Обман.
— Знаю.
— Тогда говори.
Он повернул лицо к потолку часовни.
— О чём?
— Что помнишь.
Долгая пауза.
Потом:
— Тёплые руки. Травы. Женщина пела. Не слова, только звук. У неё были серые глаза.
Северин у входа побледнел.
— Моя мать пела без слов, когда думала, что я сплю.
Лев замолчал.
Северин подошёл ближе.
— Как её звали?
— Не знаю.
— Вспомни.
— Если вспомню, они услышат.
— Пусть, — сказал Северин. — Я тоже хочу услышать.
Ветер ударил в вход часовни.
Снег закружился внутри, но не коснулся нас. Медальон Аделаиды на моей груди стал холоднее.
Лев прошептал:
— Элиана.
Северин закрыл глаза.
Имя прошло по часовне мягким светом.
Элиана.
Мать Северина.
Живая или мёртвая, пленница или служительница, спасённая или сломанная — теперь у неё снова было имя в нашем круге.
И север ответил.
Далеко, за перевалом, ударил колокол.
На этот раз не один.
Три удара.
Лев застонал.
Повязка на его глазах почернела полностью, а потом на ней проступили новые буквы:
ИМЯ ПРИНЯТО.
МАТЬ УСЛЫШАЛА.
Северин пошатнулся.
Я схватила его за руку.
— Дыши.
— Она жива, — сказал он.
В голосе была надежда. Такая хрупкая, что от неё становилось страшно.
— Возможно.
— Не забирай это слово.
— Я не забираю. Просто держу рядом с осторожностью.
Он посмотрел на меня.
Боль в его глазах была почти детской.
— Я хочу верить.
Я сжала его руку.
— Верим. Но идём с открытыми глазами.
Лев вдруг начал смеяться.
Тихо, больно.
— Открытыми… хорошая шутка.
Я не удержалась и тоже почти улыбнулась.
— У тебя, кажется, возвращается характер.
— Это опасно?
— Очень. Но полезно.
Рейнар поднял носилки с одной стороны, Северин — с другой. Я шла рядом, придерживая Льва и следя за повязкой. Мы вышли из часовни в снег.
Следы назад уже исчезли.
Впереди склон уходил к каменному мосту — границе, после которой власть Глухолесья слабела. За мостом начинались земли без имён.
Снег летел всё плотнее.
Северный колокол молчал, но в этом молчании чувствовалось ожидание.
Мы прошли половину спуска, когда Лев вдруг прошептал:
— Стойте.
Рейнар и Северин остановились сразу.
— Что?
Лев повернул голову к ветру.
— Они рядом.
Снег перед нами начал темнеть.
Из белой пелены появились силуэты.
Не пятеро.
Десятки.
Люди в серых плащах, с белыми повязками на глазах. Они стояли на склоне, перекрывая дорогу к мосту.
А впереди всех — женщина.
Без повязки.
С седыми прядями в тёмных волосах.
С серыми глазами.
Такими же, как у Северина.
Он перестал дышать.
Женщина смотрела прямо на него.
Потом сказала:
— Сын.
Слово было живым.
Тёплым.
И оттого страшнее любой лжи.
Глава 9. Женщина с глазами Северина
— Сын.
Одно слово.
И весь склон будто перестал существовать.
Снег продолжал падать, люди в серых плащах стояли полукольцом у каменного моста, ветер тянул ледяные нити по лицу, но всё это ушло куда-то в сторону.
Осталась только женщина.
Высокая, худая, в тёмном северном платье, поверх которого был накинут серый плащ без знаков. Волосы, когда-то, наверное, почти чёрные, теперь были прошиты серебром. Лицо — красивое, измождённое, с тонкими морщинами у губ и глаз. Но глаза…
Глаза были Северина.
Та же серость перед грозой. Та же привычка смотреть прямо, даже когда больно.
Северин стоял неподвижно.
Его пальцы на ручке носилок побелели. Лев, лежавший между ним и Рейнаром, тихо застонал, но никто сразу не двинулся.
Я смотрела на женщину и пыталась заставить себя думать.
Только думать было трудно.
Потому что рядом со мной человек, который всю жизнь считал мать потерянной, вдруг услышал её голос.
Живой.
Тёплый.
Такой, каким голос из ловушки быть не должен.
— Элиана, — произнёс Северин.
Женщина улыбнулась.
Слёзы блеснули у неё на ресницах, но не упали.
— Ты вырос.
В этой фразе было столько настоящего горя, что у меня сжалось горло.
Северин сделал шаг.
Я поймала его за рукав.
Не удерживая силой.
Просто напоминая, что он не один.
Он замер.
Взгляд на мгновение опустился к моей руке, потом вернулся к женщине.
— Докажи, — сказал он.
Одно слово далось ему хуже, чем любая клятва.
Элиана медленно кивнула.
— В восемь лет ты прятал в сапоге деревянного солдатика, потому что боялся, что я выброшу его за кривой меч. Я знала. Я сама поправляла его, когда ты спал.
Северин побледнел.
Люди без имён стояли молча. Их белые повязки темнели на фоне снега, как слепые пятна.
— Ещё, — сказал он.
Женщина сделала шаг ближе, но до моста оставалось расстояние. Между нами и ею проходила тонкая граница — невидимая, но ощутимая. Земля Глухолесья заканчивалась у наших ног. Дальше начинались земли без имён.
— Ты не любил молоко с мёдом, но пил, когда отец смотрел, потому что он говорил: “Будешь сильным”. Потом просил у меня воды. Я давала и обещала никому не рассказывать.
Северин закрыл глаза.
Его рука дрогнула под моей.
— Мама…
Слово вырвалось не у мужчины.
У мальчика из погреба.
И именно поэтому стало страшно.
Элиана протянула руки.
— Иди ко мне. Быстро. Пока они позволяют.
Я услышала в этой фразе трещину.
Не в голосе. В смысле.
Пока они позволяют.
Северин тоже услышал. Я поняла по тому, как он открыл глаза.
— Кто позволяет?
Женщина опустила руки.
Лица людей без имён оставались пустыми, закрытыми белыми тканями. Но воздух вокруг них изменился. Словно склон сделал вдох.
— Обитель, — сказала Элиана тихо. — Она держала меня много лет. Я служила, чтобы выжить. Молчала, чтобы помнить. Забывала, чтобы не сойти с ума. Теперь они дали мне увидеть тебя.
Рейнар осторожно поставил свою часть носилок на снег.
— Зачем?
Элиана посмотрела на него.
И в её глазах вспыхнула такая ненависть, что воздух стал холоднее.
— Алый дом.
Рейнар не отвёл взгляда.
— Да.
— Твой отец сжёг моего мужа.
— Да.
— Твой дом отдал меня обители.
— Да.
Она усмехнулась.
— Как легко вы теперь говорите “да”.
Рейнар стоял бледный, с поджатыми губами. Снег ложился ему на волосы, на плечи, на повязку у воротника. Он мог ответить. Мог сказать, что это был не он. Что тогда он был ребёнком. Что вина отца — не его рука.
Но он молчал.
И это молчание оказалось правильнее любых слов.
Элиана перевела взгляд на меня.
— А ты — хозяйка леса?
— Ева.
— У тебя его рука.
Я поняла, что всё ещё держу Северина за рукав.
Отпустить сейчас было бы неправдой.
Поэтому я не отпустила.
— Да.
Её взгляд стал внимательнее. Не злым. Испытывающим.
— Ты поведёшь его к обители?
— Если он сам решит идти.
— Он уже решил.
— Тогда пойду рядом.
Элиана печально улыбнулась.
— Рядом с Арвенном долго не ходят. Рано или поздно он становится впереди всех. Так устроена кровь.
— Кровь многое предлагает, — сказала я. — Человек не обязан соглашаться.
Люди без имён шевельнулись.
Серые плащи качнулись одновременно, хотя ветер дул с другой стороны.
Элиана слегка повернула голову.
— Осторожнее, Ева. Они не любят, когда имя ставят выше предназначения.
— Заметно.
Лев, лежавший на носилках, вдруг прошептал:
— Элиана…
Женщина вздрогнула.
Её лицо изменилось.
— Лёвушка?
Раненый попытался подняться, но сил не хватило.
— Я вспомнил тепло.
Она закрыла рот ладонью.
Теперь слёзы всё-таки упали.
— Ты жив.
— Пока.
— Я думала, они забрали тебя полностью.
Люди без имён снова качнулись.
Один из них, стоявший за спиной Элианы, заговорил:
— Разговор окончен. Наследник получил доказательство. Пусть идёт.
Голос был ровный, без возраста.
Элиана чуть сжалась, но не обернулась.
Северин сделал шаг вперёд.
Я почувствовала, как через его тело прошёл зов. Чёрная нить под повязкой ожила. Ленточка Лины рядом с ней дрогнула на ветру.
— Нет, — сказал он.
Серые плащи зашептались.
— Нет? — переспросил голос.
Северин поднял голову.
— Я не перейду границу, пока мать не скажет, зачем обитель послала её сюда.
Элиана смотрела на него с болью и гордостью одновременно.
— Ты всё-таки сын своего отца.
— Мой отец просил жить. Не идти на зов.
Она закрыла глаза.
Люди без имён начали приближаться.
Медленно.
Без оружия.
От этого было только хуже.
Рейнар поднял меч, но не выставил вперёд. Просто дал понять: следующий шаг будет замечен.
— Элиана, — сказал Северин. — Скажи.
Её губы дрогнули.
— Они хотят, чтобы ты перешёл мост добровольно. На той стороне твоё имя станет открытым для обители. Пока ты здесь, с живыми якорями, они могут тянуть, но не взять. Там — смогут говорить с тобой без преград.
— А ты?
— Я — приманка.
Северин вздохнул.
Точнее, воздух будто вырвали из его груди.
Я сжала его рукав сильнее.
Элиана подняла руки, показывая пустые ладони.
— Но я ещё и мать. Поэтому слушай внимательно. Через старый мост идти нельзя. Под ним течёт вода без отражений. Она забирает то, что человек не хочет видеть в себе. У безымянных забирать нечего. У тебя — слишком много.
— Есть другой путь? — спросила я.
Элиана посмотрела на меня.
— Есть. Через нижний карниз. Тропа козопасов. Опасная, длинная, под снегом. Обитель не любит её, потому что там сохранился старый камень Арвенна.
Лина была бы довольна: козы снова оказались важны.
— Почему ты помогаешь? — спросил Рейнар.
Элиана медленно повернулась к нему.
— Потому что не хочу, чтобы мой сын стал короной для мёртвой женщины. Даже если для этого придётся говорить с сыном того, кто разрушил мою жизнь.
Рейнар принял удар молча.
Северин смотрел на мать так, будто боялся моргнуть и потерять её.
— Пойдём с нами, — сказал он.
Элиана улыбнулась.
Горько.
— Не могу.
— Почему?
Она коснулась своего горла.
Только теперь я заметила тонкую чёрную линию под кожей. Не ожерелье. Не шрам. Знак, вшитый в плоть.
— Обитель держит меня словом. Если я уйду дальше трёхсот шагов от безымянных, моё имя начнёт распадаться.
— Мы снимем.
Я сказала это быстрее, чем подумала.
Элиана посмотрела на меня.
— Ты смелая.
— Не всегда. Но упрямая.
— Это иногда лучше.
Люди без имён остановились.
Тот, кто говорил за них, поднял руку.
— Элиана нарушает молчание. Элиана вспоминает больше дозволенного. Элиана должна вернуться.
Северин шагнул перед ней, хотя между ними всё ещё оставался мост и чужая земля.
— Она не вещь.
— Она служительница обители.
— Она Элиана.
Слово ударило по снегу зелёным светом.
Медальон Аделаиды на моей груди стал ледяным. Я поняла: имя, произнесённое сыном, имеет силу. Но сила эта опасна. Чем громче Северин звал мать к жизни, тем ярче становился знак на её горле.
Элиана застонала.
Чёрная линия сжалась.
— Хватит, — прошептала она. — Не тяни меня так. Они используют это.
Северин отступил на полшага.
Его лицо стало серым.
— Что делать?
Она смотрела на него, запоминая.
— Живи до новой луны. Не склоняй голову. Не верь, когда тебе покажут меня на троне рядом с тобой. Не верь, если я сама буду просить.
— Мама…
— Обещай.
Он молчал.
Она сказала жёстче:
— Северин.
Он вздрогнул.
— Обещаю.
Элиана закрыла глаза с облегчением.
Потом вдруг сорвала с рукава маленькую застёжку — простую, костяную, в форме северной звезды — и бросила через мост.
Застёжка упала в снег у наших ног.
— На карнизе ищите три камня, сложенные чашей. Под ними вход.
Говоривший безымянный резко шагнул к ней.
— Довольно.
Рейнар сделал движение вперёд, но Северин удержал его рукой.
— Нет.
— Они уведут её, — сказал Рейнар.
— Знаю.
В голосе Северина было столько боли, что даже снег, казалось, стал падать тише.
Элиана улыбнулась сыну.
— Ты нашёл людей, которые держат тебя за живое. Это хорошо.
Её взгляд на мгновение остановился на мне.
— Береги его, если он позволит. А если не позволит — всё равно стой рядом. Арвенны плохо просят о помощи.
— Я уже заметила, — сказала я.
Северин почти рассмеялся.
Почти.
Безымянные окружили Элиану.
Она больше не сопротивлялась. Только смотрела на сына, пока серые плащи не закрыли её.
— Нижний карниз, — успела сказать она. — До темноты.
Потом снег взвился.
Когда он осел, на склоне остались только следы.
Много следов.
И один каменный мост впереди, под которым текла вода без отражений.
Северин не двигался.
Я подняла костяную застёжку из снега через ткань. От неё пахло дымом, травами и чем-то тёплым. Домом, которого больше нет.
— Она жива, — сказала я тихо.
— Да.
— И она предупредила тебя.
— Да.
Он повернулся ко мне.
В его глазах было слишком много всего: надежда, ужас, злость, нежность, детская боль и взрослая решимость.
— Я хочу броситься за ней.
— Знаю.
— Хочу сжечь мост, обитель, всех их.
— Знаю.
— И всё равно пойду карнизом.
Я кивнула.
— Потому что обещал.
— Потому что она попросила.
Он посмотрел на мост.
Чёрная нить на его запястье билась, как живая.
Но ленточка Лины держалась рядом.
Я протянула ему застёжку.
— Это тоже якорь.
Северин взял её.
На миг его пальцы накрыли мои.
— Спасибо.
Рейнар осторожно поднял носилки со стороны ног.
— Если хотим дойти до карниза до темноты, нужно идти сейчас.
Северин посмотрел на него.
Боль из сна между ними никуда не делась. Приказ Алого дома тоже.
Но сейчас Рейнар стоял здесь, держал носилки с раненым безымянным и не прятался от вины своего рода.
Северин взял вторую сторону носилок.
— Идём.
Мы свернули с дороги.
Каменный мост остался слева. Вода под ним шумела тихо, почти ласково. Я старалась не смотреть вниз, но всё-таки увидела: в воде не отражалось ничего. Ни снег, ни скалы, ни мы.
Пустота.
Хорошо, что Элиана предупредила.
Нижний карниз оказался узкой белой линией вдоль скалы. Один неверный шаг — и вниз, в туман, где даже звук падал без эха. Ветер бил сбоку. Носилки приходилось держать низко. Лев был почти без сознания, но иногда шептал своё новое-старое имя, словно боялся потерять его среди снега.
— Лев, — повторяла я. — Держись.
— Лёвушка, — иногда говорил Северин.
И всякий раз раненый дышал чуть ровнее.
Снег усиливался.
Темнело.
Мы шли медленно.
Слишком медленно.
Но шли.
Уже почти у конца карниза Рейнар вдруг остановился.
— Слышите?
Я прислушалась.
Сначала только ветер.
Потом — плач.
Женский.
Очень тихий.
Северин побледнел.
— Мама.
Я схватила его руку.
— Нет. Она предупредила.
Плач стал громче.
— Северин… помоги…
Его лицо исказилось.
Рейнар поставил носилки на снег и шагнул перед ним.
— Это не она.
— Отойди.
— Нет.
Два мужчины стояли на карнизе лицом к лицу. За спиной — пропасть, впереди — снег и плач, который вытягивал из Северина разум, как нитку из ткани.
Рейнар сказал тихо:
— Если хочешь ударить — ударь меня. Только не иди на голос.
Северин дрожал.
Я видела, как тяжело ему стоять.
Тогда Лев вдруг открыл рот и запел.
Слабым, хриплым голосом.
Без слов.
Простой напев.
Тот самый, о котором говорил: женщина с серыми глазами пела ему, когда он болел.
Северин замер.
Плач в снегу оборвался.
Напев был тихий, но в нём было тепло рук, трав, одеяла, живой памяти.
Северин сделал шаг назад от края.
Я выдохнула.
Рейнар тоже.
А впереди, сквозь снег, показались три камня, сложенные чашей.
Под ними — узкий чёрный вход в скалу.
Мы нашли путь, который обитель не любила.
И где-то внутри горы, за камнем, нас уже ждали.
Глава 10. Тропа под камнем
Три камня, сложенные чашей, были почти полностью засыпаны снегом.
Если бы Элиана не сказала искать именно их, мы прошли бы мимо. Обычный выступ скалы, обычная белая кромка на краю карниза, обычное место, где человек поскальзывается, падает вниз и исчезает без следа.
Северин опустился на колено и осторожно смахнул снег с верхнего камня.
Под ним проступил старый знак.
Лист.
Чаша.
И северная звезда.
Те же линии, что над входом в дорожную часовню, только глубже, чётче. Будто кто-то вырезал их с такой надеждой, что камень до сих пор помнил тепло руки.
— Это путь хранителей, — сказал Северин.
Его голос всё ещё был хриплым после того, как голос матери звал из снега. Не настоящий голос — приманка. Но боль от этого не становилась слабее.
Рейнар стоял у края карниза, удерживая носилки с Львом. Снег ложился ему на плечи, превращая алый плащ в почти серый. От прежнего герцога, сияющего властью и самоуверенностью, осталось мало. Сейчас он был просто измученным мужчиной, который держал раненого и не позволял себе опустить руки.
— Путь открывается кровью Арвенна? — спросил он.
— Скорее памятью, — ответил Северин. — Но кровь поможет.
Я сразу подняла голову.
— Без лишних порезов.
Северин посмотрел на меня.
В уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Я уже понял, что ты против бессмысленного кровопускания.
— Я против, когда у людей и так проблемы с выживанием.
— Значит, осмысленное можно?
— Не увлекайся логикой.
Он снял с запястья ленточку Лины, приложил её к знаку и накрыл сверху ладонью. Потом рядом положил костяную застёжку Элианы.
Два маленьких якоря.
Ребёнок из Первой заставы и мать, которую уводили в обитель.
Живое и утраченное.
Знак на камне вспыхнул.
Не ярко. Тускло, зелёным светом, словно глубоко внутри скалы проснулся старый уголь. Камни дрогнули, разошлись, и под ними открылся узкий проход вниз.
Оттуда пахнуло холодной водой, пылью и травами.
Не гнилью.
Это уже было хорошей новостью.
— Носилки пройдут? — спросил Рейнар.
Северин заглянул внутрь.
— Узко, но да. Если наклонить.
Лев застонал.
Повязка на его глазах опять потемнела, но светлая трещина посередине держалась.
— Там… не любит имена, — прошептал он. — Нижний путь помнит тех, кто не дошёл.
Я присела рядом.
— Ты помнишь своё?
Он сглотнул.
— Лев. Кажется.
— Достаточно на сейчас.
— Если я начну говорить чужим голосом…
— Мы заметим.
— Если попрошу оставить меня…
— Не поверим сразу.
Он слабо усмехнулся.
— Вы странная.
— Мне часто говорят.
— В обители странных ломают первыми.
— Тогда постараюсь быть неудобной.
Северин спустился первым. Потом мы осторожно передали ему носилки. Проход действительно оказался тесным, каменные стены почти касались плеч. Рейнар спускался последним, боком, прикрывая вход, пока камни над нами снова не сомкнулись.
Свет исчез.
На миг стало так темно, что я не увидела даже собственной руки.
Потом медальон Аделаиды на моей груди тихо засветился.
Внутренняя капля воды стала похожа на маленькую звезду.
Туннель проявился вокруг: грубый камень, старые корни в трещинах, узкая тропа вниз и влажные стены, на которых местами были вырезаны имена.
Я подошла ближе к одной надписи.
Мара. Дошла.
Ни титула. Ни рода. Только имя и одно слово.
Ниже:
Оллен. Вернулся.
Ещё ниже, почти у пола:
Сай. Испугался, но всё равно вошёл.
Я провела пальцами над буквами, не касаясь.
— Это кто?
— Те, кто пользовался нижним путём, — сказал Северин. — Хранители, беглецы, посланники. Обитель стирала имена наверху, а здесь люди оставляли их перед входом.
— Чтобы не забыть?
— Чтобы путь помнил за них.
Лев тихо заплакал.
Не от боли. От узнавания.
— Нас водили другим ходом, — прошептал он. — Белым. Там на стенах нет ничего. Только гладкий камень. И пока идёшь, тебе говорят: “Ты легче без имени. Ты чище без прошлого. Ты свободнее без боли”. А потом становится пусто.
Рейнар поправил край носилок.
— Пустота удобна тем, кто хочет наполнить её приказом.
Лев повернул голову к нему.
— Ты был таким?
Вопрос был слишком прямым.
Я напряглась, но Рейнар ответил не сразу и не резко.
— Да. Только мне оставили имя, дом и герб. Пустоту называли долгом.
Лев долго молчал.
— Значит, обитель просто честнее?
— Нет, — сказал Северин. — Она просто режет там, где другие давят.
Мы пошли вниз.
Тропа под камнем вела не прямо. Она петляла, уходила в скалу, снова поднималась, проходила над чёрными провалами и вдоль подземных ручьёв. Вода журчала где-то рядом, но в темноте её почти не было видно. Иногда медальон вспыхивал ярче, и тогда на стенах проступали новые имена.
Элиана. Не забыла.
Северин остановился.
Я тоже.
Надпись была старая, полустёртая, но живая. Буквы вырезаны неровно, будто человек делал это в спешке, возможно, сломанным камнем.
Северин поднял руку, но остановился в нескольких сантиметрах от стены.
— Она была здесь.
— Да.
Голос у меня прозвучал мягче, чем я ожидала.
Он всё-таки коснулся букв.
На его запястье чёрная нить вспыхнула, но рядом с ней ожила ленточка Лины. Костяная застёжка Элианы в его другой руке стала тёплой.
— Не забыла, — повторил он.
Рейнар стоял чуть в стороне.
Я видела, как ему тяжело смотреть на эту надпись. Не потому, что она обвиняла его лично. Именно потому, что она не обвиняла. Просто существовала. Женщина, которую его дом отдал обители, нашла способ оставить себя на стене. И это было сильнее крика.
