Альтхейм: игра на выживание

А впереди хоть какой‑то шанс.

***

Мы ныряем в узкий проход между скалами. Стены сжимаются по бокам, едва позволяя пройти. Я чувствую, как шершавый камень царапает плечи, а где‑то над головой скребёт что‑то невидимое — то ли ветер, то ли… не ветер.

Поднимаю голову, и тут же получаю песком в глаза. Моргаю, щурюсь, и всё равно бегу.

Здесь темно. Густая тьма, пропитанная запахами: сыростью, гнилью, чем‑то сладковато‑металлическим, запахом старого железа, как в травмпункте, где моют пол после ночной смены. Я втягиваю этот смрад и едва сдерживаю рвотный спазм.

Девушка движется с грацией дикой кошки, почти невесомо. Её шаги не издают ни малейшего шороха, ни единого скрипа подошвы о камень. Она двигается так, словно знает этот проход телом: пригибается, находит опору там, где я вижу только тень и неровность.

А я… Я снова спотыкаюсь. В который уже раз за эту погоню. Острый выступ впивается в голень, и боль вспыхивает яркой искрой, пронзает ногу до колена. Я цыкаю сквозь зубы, пытаюсь удержать равновесие, но ладонь скользит по мокрому камню, и я едва не валюсь на землю. В последний момент успеваю схватиться за выступ, сдирая кожу до крови.

Быстрое, вязкое тепло бежит по пальцам. Я инстинктивно прячу ладонь к груди, как ребёнок, и тут же злюсь на себя за это.

— Тц, — доносится от девушки. Она даже не оборачивается, продолжая движение вперёд. — Если будешь так шуметь, нас найдут.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. В лёгких не хватает воздуха — я дышу громко, слишком заметно для этого места. Моё дыхание эхом отражается от стен, и мне кажется, что я сам выдаю себя быстрее любого фонаря.

Я пытаюсь дышать тише. Не получается.

Но отступать некуда. Приходится стиснуть зубы и продолжать путь, стараясь хотя бы немного подражать её бесшумной походке.

Я переставляю ноги медленнее, и тут же отстаю. Ускоряюсь — снова грохочу. Выбор между “быстро” и “тихо” выглядит издевательством.

И вдруг…

Резкий свист разрезает воздух. Я не успеваю вскрикнуть, даже подумать, как девушка молниеносно дёргает меня за рукав. От этого резкого движения плечо пронзает острая боль, но я не успеваю её осознать.

Я заваливаюсь на бок, ударяюсь бедром о твёрдый камень, и воздух выбивает из лёгких одним коротким “уф”. Я пытаюсь вдохнуть, но поздно: в проходе уже летит смерть.

Толстый металлический шип, покрытый смертоносными зазубринами, как огромный рыболовный крючок, рассчитанный на человека, проносится в считанных сантиметрах от моего лица. Он впивается в стену с глухим, плотным стуком, от которого по камню пробегает дрожь.

— Ловушка, — холодно произносит девушка, отпуская мою руку. — Ты бы уже был мёртв.

Я не могу оторвать взгляда от шипа. Он подрагивает в стене, дрожит мелко, как мышца после судороги. Его поверхность покрыта тёмным налётом . Не пойму в полумраке, то ли ржавчиной, то ли…

Кровь?

Моя ладонь всё ещё горит от недавней ссадины. Я поднимаю её и вижу на коже алые полосы, капли влаги. Пока что это не моя кровь. Пока что — ключевые слова. Я слышу их у себя в голове и ненавижу себя за эту мысль.

— Спасибо… — шепчу, замечая, что мой голос звучит жалко, тоненько, как у испуганного ребёнка.

Но она даже не оборачивается. Её силуэт уже растворяется в полумраке, она продолжает путь, как если бы не случилось ничего особенного.

— Благодарности оставь на потом, — доносится её бесстрастный голос. — Если выживешь.

Я заставляю себя двигаться. Один шаг, другой. Ноги дрожат, колени подгибаются, но я продолжаю идти. Потому что знаю: остановиться сейчас, равносильно тому чтобы стать мишенью для следующей ловушки. И я иду вперёд, стиснув зубы, преодолевая боль и страх, потому что альтернатива — смерть, а я ещё не готов встретиться с ней лицом к лицу.

Стараюсь ставить ступню так, как она: сначала носок, потом пятка. Слышать камень. Не давить. Я делаю это плохо, но делаю.

Глава 4. Здесь все бойцы

Влад

Их фигуры я замечаю не сразу — трое мужчин сгрудились над неподвижным телом четвёртого. Я вижу их, когда мы вылетаем из-за скалы где свет от багрового неба делает всё плоским, как на плохом видео.

Один из них, коренастый громила с бугристыми руками, деловито обшаривает пояс лежащего, сдирая с него какой-то мешочек. Его движения уверенные, отработанные, он делает это привычно, без мысли, на автомате. Второй, высокий и костлявый, держит наготове тяжёлую дубину, его глаза настороженно сканируют окрестности. А третий, щуплый тип с бегающими глазками, возится с примитивным арбалетом, пытаясь привести его в боевое положение.

Он дергает тетиву дважды, ругается себе под нос. Не герой. Не монстр. Просто нервный человек с оружием.

Замечаю, как на боку у лежащего медленно расползается тёмное пятно, впитываясь в ткань одежды. Кровь… Пальцы его левой руки всё ещё судорожно сжимают рукоять ножа, так и не успевшего покинуть ножны.

Я знаю этот жест. Так держат ключи в подъезде, когда боятся. Только здесь в руке нож, и он не помог.

Мы с девушкой выныриваем из-за скалы одновременно, и в тот же миг все трое вскидывают головы, их глаза расширяются от неожиданности.

Молчание длится всего долю секунды. Трое бандитов застыли в разных позах: один с мешочком в руках, второй с поднятой дубиной, третий с недозаряженным арбалетом. Их взгляды прикованы к нам, в них читается смесь жадности, злобы и расчёта.

Я успеваю подумать странную вещь: они смотрят не на меня, а на наши руки. Есть ли оружие. Есть ли смысл тратить время.

И я понимаю: эта встреча может стать последней в нашей жизни.

Коренастый, не раздумывая, бросает украденный мешочек и хватается за тяжёлую дубину. Высокий издает нечленораздельный рык и замахивается своим оружием. Щуплый наконец-то заканчивает натягивать тетиву арбалета, но его пальцы предательски дрожат, прицел неумолимо гуляет. Дрожь у него такая же, как у меня. Только я дрожу пустыми руками.

Девушка даже не замедляет своего шага, её движения спокойны и уверенны.

Клинок вылетает из ножен с тихим, почти ласковым шелестом. Первый удар молниеносен, точен — прямо в горло тому, что с арбалетом. Лезвие входит быстро, без усилия, рассекая хрящи и сосуды. Щуплый издаёт странный, булькающий звук, роняет оружие и хватается за шею, но уже слишком поздно: кровь хлещет между пальцев, глаза расширяются от непонимания, а потом он падает, дёргаясь коротко, рваными движениями, и затихает.

Я не успеваю отвести взгляд. И это хуже всего.

Высокий с яростным рёвом бросается вперёд, занося дубину для удара. Но девушка не отступает — наоборот, она делает шаг к нему, уходя с линии атаки. Её тело изгибается, нога точно врезается в подколенный сгиб противника. Он теряет равновесие, заваливается вперёд. В следующую секунду её клинок уже движется к цели: резкий, короткий удар в висок. Дубина с грохотом падает на камни, а сам нападавший оседает, тяжело, без звука, как мешок, который поставили и отпустили.

Третий, коренастый, видит всё это. Его лицо искажается от ужаса, он делает шаг назад, потом ещё один и срывается в паническое бегство. Но девушка уже рядом.

Она хватает его за плечо, разворачивает одним молниеносным движением так, что его тело теряет всякую устойчивость. Движение заканчивается ударом. Лезвие входит точно между рёбер — неглубоко, но смертельно верно. Коренастый хрипит, пытается что-то сказать, только девушка уже отпускает его. Он падает на колени, хватается за рану, затем валится на бок, его пальцы скребут по камням, оставляя кровавые полосы.

Всё происходит за считанные секунды.

Звуки возвращаются рывком. Шум моего дыхания. Где-то далеко вой. Под ногами мелкий хруст камня, когда я непроизвольно переступаю.

В ушах звенит, сердце колотится тяжело и глухо, а перед глазами всё ещё стоит картина этой быстрой, безжалостной расправы.

Я стою, парализованный ужасом.

Это не тренировка. Не кино. Это — убийство.

Четыре тела. Четыре человека, которые ещё минуту назад были живыми. Теперь они лежат, как сломанные куклы, а кровь медленно растекается по серым камням, впитываясь в трещины.

Их же кто-то ждёт…

Тут же понимаю, насколько это детская мысль.

Девушка вытирает клинок о плащ убитого, движения её спокойные, почти будничные. Затем поворачивается ко мне.

— Ну что, учитель, — её голос пропитан презрением, — ты так и будешь глазеть или всё‑таки начнёшь соображать?

Я глотаю ком в горле. Язык прилипает к нёбу, слова не идут. Всё, что я могу, так это смотреть на неё, на окровавленный клинок, на мёртвых.

Пытаюсь вдохнуть через нос, и запах ударяет сильнее. Сырость, железо, грязь. Я морщусь, как идиот. Какая разница, чем пахнет, когда рядом четыре трупа.

— Я… я не боец… — наконец выдавливаю из себя.

— А здесь все бойцы, — она резко пинает камень, и из трещины выползает что‑то похожее на сколопендру, только размером с руку. Тело длинное, сегментированное, покрытое хитиновыми пластинками, а на конце — жало, бледное и влажное. — Или добыча. Выбирай.

Она делает шаг вперёд, каблук опускается на тварь с хрустом. Та извивается, но уже бесполезно: хитин трескается, из‑под подошвы сочится мутная жидкость. Мне почему-то легче смотреть на эту мелкую гадость, чем на человека, которого только что убили. И от этой мысли меня мутит ещё сильнее.

Девушка наклоняется, поднимает с земли небольшой кожаный мешочек, тот самый, что коренастый сорвал с пояса убитого. Бросает его мне.

— Вот. В нёй вода и сушёное мясо. Если хочешь жить, то поешь на ходу. А сейчас быстро выбрал себе ботинки и оружие.

“Ботинки” звучит почти смешно. Как будто мы на школьной экскурсии и забыли сменку. Но мои ноги реально босые. И это уже не смешно.

Я ловлю мешочек, но руки дрожат так, что едва не роняю. Кожа холодная, скользкая от крови. Я сжимаю пальцы крепче, пытаюсь удержать, но ладони потеют, а в голове стучит только одно: я должен выжить.

***

Где‑то вдали раздаётся низкий, протяжный вой. Он ползёт по ущельям, отражается от скал, множится, и в какой-то момент я перестаю понимать, один он или много. От этого звука волосы на затылке встают дыбом, а по спине катится холодный пот.

— Это ещё что?! — я резко оборачиваюсь, ищу источник звука, но вокруг лишь острые грани камней, тени и ощущение, что за нами наблюдают.

Девушка даже не замедляет бег. Её стремительный силуэт мелькает впереди.

— Монстры, — бросает она через плечо сухо. — "Кровавое событие" началось. Если не найдём укрытие за пару минут — нас разорвут.

Она говорит это как “если опоздаем на поезд”. У меня внутри всё протестует: так не говорят о смерти.

Мы мчимся сквозь лабиринт скал — узкий, извилистый, созданный для того, чтобы путать, заманивать в тупики. Каждый поворот открывает новые ужасы. Я не успеваю запоминать дорогу. Голова занята одним: не упасть, не остановиться, не отстать.

На стенах странные символы, выгравированные с пугающей аккуратностью. Они похожи на письмена древнего культа: круги, перечёркнутые линиями, глаза с вертикальными зрачками, спирали, от которых рябит в глазах. Я пытаюсь прочесть их смысл, но они ускользают, оставляя лишь ощущение неправильности. Ловлю себя на профессиональном автоматизме: “похоже на…”, “эпоха…”, “кто мог…”. И тут же обрываю: у меня нет права быть умным, если я мёртвый.

В расщелинах — останки. Кости, полуразложившиеся тела, обтянутые ссохшейся кожей. Кто это, животные или люди, понять невозможно. Некоторые лежат в неестественных позах, другие застыли в вечном крике. Воздух пропитан сладковатой вонью разложения. Я дышу через рот. Так хуже, но иначе хочется блевать.

На камнях — капли. Они светятся тусклым зелёным светом, похожим на густую слизь с подсветкой, как у дешёвых игрушек. Когда я нечаянно задеваю одну ногой, она тянется, прилипает к подошве, а потом медленно стекает, оставляя липкий след.

Нога скользит. Я чуть не падаю. Девушка даже не оборачивается, просто ускоряется.

Я задыхаюсь. Лёгкие горят, ноги подкашиваются, но страх гонит вперёд — быстрее, ещё быстрее.

Моя проводница останавливается так резко, что я чуть не налетаю на неё. Её рука взлетает:

— Тихо.

Я замираю, прижимаясь к холодной стене. Сердце колотится о рёбра так громко, что, кажется, его слышно на весь лабиринт. Дышать боюсь, только глотаю воздух короткими, рваными глотками. Пытаюсь вдохнуть тише, но выходит свист. Я зажимаю рот ладонью, как будто это может помочь.

Из‑за поворота доносится скрежет. Такой… как длинные когти по камню — медленно, с нажимом. Сначала один протяжный след, потом второй. Проверка. Метка. Звук приближается, становится громче, отчётливее.

Девушка медленно, почти бесшумно вытаскивает клинок. Её пальцы сжимают рукоять с такой силой, что белеют костяшки. Она не смотрит на меня, только вперёд, в темноту. Я вижу, как у неё двигается горло — один сухой глоток. Всё. Больше никаких признаков страха.

Мимо проходит нечто.

Сначала я вижу только тень — длинную, изогнутую, с неровными контурами. Потом очертания: длинные лапы, тонкие, как у богомола, но увенчанные кривыми когтями, которые царапают камень с мерзким скрежетом. Спина, покрытая костяными пластинами, выступающими, как шипы на доспехах, а голова — не звериная, не человеческая. Что‑то среднее: череп вытянут, как у ящера, но глаза… человеческие. Большие, тёмные, с вертикальным зрачком, они скользят по стенам, по полу, по нам — но не задерживаются.

Существо принюхивается. Из его пасти вырывается утробный звук. Оно делает ещё шаг, потом ещё и скрывается за поворотом. Только когда оно исчезает, я замечаю, что всё это время стоял, сжав зубы так, что болит челюсть.

Звук его когтей растворяется, и на секунду остаётся только моё дыхание.

Когда шаги стихают, девушка поворачивается ко мне.

— Ты медленный. Ты шумный. Ты — обуза, — говорит она ровно, без злости, без раздражения. Просто констатирует факт.

Я хочу ответить. Хочу сказать, что стараюсь, что не виноват, что это всё слишком для меня. Но слова застревают в горле.

Потому что она права.

И потому что если я не найду в себе силы идти дальше — следующий скрежет когтей будет последним, что я услышу.

Глава 5. Укрытие

Катя

Мы втискиваемся в узкую расщелину, настолько тесную, что едва хватает места, чтобы прижаться к камню и не высовываться. Я буквально втаскиваю Влада внутрь, чувствуя, как его дрожащие пальцы судорожно цепляются за мой рукав. Его дыхание вырывается короткими, прерывистыми всхлипами, а тело дрожит, мелко, по-животному, который только что понял, что может умереть.

Слишком шумный. Слишком медленный. Слишком неопытный.

Но пока что живой. И это уже что-то.

Снаружи раздаётся протяжный вой. Он то затихает, уходит дальше, то накатывает снова, как будто кто-то проверяет периметр по кругу. Монстры кружат вокруг, скребут когтями по камням, обнюхивают каждый выступ в поисках добычи. Один раз, слишком близко, буквально в нескольких метрах от укрытия, я ловлю их запах: гниль, металл и вязкая слюна.

Металл здесь не “как железо”. Как монеты во рту. Как кровь на языке. Я невольно сжимаю челюсть.

Влад замер, почти перестал дышать. Это хорошо. Если бы он продолжал так шумно дышать и паниковать, нас бы уже нашли. Его присутствие здесь, это постоянный риск.

Я ловлю себя на раздражении: он даже молчит громко. Потом понимаю, что это не он — это моя голова так злится, чтобы не бояться.

Бросаю на него быстрый взгляд. Он буквально врос в стену, вдавился в камень всем телом, как в дверь, которую хочется удержать. В широко распахнутых глазах застыл первобытный ужас, а побелевшие губы сжались в тонкую линию. На щеке виднеется свежая царапина, из неё медленно стекает кровь. Он даже не замечает.

Какой же он беспомощный… никчёмный.

И всё же в этом есть странность, которая цепляет.

Зачем я спасла его? Этот вопрос крутится в голове, как заноза, и не даёт спокойно слушать шаги снаружи.

Он не боец. Ни капли воинского духа. Не разведчик, даже элементарные ловушки не замечает. Не союзник — от него больше шума, чем пользы. С ним я тащу лишний вес. Каждый шаг рядом с ним, это риск. Каждый его вздох, каждый неловкий шорох, как сигнал: “мы здесь”.

Но… почему тогда я не оставила его у той ловушки? Почему дёрнула за рукав, когда шип уже летел к его горлу?

Пытаюсь найти ответ, перебираю варианты, как если бы от выбора формулировки зависело, станет ли это “ошибкой” или “решением”. Рациональность говорит: промах. Лишняя трата сил.

Я вспоминаю его лицо тогда.

Не истеричный вопль. Не паническое метание. Не попытка закрыться руками — как делают почти все. Нет. Он удивился. По-детски, тупо и честно — как будто ему только что показали, что в этом мире нет “понарошку”.

В его глазах не было хитрости, не было расчёта, не было даже злости. Только страх без примесей, и из-за этого он выглядит беззащитнее, чем должен.

Толпа. Паника. Кто‑то уже дрался за оружие, кто‑то искал выход, кто‑то просто замер, парализованный. А он… он стоял в стороне, как тот, которого забыли “ввести в курс”. Его взгляд скользил по лицам, по камням, и не цеплялся. Он не искал оружие. Не прикидывал пути отхода. Не оценивал угрозы.

В тот момент я почти прошла мимо. Но что‑то остановило. Может, именно эта беспомощность. Или то, как он вздрогнул от крика рядом, и сжал кулаки, не для удара, а просто чтобы не рассыпаться.

Тогда я сказала: "Если хочешь выжить — держись за мной. Но не мешай".

Почему?

Я не знала. Не могла объяснить. Возможно, это был вызов самой себе: сможешь ли ты протащить через это место человека, который даже не понял, где оказался? Или просто глупая жалость, которую я давно училась давить.

Раньше я её давила так же, как давят слёзы: проглотил и идёшь дальше. Здесь иначе нельзя.

А ещё — слухи.

Я слышала их. Шёпотом, в укромных углах, между теми, кто не верил в “добровольное участие”. Говорили, что не все здесь по своей воле. Что кого‑то похищают. Заставляют играть. Я смеялась. Считала это байками: удобными оправданиями для тех, кто проигрывает.

Но теперь…

Теперь, глядя на Влада, я сомневаюсь.

Его движения неуклюжие. Его глаза слишком открытые, слишком честные. Он не притворяется. Он правда не знает, как выжить и что тут происходит.

И это не “новичок”. Новички обычно уже с маской: “я справлюсь”. У него маски нет.

И это самое странное.

Потому что в этом мире, где каждый либо хищник, либо жертва, где милосердие это роскошь, а сострадание — слабость, я вдруг понимаю: я не могу его бросить.

Не потому, что он нужен мне.

Не потому, что от него есть польза.

А потому, что если я оставлю его, то это будет не только отказ от обузы. Это будет отказ от чего‑то… человеческого.

Что-то во мне не хочет терять это.

Даже если это глупо и опасно.

***

Время тянется медленно, каждая секунда наливается тяжестью. "Кровавое событие" не спешит заканчиваться, оно просто идёт своим ходом. Как погода. Как эпидемия. Ему всё равно, кто здесь “достоин”.

Снаружи топот. Глухой, мерный, как тяжёлые шаги по камню, когда несут что-то большое. Потом скрежет: когти царапают породу, оставляют борозды, и этот звук лезет под кожу. Низкий рык — не один, а несколько голосов, которые то расходятся, то снова сходятся.

Один из монстров проходит так близко, что я чувствую, как дрожит камень под его лапами. Дрожь идёт по стене и переходит в мою грудь. Я задерживаю дыхание, стараюсь стать частью скалы.

Влад не шевелится. Только глаза, расширенные, блестящие в полумраке, держатся за моё лицо, как за последнюю инструкцию. Что он хочет увидеть? Надежду? Утешение? Обещание, что всё будет нормально?

Ничего. Я не дам ему этого. Здесь нет “всё будет нормально”. Здесь есть “пока не умерли”.

— Не смотри на меня, — шепчу, не поворачивая головы. — Смотри вперёд. Если что‑то увидишь — скажешь. Тихо.

Он кивает. Губы дрожат, но он молчит. Хорошо. Молчание — его лучшая защита сейчас. Любой звук может стать последним.

Я закрываю глаза на секунду, слушаю. Мозг работает как машина: разбирает, сортирует, раскладывает звуки по полочкам.

Три монстра. Может, больше — эхо здесь врёт. Движутся по кругу, но не хаотично: методично, как охотники. Они знают, что мы где-то рядом. Просто ждут.

Один ранен: я слышу хрип, прерывистое дыхание. Он отстаёт, но всё ещё опасен. Они голодны. Но не безумны. Не бьются о стены. Не ломятся вслепую. Они ждут.

Тишина обрушивается внезапно.

Я не верю сразу. Прислушиваюсь, напрягая все чувства. Ни топота, ни скрежета. Только, пустой, раздражающий ветер.

Он трогает лицо и словно говорит: "Всё позади". Врёт. Я знаю, что ветер здесь ничего не обещает.

Я поднимаю руку. Короткий жест и Влад понимает без слов. Медленно, осторожно, не отрывая спины от стены, мы выползаем из расщелины.

Небо снова фиолетовое, без багровых всполохов. "Кровавое событие" закончилось. Оно ушло, оставив следы и запах — и это не “страх” в общем, а конкретная вонь слюны и гнили, которая въелась в камень.

Я оглядываюсь. Вокруг свидетельства их присутствия: глубокие борозды от когтей, врезанные в камень, клочья шерсти, прилипшие к скалам, тёмные пятна на камнях — то ли кровь, то ли что‑то другое. Монстры ушли. Или сдохли. Неважно. Главное, мы живы.

Влад делает шаг вперёд, потом ещё один. Его ноги подкашиваются, он хватается за камень, чтобы не упасть. Лицо бледное, на виске капля пота, стекающая к уголку рта. Он пытается что‑то сказать, я вижу, как шевелятся губы, как в глазах вспыхивает слабый свет.

— Ты… — начинает он, но я перебиваю:

— Молчи. Пока не поймёшь, как выжить — молчи.

Он смотрит на меня. В его глазах… Вера. Плохая штука, когда её адресуют живому человеку.

И это раздражает.

Потому что я не знаю, смогу ли её оправдать.

Потому что я сама не знаю, куда мы идём. Я просто иду вперёд: остановка — это сдача.

Потому что если я позволю себе стать мягче хотя бы на пару минут, мы оба можем не дожить до вечера.

Но он смотрит на меня так, как будто я его якорь. Его выход. И от этого взгляда мне не по себе.

Я бы предпочла, чтобы он злился на меня. Боялся меня. Всё что угодно, только не “держался”.

Глава 6. Они ждут

Катя

Мы наконец находим укрытие — нишу в скале. Глубокая, с низким сводом, а вход такой узкий, что приходится протискиваться боком, цепляя плечами шершавые стенки. Камень холодный, воздух пахнет пылью, старой породой и чем-то сухим, как в кладовке, которую не открывали годами.

Я первым делом провожу пальцами по внутренней кромке — ищу свежие царапины, слизь, волос, всё, что означает “тут кто-то живёт”. Пальцы возвращаются чистыми. Пока.

Единственное преимущество, в том что здесь нет сквозняка. Роскошь после открытых плато, где любой звук разносится далеко и возвращается эхом.

Я прислушиваюсь. Не “к тишине”, а к её форме: где глухо, где пусто, где есть второй объём. Ниша выглядит тупиком, и это хорошо.

Влад медленно опускается на каменный пол. Прижимается спиной к стене, закрывает глаза. Его грудь ходит часто, дыхание ещё рваное, но уже без паники. Усталость липкая, тяжёлая. Зато живая.

Я не позволяю себе расслабиться ни на секунду. Осматриваю углы, пол, потолок. Ищу следы: когти, тёмные пятна, засохшие брызги, отпечатки. Ничего.

Но в "Альтхейме" отсутствие следов — не гарантия. Иногда это просто означает, что тот, кто тут был, ничего не оставляет.

Мои пальцы сами находят рукоять клинка. Держать оружие почти как держать мысль: пока в руке есть вес, голова не расползается.

— Костёр не разжигаем, — говорю я, не глядя на Влада. — Свет — приманка. Дым — дорожка. Сюда придут.

Он кивает. Даже не спорит. Это уже прогресс.

Я достаю из кармана обломок камня и кладу у входа. Метка. Если кто-то пролезет — я услышу.

В его глазах вопрос: “как согреться?”. Он молчит, и за это я мысленно ставлю ему плюс. Здесь молчание иногда ценнее, чем нож.

— Отдохни, — говорю. — Но не проваливайся. Пока рано.

Он снова кивает, прислоняется затылком к стене. Веки тяжёлые, но он держит их открытыми из упрямства.

Упрямство я уважаю. Даже глупое.

Я остаюсь на входе. Слушаю.

Где-то далеко шорох. Камень осыпается? Ветер в трещине? Чужая лапа?

Я не выбираю версию. Я просто не отпускаю звук, пока он не исчезает или не повторяется.