Повелительница Времени

Андрей Воронцов

Повелительница Времени

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРЕЩИНА

Глава 1. Семечко

День начался не слишком удачно. Точнее, очень плохо начался этот день. А как ещё, позвольте спросить, может начаться утро, если проспал, завтрак остыл, а за окном серое небо обещает дождь, которого не было в прогнозе?

Так размышляла Катя, торопливо запихивая в портфель учебники и тетрадки. Портфель был старый, с потёртой ручкой и наклейкой в виде единорога, которую она прилепила ещё в третьем классе и с тех пор не решалась отодрать — то ли лень, то ли смутная нежность к той, прежней себе, которая ещё любила единорогов.

— Катя, ты слышишь меня? — донёсся из кухни мамин голос. — Я кому говорю?

— Слышу, слышу, — пробормотала Катя, хотя на самом деле она была так поглощена своими мрачными мыслями, что не слышала ничего, кроме внутреннего голоса, который причитал: «Опоздаешь, опоздаешь, сейчас ты опоздаешь на математику». Математика была первым уроком, и математичка, Нина Сергеевна, имела привычку запирать дверь ровно в восемь тридцать. Опоздавших она не пускала — стой в коридоре, жди, пока завуч не заметит и не отведёт к директору. Перспектива не из приятных.

— Если ты не поешь как человек, — мама появилась в дверях комнаты, вытирая руки о полотенце, — до обеда будешь голодная. И не ной потом. И вообще — сколько можно сидеть допоздна в телефоне? Я же сказала: в десять гаджеты отключаем. Это что, невыполнимое требование? В твоём возрасте я в десять уже спала!

— Мам, в твоём возрасте не было интернета.

— Тем более. Меньше было поводов не спать.

Катя вздохнула так тяжело, как будто её заставляли таскать мешки с картошкой. Мама была права — будила. Три раза. Первый — в семь пятнадцать, когда Катя пробормотала «ага, встаю» и тут же провалилась обратно в сон. Второй — в семь двадцать пять, когда она села на кровати и честно собиралась встать, но одеяло было тёплым, а воздух в комнате — холодным. Третий — в семь сорок, когда мама уже не будила, а командовала. В результате на сборы осталось пятнадцать минут вместо обычных сорока.

Вчера она до полуночи переписывалась с одноклассниками в чате, потом смотрела видео про дрессировку енотов — почему-то алгоритм решил, что ей это интересно, и она не стала спорить, — а потом ещё полчаса не могла уснуть, прокручивая в голове глупую шутку Матвея на перемене. Он сказал, что её новый рюкзак похож на панцирь черепахи, и все засмеялись, и она засмеялась тоже, хотя шутка была обидной. А теперь ночью она придумала идеальный ответ — «Зато в нём помещается твоя голова, которую ты забываешь дома». Но было поздно. Остроумие всегда приходило к ней с опозданием на несколько часов.

Она отвернулась к окну, и её отражение в стекле — светлые, слегка вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам, серо-голубые глаза, сейчас потемневшие от спешки — показалось ей чужим. Отличница. Как будто это клеймо какое-то. В прошлом году, когда она получила четвёрку по математике, мама не ругалась — нет, мама никогда не ругалась за оценки. Она просто сказала: «Ты можешь лучше, я знаю». И от этого «ты можешь лучше» становилось в сто раз тяжелее, чем от любого крика.

Странно устроена жизнь. Если бы мама кричала, Катя могла бы обидеться и хлопнуть дверью. А так — обижаться было не на что. Мама верила в неё. Мама знала, что она способна на большее. И это доверие давило сильнее любого крика — попробуй-ка разочаровать человека, который в тебя верит.

— Папа уже ушёл? — спросила Катя, надеясь, что он ещё дома и подбросит её до школы на машине. Папа работал в проектном институте и иногда выезжал позже, и тогда они ехали вместе, и Катя слушала радио и делала вид, что ей нравится классический рок.

— Ушёл. И не надейся — пешком дойдёшь. Десять минут всего.

Десять минут — это если бежать. Обычным шагом — все пятнадцать. До звонка оставалось двенадцать.

Катя вздохнула ещё раз, схватила портфель и вылетела в прихожую.

— Куртку застегни! — крикнула мама вдогонку.

— Застегнула!

— Зубы почистила?

— Ну, маааам!

Она натянула кроссовки — белые, вчера вымытые после прогулки по лужам, — и выбежала на улицу, даже не проверив, завязаны ли шнурки. Левый оказался не завязан, но она заметила это, только когда споткнулась о порог и едва не полетела носом на землю.

Осенний воздух ударил в лицо — свежий, чуть влажный после вчерашнего дождя. Небо было серым, низким, как будто кто-то натянул над городом старое одеяло. Но кое-где сквозь тучи пробивались робкие солнечные лучи, и мокрый асфальт блестел под ними так, словно его посыпали толчёным стеклом.

Катя на секунду задержалась у подъезда, переводя дыхание.

Их дом был старым, ещё советской застройки — обычная пятиэтажная хрущёвка из красного кирпича. Кирпич местами потемнел от времени и дождей, а кое-где, под козырьком подъезда, сохранил первоначальный оттенок — тёмно-рыжий, почти оранжевый, как старая черепица. Катя любила этот цвет. Он был тёплым, даже когда небо висело низко и серо.

Их семья жила на первом этаже, в угловой квартире, и прямо под окнами был палисадник — узкая полоска земли, отгороженная от тротуара невысоким бетонным бордюром, какие были во всех старых дворах. Мама выращивала здесь розы — несколько кустов, которые каждое лето расцветали густо-алым и нежно-розовым. Сейчас, в октябре, розы уже отцвели, и ветки торчали голыми прутьями, но на одном кусте, ближе к стене дома, чудом уцелел маленький бутон. Он так и не раскрылся — замер на полпути, схваченный первыми холодами, и теперь стоял, склонив голову, как будто задремал.

За палисадником начинался собственно двор. Пара клёнов у детской площадки, старые липы вдоль дорожек и одна огромная яблоня прямо напротив Катиного подъезда. Яблоне было, наверное, лет пятьдесят, не меньше — ствол в два обхвата, кора потрескавшаяся, как кожа старого слона. Весной она цвела бело-розовыми цветами, и весь двор пах сладко-приторно, так что кружилась голова. А осенью с неё падали мелкие, кислые яблочки, которые никто не собирал — только кот Барсик иногда гонял их лапой по асфальту.

Барсик сейчас сидел прямо под яблоней, на куче опавших листьев. Он был рыжим, толстым и нахальным — из тех котов, которые считают, что мир создан исключительно для их удобства. Летом он спал в маминых розах, раскинувшись поперёк клумбы, и мама ворчала, но не прогоняла. Сейчас он вылизывал лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела его жизнь.

Катя уже почти миновала яблоню, когда что-то заставило её обернуться.

Она сама не поняла, что именно. Не звук. Не движение. Скорее — чувство. Как будто кто-то окликнул её по имени, но не голосом, а чем-то другим. Теплом. Или лёгким электрическим разрядом, пробежавшим по коже. Или тем странным ощущением, когда знаешь, что на тебя смотрят, но никого вокруг нет.

Она остановилась.

Под яблоней было пусто. Барсик закончил вылизываться и теперь смотрел на Катю с выражением лёгкого презрения, свойственного всем котам. Мокрая трава блестела в утреннем свете. У корней валялось несколько кислых яблочек, коричневых и сморщенных, которые никто не удосужился поднять.

И ещё — что-то блеснуло.

Катя прищурилась. Что-то совсем не похожее на засохшее яблоко или кусок коры. Издалека оно напоминало семечко — очень крупное, тёмное и почему-то поблескивающее. Блик был странным — не белым, как от воды, а скорее голубоватым, как от светодиода или экрана телефона в темноте. Но солнце светило жёлтым, и никаких телефонов под яблоней не валялось.

— Это что ещё такое? — спросила Катя вслух.

Она замерла на секунду, раздумывая. Кроссовки были белоснежными — мама только вчера их отмывала. Трава под яблоней после дождя превратилась в грязь. С другой стороны — любопытство оказалось сильнее. В животе у Кати что-то ёкнуло — не страх, а скорее предвкушение. Так ёкает живот в самолёте, когда он отрывается от земли.

— Эх, была не была, — сказала она и, перешагнув через лужу, зашагала к яблоне.

При ближайшем рассмотрении нечто и правда оказалось семенем. Арбузным семенем — только размером примерно с небольшую сливу. Чёрное, с характерными светлыми крапинками, оно лежало прямо на земле, словно кто-то специально положил его туда. Трава вокруг была примята, но не так, как приминается трава под ногами или колёсами. Стебли были вдавлены в землю равномерно, как будто сверху давило что-то круглое и тяжёлое. Катя машинально подняла голову — ветки яблони были голыми, и никаких арбузов на них, разумеется, не росло.

— Арбуз в октябре? — удивилась она. — Странно.

Она нагнулась, осторожно подняла семечко двумя пальцами. На ощупь оно оказалось удивительно гладким — не шершавым, как арбузные семечки, которые она привыкла выковыривать из ломтя в августе, а идеально гладким, как морская галька. И ещё — тёплым. Отчётливо, несомненно тёплым, несмотря на то, что воздух остыл градусов до десяти. Катя поднесла его к лицу и вдохнула запах. Пахло… ничем. Вообще ничем. Как будто семечко было не из этого мира и ещё не научилось пахнуть.

Она провела по нему большим пальцем — и тут произошло странное.

Семечко вдруг сменило цвет. С привычного чёрного оно стало голубым, потом ярко-красным, потом золотистым — и снова вернулось к чёрному. Всё это заняло не больше секунды, но Катя успела почувствовать лёгкое покалывание в пальцах — как будто семечко пропустило через неё слабый электрический разряд.

А потом — на самом краю сознания — ей послышался звук. Низкий, далёкий гул. Не шум машин с соседней улицы. Не гул самолёта в небе. Что-то иное. Как будто где-то глубоко под землёй работал огромный механизм — вращались невидимые шестерни, вздыхали поршни размером с дом. Катя даже посмотрела под ноги, на мгновение испугавшись, что земля сейчас разверзнется и поглотит её. Но гул уже исчез, словно его и не было.

Барсик, до этого сидевший неподвижно, вдруг выгнул спину, зашипел — и стремглав бросился прочь, даже не оглянувшись.

— Вот это номер, — выдохнула Катя. — Оно что, на батарейках?

Из-за туч выглянуло солнце, и его лучи заскользили по мокрой листве. Катя решила, что ей просто показалось — игра света и тени, случайный шум ветра. Или у неё разыгралось воображение. Мама всегда говорила, что у Кати слишком богатая фантазия.

Она ещё раз повертела семечко в пальцах. Оно снова было просто чёрным. Просто тёплым. И очень странным.

— Ладно, разберёмся потом, — сказала она и сунула находку в карман куртки.

До школы она добежала за пять минут. Она сама не поняла, как получилось — просто перешла на бег и вдруг обнаружила себя у школьных ворот. Дыхание не сбилось, сердце не колотилось. Как будто время уплотнилось и утрамбовало расстояние. Она не придала этому значения — мало ли какие чудеса бывают, когда опаздываешь.

Матвей, сидевший на первой парте, обернулся, когда она влетела в класс, и показал большой палец. Катя улыбнулась в ответ и села на своё место. Успела. Ровно в восемь тридцать. Нина Сергеевна даже не посмотрела в её сторону.

Весь день рука в кармане сжимала арбузное семечко. И весь день оно было тёплым. Даже сквозь ткань куртки — как будто в кармане лежал не кусочек странного растения, а крошечный обогреватель на батарейках. На математике оно потеплело, когда Катя решила сложную задачу. На русском — когда она написала диктант без единой ошибки. На физкультуре — когда поймала мяч, который летел ей прямо в лицо. Катя уже не была уверена, связано ли это вообще — может, семечко просто жило своей жизнью, а она придумывала совпадения.

Вечером, когда мама мыла посуду, а папа смотрел футбол, Катя достала семечко из кармана и положила на письменный стол. Придвинула настольную лампу поближе. Покрутила. Понюхала. Ничего. При свете лампы крапинки на чёрной поверхности казались крошечными созвездиями. Если прищуриться, можно было представить, что смотришь в телескоп на ночное небо, только небо это было чёрным, а звёзды — неподвижными.

— Ну давай, — прошептала она, нажимая на семечко указательным пальцем. — Сделай что-нибудь.

Семечко лежало — чёрное, с белыми крапинками — и не делало ровно ничего.

Катя сунула его в стакан с водой — вдруг оно волшебное и требует полива? — и пошла чистить зубы. Когда вернулась, семечко плавало на поверхности. Вода вокруг него чуть светилась — голубоватым, едва заметным светом, как экран телефона в темноте.

— Мама! — крикнула Катя и тут же прикусила язык.

А что она скажет? «Мама, у меня семечко светится»? Мама подумает, что у дочери жар, и заставит пить молоко с мёдом. Катя ненавидела молоко с мёдом. Его вкус ассоциировался с простудой, больничным и скукой.

Она вытащила семечко из стакана, вытерла салфеткой и спрятала под подушку.

— Завтра разберусь, — сказала она. — Если оно не исчезнет.

Ночью Катя проснулась от того, что под подушкой было тепло. Как грелка. Она сунула руку, нащупала семечко — оно пульсировало, как маленькое сердце. Тук-тук. Тук-тук. Ритм был медленным, убаюкивающим. Катя хотела выбросить его в окно — инстинкт самосохранения на секунду взял верх над любопытством. Но она представила, как семечко лежит на мокрой траве под яблоней, одинокое и ничьё, — и передумала. Вместо этого положила его на подоконник и долго смотрела на него, пока не уснула.

Ей приснился странный сон. Будто она стоит в длинном белом коридоре, а по стенам тянутся чёрные нити — тонкие, как паутина, но плотные, словно корни старого дерева. Нити пульсировали, и от них исходил низкий гул, похожий на работу холодильника. Тот самый гул, который она слышала утром у яблони, — только теперь он был громче, настойчивее.

Катя пошла вдоль стены, ведя по нитям пальцами. Они были холодными и слегка липкими, как остывший воск. Коридор привёл её в огромный зал, где на возвышении стояли фигуры в мантиях. Их лиц она не видела — только силуэты, чёрные на фоне яркого света, который лился неизвестно откуда. Катя чувствовала, что они смотрят на неё, хотя глаз у них не было.

Одна фигура повернулась. Катя не узнала голос — он звучал как эхо, многократно повторённое, как будто кто-то говорил со дна глубокого колодца: «Резонанс трещины… достаточный… можно начинать забор…»

Под ногами у неё вдруг разверзлась темнота — не просто яма, а что-то живое, дышащее. Из темноты тянуло холодом и странным, сладковатым запахом, как от переспелых фруктов. Катя закричала — и проснулась.

За окном светало. Семечко на подоконнике больше не пульсировало — лежало тихо, обычное чёрное семечко с белыми крапинками. Самое обыкновенное. Как будто ничего не случилось.

— Приснится же такое, — пробормотала она и пошла чистить зубы.

На ладони, там, где она касалась семечка ночью, остался маленький белый полукруг — след. Как будто оно поставило на неё свою печать. Катя потёрла его — не стиралось. Потёрла мылом — не сошло.

Катя посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Отражение смотрело на неё серо-голубыми глазами и, кажется, знало больше, чем она сама.

— Ладно, — сказала отражению Катя. — Будем считать, что это солнечный ожог. В октябре. От лампочки.

Отражение не ответило. Но Кате показалось, что уголок его губ чуть дрогнул в усмешке. Или это была игра теней. Или у неё действительно слишком богатая фантазия.

Дневник Ленки Сидоровой

Сегодня утром я видела Дежину из окна.

Я вообще часто смотрю в окно. Не потому, что мне интересно, кто там ходит. Просто когда смотришь в окно, можно не думать о том, что происходит дома. Мама ещё спала — она теперь спит допоздна, с тех пор как её уволили. Папа ушёл на работу в шесть. В квартире было тихо, а тишина в нашей квартире хуже крика. В крике есть жизнь. В тишине — ничего.

Поэтому я стояла у окна и смотрела во двор. И тут появилась она.

Дежина вышла из подъезда в своих дурацких белых кроссовках, которые её мама вечно отмывает. Волосы торчали в разные стороны — проспала, наверное. Спешила. Она всегда спешит, эта Дежина. Отличница, правильная девочка, у которой всё по расписанию.

Я хотела уже отойти — надоело, — но она вдруг остановилась у старой яблони. Просто стояла и смотрела под ноги, как будто там было что-то интересное. А потом нагнулась. И подняла что-то с земли.

Что-то чёрное. Размером с крупную монету. Оно блеснуло.

Я прижалась к стеклу. Дежина вертела эту штуку в пальцах, и мне показалось — оно сверкнуло не белым, а голубоватым. Как экран телефона в темноте. Хотя солнце светило жёлтым, и никаких телефонов под яблоней не валялось.

А потом она оглянулась. Проверила, не видит ли кто. И сунула находку в карман куртки.

Я отошла от окна, чтобы она меня не заметила.

Почему? Почему всегда она? Наверное, у неё мама говорит «ты лучшая», а у меня — «бестолочь»? Почему у неё всегда всё получается, даже странные чёрные штуки сами падают ей под ноги? Почему ей — секреты и приключения, а мне — только окно и тишина?

Нет уж. Дежина что-то скрывает. Я узнаю, что это. Если у неё появился секрет — я его раскопаю. Не потому, что мне интересно. А потому, что не может быть, чтобы всё всегда доставалось только ей.

Глава 2. Летающий арбуз

На следующее утро Катя проснулась сама — без привычных маминых окриков, без будильника. Солнечные лучи пробивались сквозь листву за окном и ложились на подушку золотистыми полосками.

— Странно, — зевнув, сказала Катя. — Обычно так трудно вставать.

Она потянулась, села на кровати и посмотрела на часы. Семь тридцать. У неё было целых полчаса до выхода. Редкость.

Вернувшись в комнату после умывания, она бросила рассеянный взгляд в окно — и замерла.

Прямо перед окном теперь висел… арбуз. Огромный, полосатый, поблескивающий на солнце. Он был размером с большой надувной мяч — нет, больше. И он парил в воздухе.

Катя моргнула раз, другой. Арбуз никуда не исчез. Он медленно вращался вокруг своей оси, словно демонстрируя себя со всех сторон. Корка его была тёмно-зелёной, с яркими полосами, и на солнце она отливала серебром. И что самое удивительное — спешащие по своим делам прохожие не обращали на него никакого внимания.

— Может, у меня температура? — вслух спросила Катя.

Она пощупала лоб. Лоб был нормальный.

Катя быстро оделась, схватила телефон и побежала на улицу. Подбежав к арбузу, она сделала снимок. Потом ещё один. Открыла галерею. На фотографии был куст гортензии, дерево, кусочек неба с облаком — и ничего больше. Никакого арбуза.

— Да что за ерунда?! — воскликнула Катя.

Она попробовала снять видео — результат был тем же. Арбуз упорно не желал фотографироваться.

— Мама! Папа! — закричала Катя, вбегая в квартиру. — Идите скорее сюда!

Родители вошли в комнату. Мама нахмурилась, глядя на Катю, а не в окно. Папа застыл в дверях, переводя взгляд с дочери на жену.

— Вон там! — Катя ткнула пальцем в арбуз. — Видите?

Родители уставились в окно. Папа прищурился. Мама наклонила голову набок.

— И что там? — спросил папа.

— Вы что, не видите?! — голос Кати дрогнул. — Там же арбуз! Огромный, висящий над землёй арбуз!

Родители переглянулись. Мама осторожно дотронулась до лба Кати.

— Температуры вроде нет.

— Дочь, — папа вздохнул. — Если ты не хочешь идти в школу, можно просто сказать. Не нужно выдумывать летающие арбузы.

— Я не выдумываю! — Катя чуть не заплакала. — Он там! Я его вижу!

Она снова посмотрела в окно. Человек в сером пальто прошёл в двух метрах от арбуза, даже не повернув головы. Мало того — дворовый кот Барсик, рыжий толстяк, умудрился пройти сквозь арбуз. Просто нырнул в него и вынырнул с другой стороны, даже усом не повёл.

— Вот видишь? — папа развёл руками. — Пусто.

Мама взяла Катю за руку.

— Давай так. После школы мы с тобой сходим к врачу. А сейчас — собирайся.

Катя хотела спорить, но посмотрела на мамино лицо и поняла: бесполезно. Она молча оделась, взяла портфель и вышла из дома. По дороге она ещё раз оглянулась на арбуз. Он висел на месте. Барсик сидел под ним и умывался.

Весь день в школе Катя не могла думать ни о чём, кроме летающего арбуза. На математике она перепутала умножение со сложением. На русском написала «арббуз» вместо «арбуз». На физкультуре чуть не уронила мяч, потому что смотрела в окно.

— Дежина, с тобой всё в порядке? — спросила учительница.

— Да, — ответила Катя. — Всё отлично.

Но это была неправда.

На большой перемене, когда Катя стояла в очереди в столовую, к ней подошла Ленка Сидорова. Она была одна, без своей обычной свиты, и это уже настораживало.

— Видела, как ты с деревом общалась, — сказала Ленка, растягивая слова. — Может, тебе к психологу сходить? У меня тётя работает в детской поликлинике. Могу записать.

— Отстань, Сидорова, — буркнула Катя.

— А что? Я же по-дружески, — Ленка улыбнулась своей противной улыбочкой. — Просто странная ты какая-то в последнее время. Что это было с утра?.

Катя насупилась.

— Я не разговаривала с деревом.

— Разговаривала, — Ленка прищурилась. — Я из окна видела. Ты стояла под яблоней и шептала что-то. А потом нагнулась и подняла что-то с земли. Что ты там нашла, Дежина?

Катя похолодела. Ленка видела, как она подбирала семечко.

— Ничего, — сказала она. — Монетку.

— Монетку, — передразнила Ленка. — Ты у нас коллекционер что ли.

Она развернулась и пошла прочь, а Катя осталась стоять с колотящимся сердцем. Ленка что-то заподозрила. И это было плохо. Очень плохо.

Домой Катя не шла — она бежала. Она должна была увидеть арбуз снова. Должна была убедиться, что он не исчез.

Арбуз никуда не делся. Он висел на том же месте, медленно вращаясь. Барсик под ним спал, свернувшись клубочком.

Катя сбросила рюкзак в прихожей и выбежала во двор. Подошла к арбузу. Остановилась в двух шагах. Сердце стучало так сильно, что, казалось, его слышно на всю улицу.

— Ну, давай, — прошептала Катя. — Что ты такое?

Она глубоко вздохнула, зажмурилась и протянула руку.

Ладонь упёрлась во что-то тёплое и шершавое. Катя открыла глаза. Её пальцы касались арбузной корки — самой настоящей, полосатой, чуть влажной.

— Так, — сказала она. — Он настоящий. Я его трогаю. Значит, я не сошла с ума.

Она отдёрнула руку — и арбуз снова стал полупрозрачным. Коснулась опять — твёрдый, шершавый, настоящий. Убрала руку — призрачный.

Катя сунула ладонь в карман и нащупала семечко. Оно пульсировало — часто-часто, как будто подстраиваясь под её сердцебиение. Она вытащила его и поднесла к арбузу. Семечко засветилось ровным голубоватым светом, и в тот же миг весь арбуз стал плотным, материальным, настоящим — до последней полоски.

— Так вот в чём дело, — прошептала Катя. — Ты — замок. А семечко — ключ. Без ключа тебя никто не видит и не трогает. Как портал, замаскированный под арбуз. Интересно, кто до этого додумался?

Она провела ладонью по поверхности. Арбуз перестал вращаться. По его корке пробежала лёгкая рябь. А потом — совершенно бесшумно — в арбузе открылась дверь.

Катя вскрикнула и отскочила назад, наступив на мамин любимый куст роз. Ветка хрустнула.

Дверь была прямоугольной, аккуратной. Секунду назад на её месте была целая корка — и вот пожалуйста, проход. Внутри не было ничего, кроме мягкого, ровного света.

— Ну, — сказала Катя, чувствуя, как коленки начинают дрожать. — И что теперь?

Она посмотрела на окна своей квартиры. Родители ещё не вернулись с работы. Никто не смотрел. Только Барсик приоткрыл один глаз, лениво зевнул и снова заснул.

— Ладно, — выдохнула Катя. — Была не была.

Она шагнула внутрь.

Сразу же её подхватила какая-то сила и потянула вперёд. Катя открыла глаза и оказалась в огромном светлом зале. Стены скрывал туман, который светился изнутри. Пол был гладким и казался прохладным.

Она обернулась. Позади не было никакой двери. Только туман.

— Мамочки, — прошептала Катя.

На дальней стене, прямо на тумане, появилось изображение. Женщина — красивая, с серебристыми волосами и ярко-голубыми глазами — улыбнулась и произнесла что-то на незнакомом языке.

— Я… я не понимаю, — выдавила Катя.

Женщина повторила. Теперь слово звучало иначе — мягче, медленнее.

— Здрасьте, — чуть слышно сказала Катя.

Изображение слегка исказилось — и снова стало чётким.

— Здравствуй, Катя, — сказала женщина на чистом русском языке. — Меня зовут Мериандра. Я информационная система Школы Хранителей Времени. Не бойся, ты в безопасности.

— Где я? — спросила Катя. — И откуда вы знаете моё имя?

— Ты в терминале. Время здесь не течёт так, как ты привыкла. Семя, которое ты нашла, — это ключ. Твой ключ.

— Ключ к чему?

— К школе. К твоим способностям. К ответам на вопросы, которые ты пока не умеешь задавать.