- О-о-о. сучка, какой же у тебя сладкий клитерок! Я так и знал. Моя девочка, вкусная малышка!
Он шептал и шептал горячие словечки, ещё больше возбуждая мою похоть, сосал клитор и лизал складочки между атласными губками, обильно сочащиеся соком, тщательно вылизывая кровь, пока я не забилась в потрясающе охренительных спазмах, испытав оглушительный оргазм.
Ох, не ожидала, что я настолько испорченная. Меня принуждают, угрожают, рвут на части, а я кончаю, как последняя шлюха.
Я застыла, выгнув спинку и запрокинув голову, не прекращая стонать и вскрикивать от накатывающихся на меня волн атомного взрыва, одну за другой, снова и снова, что заставляли мое тело содрогаться, а рот - кричать, стонать, бессвязно шепча порочным языком бесстыдные слова.
Он рухнул рядом, стонущий, потный, со счастливой, удовлетворённой миной на лице.
- Бля! Как будто целочку трахнул. Вкусная и свеженькая. Проси, чего хочешь. Ну, кроме того, чтобы тебя отпустить.
Он лёг на бок рядом со мной, подперев рукой голову, и смотрел, смотрел, смотрел на меня.
Я вдруг почувствовала надежду, что нежданно-негаданно забрезжила на моем горизонте.
- Трахни меня, Чарльз. Хочу, чтобы ты вошёл в меня и трахал, сколько захочешь и куда захочешь. Только ты один. Прошу. Сколько захочешь.
- Хм. Хитрая проныра. Тебе... лучше не знать, как я люблю трахаться. Лучше не знать.
Он задумался о чем-то своём, улыбнулся, засунул пальцы в мою промежность, выдернув яйцо за хвостик, и обернулся к друзьям, что все это время наблюдали за нами и, походу, ловили кайф, по-простому, дрочили:
- Все, достаточно. Готовьте стол и привязывайте её.
Мой прекрасный Аполлон, мой обидчик и враг вскочил с кровати, оставив меня в одиночестве, и, не глядя в мою сторону, отчеканил:
- Прости, киса. Попытка была неудачной. Ты проебала свой шанс.
- Подожди! Скажи, что я должна была пожелать?
- Правда? Ты хочешь узнать? Да все что угодно, кроме меня. А теперь просто закрой рот. Он тебе сегодня очень понадобится. Ну… и все остальные твои отверстия тоже.
С ужасом и слезами на глазах я наблюдала, как его друзья - мои враги готовили место для пытки. Очень тщательно и старательно, предвкушая горячее блюдо в виде меня, глупенькой молоденькой девочки, что попалась в западню как последняя дура.
Друзья.
Обещала визуалы ЧАРЛЬЗА БЕРЛИНГТОНА.
Полюбуйтесь на красавчика. Как можно его не хотеть? Не понимаю. Сама бы не прочь замутить, не то что Наташка.
Ну вот он. Готовится сыграть свою роль. И как может такой красавчик быть супержестоким? Не понимаю.
Мои любимые. Пишу для вас, не сплю по полночи тоже для вас, совмещая свою работу с писательством. Вы уж поддержите меня подписками, сердечками (звездочками) в карточке книги, отложите книгу в библиотеку и обязательно пишите комменты. Мне все это безумно помогает кроме синглов Рамштайна и британской готической музыки, что идеально вписались в настроение книги. Кстати, готовлю сюрприз.
Буктрейлер под музыку Рамштайна. Полный улет! Скоро будет готов.
Что ж, а завтра... тяжелая глава. Пожелайте мне удачи ее написать.
Люблю. До встречи завтра на моей странице. Ваш автор.
глава 4
Если кто-нибудь из этих ублюдков до меня дотронется, то умрет страшной смертью.
Я это знаю, потому что в этот раз, если останусь жива после устроенной оголтелыми мудаками оргии, я лично, собственными руками буду их убивать. В этот раз не стану смотреть, как это делают люди моего отца, а сама, лично буду их уничтожать медленно, мучительно и кроваво.
Сквозь ресницы наблюдала, как они готовят какой-то там стол непонятного предназначения, а потом все же решилась и попыталась еще раз достучаться до их мозгов, если, конечно, они есть, причем таким же замогильным тоном, каким разговаривает их обожаемый дружок Чарльз:
- Если вы сейчас же меня не отпустите, то умрете. Вы просто не знаете, с кем связались, и кто мой отец.
Услышав мои слова, они сначала застыли, но, как оказалось, буквально на две секунды. А потом стали ржать.
Особенно громко и идиотски подхихикивал голый Алекс, у которого от моих слов сразу же встал член и на моих глазах охренеть как увеличился в размерах. Так вот что возбуждает этого козла! Умереть, не встать! Извращенец! Походу, они тут все голимые извращуги - дегенераты.
Они ржали и ржали, все сильнее выбешивая, заставляя уже сейчас придумывать и мысленно рисовать картинки в моей кипящей от необузданной ненависти головке, как именно я буду мстить. Каждому. И как стану убивать. Каждого из них. Самое главное – я буду делать это бесконечно медленно. Ммммм, прям предвкушаю. И не менее важно, что уничтожу их чудовищно и жестоко. Кайф!
Да, возможно, это несколько…бесчеловечно с моей стороны. Но разве они со мной поступают по-человечески?
Даже не стану больше думать об этом. Я все решила.
Как только выберусь отсюда, придется сразу же вызванивать человека моего отца, что специально остался в этой стране на случай непредвиденных сложностей на все время моей учебы в универе. Отец приказал приглядывать за мной, чтобы быстро отреагировать на проблему и вытащить меня из передряги, если я куда-то вляпаюсь. После того случая…много лет назад мой отец перестраховался и предпринял все необходимое для моей безопасности.
Блин, вот как раз и встряла я в полную задницу как последняя дура. Идиотка! Какого хера попёрлась сюда? Любовь, видите ли. А еще настырная упертость. Из принципа хотелось попасть на приватную вечеринку к наглому мажору-красавчику. Вот и попала, дура! Накушаюсь пиздеца по полной! Мало не покажется.
Знал бы мой отец, что я опять в заднице. Камня на камне не оставил бы от этого замка. Но, к сожалению… И человек-то сидит на стреме и наверное ждет не дождется моего звонка. Если, типа, не звоню, значит все норм. А какое тут нахер норм? Здесь со мной полный ахуй!
Очень жаль, сука, что мой сотовый лежит внизу, в холле замка, в личной ячейке в гардеробе. При входе на праздник каждый гость по требованию устроителей праздника оставил там свои телефоны и фотоаппараты. Слишком уж приватным был этот прием. Съемка строго запрещена. Вот и осталась я без средств связи, как последняя тупица.
В панике наблюдала за этими уродами, пока не почувствовала на себе взгляд.
Чарльз очень удобно в расслабленной позе развалился в кожаном кресле и попивал бурбон. Или коньяк. Он не улыбался в отличие от своих друзей, а внимательно смотрел на меня.
И я решилась. Пусть в моем голосе наверняка зазвучат истеричные нотки, точно я голимая базарная баба. Но я на взводе, понятное дело. И сейчас, в эту самую минуту, решалась моя судьба.
Стану ли я еще отвратительней, чем сейчас? Походу, я и так уже вымазалась по уши в чужой крови после того страшного дня. Я и так уже преступница, которой нет прощения. Боженька точно не пустит меня в рай в тот благословенный миг, когда придет время, и я сдохну.
Так стоит ли еще больше усугублять мое шаткое положение, усиливая ненависть к жизни, которой живу? Самое больное в ней – это память. Злобная, жгучая, сочащаяся гноем, воющая невыносимой болью моих врагов, вымазанных в собственных испражнениях от ужаса, что я им внушила.
Стоит ли трогать меня и заставлять принимать на девичью измученную душу еще больше смертных грехов? После этого и вовсе станет жизнь не мила. Не по силам молоденькой девчонке взваливать на себя столь тяжкий груз.
- Чарльз. Прошу тебя. Не позволяй им меня трогать.
- И почему это, интересно?
- Я их всех убью.
- И как, интересно, ты их убьешь? Лопатой по башке, притаившись за углом здания в универе?
- Нет. Я отрежу им члены и засуну в их поганые рты. То же самое я уже сделала с теми, кто меня изнасиловал в 15 лет.
- Ух, ты! Сама отрезала?
- Люди моего отца.
- А кто у нас отец?
- Русский олигарх.
- Хм. Так он далеко, в вашей медвежьей стране. Здесь же его нет. Впрочем, сама у них спроси. Если они испугаются и откажутся тебя трахнуть, я их пойму.
Он ухмыльнулся и оглядел троицу жаждущих извращений козлов:
- Друзья. Тут телочка пригрозила, что ее папашка, русский медведь-олигарх, отомстит за нее и вас прибьет, если вы ее трахнете. Я вас пойму, если забьете на трах и дадите ей пинка под зад, вышвырнув из моего дома. Порядком, она мне и самому надоела.
Я офигела от их тупости и недальновидности, когда эти дураки заржали.
- Ну да, конечно. Перестремались, очканули и обделались. Пошла нахуй, дура, и не таких кобылиц объезжали.
- Пойми нас, бро. Ты эту ягодку распробовал, а мы задолбались концы кулачками тягать. Нам, походу, тоже надо пар выпустить. Я прямо уже кончаю от одной только картинки перед глазами, как я ее поимею. Она же, сука, сла-а-а-адкая, бро. Правда же?
- Хм. Правда. Охуенно сладкая. Что ж…наслаждайтесь.
Он снова налил в пузатенький стакан горячительного:
- Прости, малыш. Ничего личного, - посмотрел на меня, прибавил громкость надрывающегося, долбающего по перепонкам музыкального сингла Рамштайн и пригубил немного бурбона, перекатывая влагу языком во рту, чтобы напиток вплавился в рецепторы. Конкретный кайф!
Что ж, я попыталась. Они отказались.
А теперь - только месть. Страшная и жестокая. Эти олухи сами так решили.
Никогда. Никому. Не прощу.
***
Он, голый и ухмыляющийся (я так поняла, что это – Алекс) подошел к кровати, где я все еще лежала. Кивнул мне, блядски подмигивая, радостный такой, веселый, и неудачно пошутил:
- Ну че, пошли. Сама, или за шкирку тебя тащить?
- За шкирку.
Он вылупился, схватил меня за волосы и дернул к себе.
А я, бля, не растерялась. Вскочила и коленом захерачила ему по яйцам и стоячему пимболу.
- Ах ты, су-ууу…
Я прям тащилась, когда он скрючился и рухнул на пол.
Но я рано радовалась. Парень, блондинчик, похожий на огромного мускулистого скандинава, резко развернул меня к себе и наотмашь ударил по лицу. У меня аж искры из глаз посыпались. Мне даже показалось, что я временно ослепла, точно в обморок плюхнулась.
Вероятно, так и было. Очнулась, когда мои ноги и руки привязывали к столу. Очень больно и грубо.
А потом я почувствовала, как меня облизывают, кусают и целуют сразу двое, одновременно терзая губами и языками мой рот, высасывая и тиская мои груди, живот, ноги, влажную, сочащуюся соком ложбинку между ног, жамкают попку, солнышко между булочками и спинку. То есть, всю меня.
- Ох, а она мокренькая. Сучка. А еще упиралась, стерва развратная! А какая сладкая, сил нет. Везде хочу ее поиметь. Во все дырочки по очереди.
- Ха-ха, и я тоже.
И они имели. Оба по очереди и одновременно. Медленно и быстро. Грубо, мерзко проникая в маленькую дырочку между ног и в нежную узенькую попку.
Не жалели, раздирая, разрывая и мучая.
Снова и снова, взад-вперед, вверх- вниз, снова и снова. Бесконечно.
Я терпела и ждала, пока твари Алексу не пришла мысль трахнуть меня в рот. Я как раз ждала этого. Ждала и ждала.
Сильные руки приподняли меня и с силой нанизали на огромный член скандинава. Не знаю, как он уместился у меня между ног. Точно проткнул меня насквозь.
Двумя парами рук с силой натягивали меня на его эрегированный отросток, а он лежал и орал:
- О-о-о, какая тесная, горячая. Сука, такой еще никогда у меня не было. Детка! Ты - лучшая.
Тварь!!! Что б ты сдох! Чтобы крючок твой засох навсегда!
Натянув меня сверху на член скандинава,точно на кол, с силой нажали на мою спинку, наклонили вперед и прижали к нему животом и грудью. Почувствовала, как сзади кто-то жамкает мои булочки. Вздрогнула, когда в попку сначала просунули два пальца, смазывая отверстие, а потом, почувствовав резкую боль, я натужно, с надрывом закричала, ощутив в себе грубое мучительное двойное проникновение.
Кричала и стонала со слезами на глазах. И... умоляюще смотрела на него, Чарльза. Меня жестоко трахали, а он просто смотрел, скривив губы в ухмылке. И только. Никакой реакции.
Боже, почему я влюбилась в такого…
Гнев в моей душе все нарастал и нарастал. Злость и обида.
Ну, кто первый попробует моих зубов?
И я дождалась.
Алекса немного отпустило после моего хуе-апперкота. И он, дурак, решил использовать мой рот.
Подошел и ткнул членом в мои губы.
- Открой ротик, малышка. Пососи его, плохая девочка, что сделала ему бо-бо.
Ну, уёбок, ща я тебя приласкаю!
Я впустила его член к себе в рот и с силой сжала челюсти, откусив кусок и напрочь разодрав его хер.
Улыбнулась и выплюнула кровищу с окровавленным куском плоти в харю скандинаву, что лежал подо мной, потому что рожи Алекса рядом со мной уже не было. Он завизжал дурным голосом и рухнул в обморок, уливаясь кровью.
Все члены из меня мигом выскочили, потому что скукожились от страха. Но вот что было херово. Два мускулистых амбала, вынув из меня свои члены, жахнули меня на пол и стали избивать. Руками и ногами. Ударяли везде, куда попадали. Сильно, жестко, с оттягом и удовольствием.
До тех пор, пока…
Он подлетел и отшвырнул своих друзей от моего измученного, изнасилованного и избитого тела.
- Хорош, бля. Убьете! Все, вечеринка закончена. Тащите этого недоноска к врачу на первый этаж. Быстро!
Как только они ушли и утащили обгрызенного и изливающегося кровью дружка, Чарльз схватил меня на руки и прижал к себе.
Перед тем, как потерять сознание, я услышала:
- Прости, девочка.
Или мне это только показалось? Ведь так хотелось когда-нибудь это услышать.
Дрожащая, голая, уничтоженная прижималась к нему, не поверив в то, что сейчас со мной произошло.
Он все-таки защитил меня. Не позволил убить. Пожалел. Значит, ему не совсем уж на меня наплевать?
Застонала от боли, когда он положил меня на кровать и укрыл тёплым пушистым пледом.
- Как ты?
Он сел рядом со мной, и его лицо уже не было таким равнодушным, как раньше. Или мне снова это показалось, и ему, как всегда, на меня похер?
- Дебильный вопрос, Чарльз. А ты как думаешь?
Я охрипла, еле шевелила губами, но…
- Может ты мне всё-таки нальёшь? Уже давно хочу нахерачиться, чтобы не видеть ваши хари. Или опять откажешь? Снова станешь пить мою кровь?
Улыбнулся, даже вроде как-то тепло. Или опять показалось? Не может этот козёл тепло улыбаться. У него сердца нет.
- Что ж, налью. Нахуячься и поспи. Тебе врач нужен?
Я аж возмутилась. Так мне обидно стало! Я, бля, вся раздолбанная, расхераченая, уёбшая, а он спрашивает про моё здоровье. Охуеть, не встать!
- Пожалел волк кобылу, сука. Меня потом осмотрит мой личный врач. Наливай давай.
- С охуенным членом?
Я аж офигела. Это что, ревность? Не-е-е, мне точно показалось.
- Кто?
- Врач?
- С фонендоскопом.
Он заржал, как конь, поднялся, налил мне целый пузатенький стакан охуенно ароматной спиртосодержащей жидкости и принёс мне. Бля, прям всклинь. Даже заметно было, как коньячные молекулы натягиваются, цепляясь за края стакана, не позволяя пролиться на персидский ковёр ни малейшей капле драгоценной жидкости.
- Всё-таки, ты пиздец какая отмороженная!
Прям чуть не выдернула стакан из его руки. Еще силы остались. Удивительно!
- А тебе какая разница? Тебе на меня все равно похуй. Ты вообще меня убить хотел.
О-о-о! Маленькими глоточками, выкатывая на языке, чтобы вкус вплавился в рецепторы. Как на каменку, сука! Как же давно я мечтала! Как чуяла, что Чарльз кайфует, попивая мой любимый коньяк Henri IV Dudognon Heritage Cognac Grande Champagne. Я это длинное название наизусть выучила.
Мммм!
- Мой любимый коньяк! Наконец-то! А то засохла бы, как последняя падла. Чуть не дал мне сдохнуть от жажды, козлина.
- Натаха. Не нарывайся, а то отниму.
- Ага, только через мой труп.
Наслаждалась живительной, крышесносной жидкостью, немного начала расслабляться, постепенно отгоняя от себя впечатления от охренительно приправленной жгучим перцем приватной вечеринки, куда я так усиленно стремилась попасть. Попала, бля, на свою жопу. Теперь в копилке моих грёбаных снов будет ещё одна ночь, кроме той, страшной и отвратительной, что приключилась со мной много лет назад.
Сколько раз я пробиралась тайком в кабинет отца, залезала в битком набитый алкоголем винный шкаф, открыв скрепкой крепко запертый замок, и потихоньку попивала именно такой сорт коньяка, охуенно дорогой и безумно вкусный.
Только лишь после трёх, четырёх стопочек, принятых на грудь, прекращались мои ужасные сны, запредельно красочно и смачно повторяющиеся снова и снова, ночь за ночью, пока я не просыпалась в поту, точно мокрая кошка, крича и рыдая от невыносимого ощущения животного страха, проникающего внутрь, обволакивающего меня, точно липкая лента.
В такие моменты тяжёлого сна я вдруг на некоторое время прекращала дышать, будто мой организм отказывался жить. Ещё чуть-чуть, и я бы умерла, избавившись от осколков памяти, что резали меня изнутри, заставляя захлёбываться от собственной крови.
Но затем, будто вспомнив о том, что я совсем ещё девочка, у которой все впереди, которой надо жить, потому что в судьбе её есть что-то такое, чего ещё не произошло. Она еще не встретила свою любовь.
На тот момент - это правда. Не встретила.
***
Я не люблю вспоминать тот день, но сны не позволяют забыться и спокойно жить так, как живут обычные девчонки в 18 лет.
Даже любопытно, какой бы я была, если бы...
Наверное, обычной избалованной мажоркой, московской чикой: тупой и манерной, обряженной в кислотно-розовые тряпки из последней коллекции модного дизайнера, с накаченными губищами, сиськами и жопой.
Так и вижу, как с довольной и высокомерной миной, в полнейшем неадеквате рассекаю с мальчиками-мажорами на их крутых тачках на запредельно оголтелой скорости, визжа и кайфуя от бурлящего в организме мощного адреналина, потихоньку балуюсь травкой, боязливо озираясь по сторонам, запивая дымный запах изо рта ликёрчиком или фруктовым пивом
Не-е-е! Я никогда бы не была тупой. Мозги у меня всегда имелись, даже умудрялась хорошо учиться.
Но в школе очень плохо себя вела. И с мальчиками, и с девочками. Потому что все они были дураками и дурами.
Там я была королевой. Красивая, породистая и умная.
Мальчишки от мала до велика были влюблены в меня. Девчонки ненавидели. Что ж, всем хотелось любви и дружбы, а мальчишки, в упор не замечая своих одноклассниц, западали исключительно на меня. Уж извините. Ничего не поделаешь. Я точно не старалась никого охмурить, а ждала одного единственного, любимого, что обязательно должен встретиться мне по судьбе. Я ждала и не сомневалась, что этот день наступит.
А пока я упивалась вниманием одноклассников, пылающих ко мне безответной любовью, и беззастенчиво пользовалась этим. Каждый из мальчишек считал честью и своим долгом выполнить любое моё желание. Ну и выполняли, дурашки.
Особенно один из них.
Егор Громов. Залип на меня конкретно крышесносно, точно заболел мною. Что ж, было очень приятно постоянно видеть рядом с собой раба, послушного и готового на все. Он смотрел на меня так, словно я божество, нимфа, что-то волшебное и эфемерное. Даже мне было забавно видеть этот его мечтательный взгляд, направленный на меня. Как он учился на «пятёрки», не понимаю. Ведь вместо того, чтобы слушать учителя и смотреть на доску или в учебник, он не отрывал от меня глаз.
Он был таким чистым, непосредственным, с открытым сердцем, точно говорил мне: «На, бери его. Оно твоё. Делай с ним, что хочешь. Можешь разбить. Но я навечно твой раб».
А я упивалась этой его искренностью и чистотой. Он был словно лучик солнца, что грел меня и напитывал добрым, влюблённым в меня теплом.
И, да, я тоже начинала к нему привыкать. Когда он вдруг не приходил в школу, я места себе не находила. Все оглядывалась по сторонам и искала глазами знакомую фигуру, спешащую чуть ли не бегом в мою сторону. Но, когда не находила его, то переживала сильно: куда же делся мой верный оруженосец?
Как-то узнала, что он приболел и лежит дома с температурой, и припёрлась к нему с мандаринами и малиновым вареньем. Он, бледный и осунувшийся, с испариной на лбу лежал в постели и так трогательно дрожал, когда я присела рядом с ним, накрыв ладошкой его пышущую от высокой температуры руку.
Так и дружили мы с Егором чистой, непорочной, искренней дружбой. Даже я наивно предполагала, что Егор – это он и есть мой суженый. Думала, что вот мы вырастем, поженимся, и у нас будет любовь, огромный дом и дети.
Об этом и мечтала до того самого дня – дня моего рождения.
***
Я потянулась, застонала от боли и окончательно проснулась.
Офигеть. Кожа горит, голова тяжёлая, губы распухшие, ниже пояса во всех дырочках тянет и саднит. На всем теле нет живого места. Уроды знатно постарались.
Открыла глаза и офигела.
Я, голая и покоцанная, лежу на чьем-то обнажённом мускулисто-волосатом теле, обнимая рукой каменный кубический торс и бесстыдно уткнувшись лицом в чью-то крепкую шею.
Отлепилась, приподняла голову…
Боже, Чарльз!
Он тоже проснулся и уставился на меня с такой снисходительной ухмылкой, что мне аж по башке ему треснуть захотелось.
Отпрянула и завернулась в одеяло, прикрыв себя до подбородка.
- Хм, чего прячешься? Я тебя уже всякую видел.
- Что ты здесь делаешь?
- Вообще-то, это одна из моих комнат. Где же мне быть?
- В другой комнате, например.
- Ну, ты была такая хорошенькая, пьяненькая и миленькая, что я не удержался и прилёг с тобой рядом. И потом, ты очень сильно кричала во сне. Пришлось тебя успокаивать.
- Кричала?
- Да. Не трогайте, типа, меня, отпустите. Так что, пришлось тебя усмирять.
- Как усмирять?
- Поцелуи не помогли. Так что, пришёл врач и сделал укол. И ты поспала. Хорошо отдохнула?
- Нормально.
- Ну, а теперь тебе не кажется, что пора и честь знать?
- В смысле?
- Давай, вали в универ. Не помнишь, что сегодня в нашем кампусе перекличка? Будут по списку проверять, кто явился, а кого пора отчислить.
- Ты тоже поедешь?
- Нет, я просто позвоню. А насчёт тебя... Повторюсь, если ты не вкурила. Если я ещё хоть раз увижу тебя рядом со мной, грохну и выкину твою требуху на корм собакам. Все ли поняла, болезная?
Ну я же сказала, что ему на меня похер. Даже не сомневайся, Чарльз. Я все поняла и всех запомнила.
Друзья. Большая просьба устроить для меня маленький праздник. Жду ваши лайки (звездочки) на карточке книги, библы и комменты. Надо позарез! Ваш клевый автор.
глава 5
Стояла, переминаясь с ноги на ногу, куталась в пушистый плед и пялилась на Чарльза. Даже немножко стеснялась его в свете последних событий. Как вспомнила, что он со мной делал, и что делали со мной его друзья...
Вспыхнула от стыда.
Странно, давно я себя так не чувствовала, чтобы чего-то стыдиться.
С того злополучного дня моего пятнадцатилетия.
Порвали меня тогда, изуродовали страшно. Не жалели, не слушали мои крики и даже обрадовались, когда узнали, что я - целка, мол, больше кайфа получат.
Ох не буду сейчас вспоминать об этом. Потом как-нибудь расскажу.
И вот тогда я загремела в больницу, где мне предстояло долгое, тяжёлое лечение от последствий убийства. Да, это было самое настоящее убийство не только моего тела, но и моей девичьей ранимой души. Сначала пытались меня вернуть в наш мир в обычной немецкой больнице, а потом в частной психушке где-то в Швейцарии.
А как подлатали меня и мозги вправили на место, так ушла я в отрыв, в полный беспредел. Возродилась, так сказать, из пепла в образе Дьявола в юбке.
Такая обида засела во мне, что не вытравить её никак.
Почему, за что, зачем? Что я такого сделала плохого, чтобы люди, которых я даже не знала, так жестоко со мной расправились? Не пожалели. Не сжалились над девочкой, что кричала от боли, плакала и молила о смерти.
И, как очухалась, с таким непогрешимым удовольствием принялась мстить всему миру, а особенно своему осквернённому телу, стирая, вытравляя из памяти ту ночь и само понятие стыда, трахаясь, совокупляясь, перепихиваясь и жахаясь со всем, что шевелится. Я будто наказать себя хотела, и как можно больнее. И мучила себя так неистово, судорожно выискивая способы разделаться с собой, грязной и оскверненной, так горячо молила Господа о том, чтобы он пожалел меня, позволил захлебнуться в собственной крови и чужой сперме, забыться в горячечном бреду и никогда больше не очнуться.
