Наследники Гефеста

Это был ладный парень, безгранично уверенный в себе, умевший и в мелочах настоять на своем. С его веселого лица, казалось , никогда не сходила широкая улыбка, голос же был тонкий, чуть повизгивающий. Зимой и летом Слава щеголял в берете, оставшемся от службы в десантниках.

Особенно охотно Слава возил разные железки, которые в секунду, можно было вывалить из кузова и тут же отправляться в обратный путь. Но сегодня в самосвале был нежный груз – фарфоровые изоляторы. Чуя, что разгрузка оного груза может надолго затянуться, Слава пустился намаленькие хитрости. Машина еще не успела остановиться, а он, высунувшись из окна, уже кричал Кононову:

- Лексеич! Давай скорее людей на разгрузку! И сам собирайся. Мухой! Тебя Третьяков срочно на базу требует.

- Чего еще стряслось? – кисло спросил Кононов., не любивший неожиданностей, которые , как он отлично усвоил, всякий раз оборачивались очередным сюрпризом.

- Не знаю. Сказано – срочно привезти тебя и все!

( Третьяков говорил Славе: «Передай Кононову, чтобы приехал при первой возможности. Будем принимать новую трассу». Слава рассудил, что большой беды не случится, если он привезет Кононова сегодня.)

- Ну и глупо! – вспылил прораб. – Куда на ночь – то ехать? Заплутаем…

- С кем другим, может, и заплутаешь, - рассмеялся Слава. - на моей ласточке домчим, как по расписанию. Не впервой...

Когда, наконец, выехали из лагеря, солнце стояло еще сравнительно высок. Слава держал машину в исправности, бензину было полбака, а ходу до Кунграда – чуть больше трех часов.

За спиной оставалась кромка невысоких, покрытых солью взгорий. Впереди лежало плато – необъятная всхолмленная равнина, покрытая той же солью, пылью и жухлой травой. Поверхность местами была плотной и твердой, как гранит, местами – растрескавшейся, будто ее поджаривали изнутри. Повсюду виднелись островки пухляка – почти полуметрового слоя мельчайшей пыли, в которой любая машина вязла, как в болоте.

Шофера неизменно объезжали эти коварные места, но стоило проехать по новой колее несколько раз, как пухляк, распространяется подобно раковой опухоли, появлялся и здесь. Поэтому к Кунграду вела целая полоса тянущихся параллельно, переплетающихся и вливающихся одна в другую «автострад», по которым, не удалось бы далеко уехать. В некоторых местах этот «караванный путь» под разными углами пересекали такие же степные «шоссе» - следы тягачей, возивших несколько лет назад трубы для газопроводов.

Местность выглядела однообразной, любой участок – точной копией десятков других, и человек, оказавшийся здесь впервые, схватился бы за голову, пытаясь определить стороны света. Тем не менее , в этом кажущемся однообразии опытный шоферский взгляд примечал с полдюжины ориентиров, помогающих безошибочно приблизиться к краю Устюрта: старую, насквозь проржавевшую кабину от «зилка», длинный шест с выцветшей тряпкой на макушке, тригопункт на высоком холме…… За пару десятков километров до Кунграда в зоне прямой видимости оказывалась ретрансляционная вышка, установленная на краю города, у самой границы Устюрта. С наступлением темноты на ее макушке зажигались красные габаритные огни, не заметить которые было невозможно. Впрочем, даже бывалые водители ночью через Устюрт старались не ездить.

Слава безмятежно гнал вперед. Берет лихо заломлен, расстегнутые пуговицы рубахи обнажают широкую костистую грудь, под кожей играют сухие твердые мышцы.

- Пойми, Ляксеич, - втолковывал он Кононову, - никак я не могу заночевать в лагере. Маринка всю ночь не уснет. А зачем ей нервы портить – они ей еще пригодятся.

- Да… - усмехнулся Кононов. – Ты – и вдруг идеальный муж. Удивительно.

Слава крякнул и достал сигареты.

- Закуривай… - После паузы произнес: - Погулял я, конечно, с девчушками… Только скажу тебя откровенно, Ляксеич , никакого интереса в этом никогда не находил.

- А чего же тогда гулял, девкам в трусы лез?

- Так мода такая пошла. Чем больше у тебя женщин , тем, вроде бы, и уважение больше. Да и те же женщины не против. Женские трусы от наших, мужских, эээхх, как отличаются.

- Выходит дело в трусах и моде?

- Выходит, - кивнул Слава. - Однажды , помню, новая парикмахерша появилась в городе. Беленькая такая , на прибалтку похожа. И вот подходит ко мне на улице Колька Китель и заявляет, чтобы я на нее не смел даже глаз поднимать. Она мне и не нравилась вовсе, но после таких слов… Вот Колька с дружками однажды и подстерегли меня. Приперли, понимаешь, к забору. Я ощупал рукой доску, в ней гвоздь торчит. Вытащил его рывком, выбрал по глазам самого трусливого парня, да как брошусь со страшной мордой, как заору «Убью!!!». Вся компания - врассыпную. – Слава рассмеялся. – Потеха! – Потом посерьезнел. – А я ведь чего хотел? Чтобы была на свете девчушка, которую я любил бы и чтобы она любила меня. Я тебе, Лексеич, честно скажу, встретил бы я и Марину в те времена, никто в городе про мои «подвиги» и не слыхал бы.

- Парень ты хват. Марину, я слыхал , тоже кулаками добыл?

- Вот ведь врут люди, а! – рассердился Слава. – Кулаками добыл! Да ты спроси в милиции, пускал я хоть раз после армии кулаки в ход? – Он потер грудь. – А дело было так. Из Ташкента приехали эстрадники. Давали концерт в доме культуры. Марина с матерью шла после концерта через рощу и там к ним привязались какие-то типы, денег требовали и кое-что еще. А я как раз мимо проходил. Здоровые, правда, были ребята с ножичками. Применил я против одного болевой прием и – точка. Потом коленкой под зад и – адью! Второй свои ходом подался. Женщины перепугались. Проводил я женщин до дома, на чай меня пригласили. Вот так и началось…

Несколько минут было тихо. Машина уверенно летела вперед. Вдруг Кононов начал улыбаться все шире и шире, потом со смаком хохотнул.

- Ты чего? – не понял Слава.

- Да вот вспомнил, как я со своей женой познакомился. Я тебе не рассказывал? Это же, брат, комедия , чистое кино. Был у меня в студенческие годы дружок из университета. И вот как-то на день рождения. Жил он в общежитии. Ну, какое у студентов застолье? Сварганили мясо, салат из помидоров, купили «сухаря». Досталось каждому по два стакана, но меня эта доза укачала вусмерть, я ведь не пил почти. Вышел я в коридор, чтобы проветриться, и тут начало ко сну клонить. И все мне, понимаешь, представляется, будто я в своем общежитие. Ладно, думаю, пойду к себе и прилягу. Но это я у себя - то жил на втором этаже, а здесь второй этаж был девичий. В комнате никого не оказалось, я рухнул на кровать и задремал. Вдруг – визг, беготня, двери хлопают. Открываю глаза. Какой-то здоровенный парень хватает меня за грудки, приподнимает и трясет в воздухе. А второй, интеллигентный вроде – в очочках, дает такой совет: « Здесь не нужно, отведем в другое место, подальше…» И какие – то девицы смотрят на меня с испугом, не то с жалостью. Одна особо запомнилась – с желтым хвостиком. Так стыдно стало – слово сказать не могу. А парни уже потащили меня из комнаты. Не знаю, чем бы дело кончилось, если бы на лестнице не столкнулись с Рустамом, ну, с тем мои дружком…

Ржавая кабина ЗИЛа скрылась из вида. Слава уже повернул к Кононову смеющееся лицо, намереваясь отпустить соленую шутку… И тут что-то произошло. Чертыхаясь, Слава тормознул, вылез из кабины и забегал вокруг самосвала.

- Что такое? – последовал за ним Кононов.

В заднем баллоне торчала здоровенная скоба.

- Откуда она взялась? – воскликнул Кононов – Раз, помню, под Андижаном мы ставили опору на пашне. Везем такелаж. Вдруг точно взрыв – машину в сторону бросили. Смотрим, из земли борона торчит. Все четыре ската проколоты. А запаска всего одна, и дело к вечеру, а тут еще дождь пошел. Ох, и намучились…

Пока он рассказывал, Слава быстренько достал инструмент, запасную камеру. Вдвоем они принялись за дело, и минут через сорок все было готово.

- Ну , вперед!

- Куда – вперед? – выпучил Кононов глаза. – Солнце – то смотри где? А отъехали мы всего чуть.

- Не пись, Лексеич! Только вперед! – спорить было бесполезно.

Тем временем нижний край солнечного диска коснулся линии горизонта. Диск был красный и огромный, но полагаться на его величину не стоило - на–Устюрте темнеет быстро.

- Не пись, Лексеич! – повторил Слава. – Нам еще километров сорок продержаться, а там и кунградская вышка покажется. Дай только этот холм объехать, а то я днем едва здесь не засел. Пухляк – страшное дело – метр глубиной!

Они проехали по ложбинке. Темнело с каждой минутой. Где – то в стороне мелькнул огонек.

- Неужели вышка? – засомневался Слава. – Вроде рановато.

Огонек двигался. Он мелькнул еще раз и пропал.

- А, это свой брателло – шофер добирается до города.

Они поднялись до вершины пологого холма. Диск уже уплыл на покой. Небо впереди было светло – пепельным. Над головой виднелся кусочек ослепительной голубизны, но сзади стремительно надвигалась непроницаемая черная пелена, лишь кое – где разбавленная двумя дюжинами звезд.

- Ну и как у тебя дальше – то складывалось? – спокойно продолжал Слава. – После того, как тебя из женской комнаты выкинули?

- Как, как… - буркнул Кононов, с тревогой вглядываясь вперед. - Университетское общежитие я потом седьмой дорогой обходил. Но однажды в трамвае столкнулся нос к носу с той – с желтым хвостиком. Я ее сразу признал, она меня тоже. Оба покраснели, но поняли, что молчать глупо. Ну, слово за слово… - Он вздохнул.- Вот уже две дочери у нас, старшая в институте… - Помолчав, затем резко обернулся к Славе: - Слушай, давай назад а? Чует мое сердце…

При последней фразе Слава рассмеялся.

- А сказать тебе, Лексеич, почему ты невезучий? Потому что слишком осторожничаешь. А ты действуй решительно, напирай – вот тогда удача всегда будет с тобой.

Кононов покрякал, потер длинный подбородок, потянулся за новой сигаретой, хотя в кабине было и без того накурено.

- А может, я не желаю.

- Как это?

- А вот так. Знаешь, сколько я из – за своего невезения хороших людей в жизни встретил? Э-э , дружок… Взят хотя бы прошлый год, когда я на курорт ездил. Все складывалось отлично – путевка, комната, море, погода. Так было хорошо, что мне стало даже подозрительно. Нет, думаю, что-то обязательно должно случиться. И точно. На обратном пути вышел на станции за лимонадом – возвращаюсь , а вещички мои - тю – тю. И такой , понимаешь, гаденький воришка попался – ничем не побрезговал. И пиджачок прихватил и даже туфли. Остался я в майке, трико да тапочках на босу ногу. Денег – 70 копеек – сдача с рубля за лимонад. Сижу как «король на именинах», а весть уже пронеслась по всему поезду. Эх, думаю, и начнут же сейчас надо мной все потешаться! Смотрю, заходит в купе незнакомый пассажир – принес рубашку, у него лишняя.

Второй сандалии несет, третий брюки… А одна пожилая пара предложили пожить у них на даче в Малаховке, пока я перевод от своих не получу.

- Профессор? - хохотнул Слава.

- Нет, обыкновенный конструктор – инженер. Всю Москву мне показал. Жена у него – Евдокия Михайловна, ох, и умная баба…А рассуди – не обокрали бы меня, доехал бы я до дома спокойно, так и до самой смерти и не узнал бы, что есть на свете такие хорошие люди. Это тебе один случай , а сколько было этих случаев у меня, и сколько людей через них понял! Нет, брат, я от своего невезения не отрекусь!

- Чемоданишко – то твой нашелся?

- Ищут ! – Кононов улыбнулся. – Да черт с ним, с чемоданом! – И добавил убежденно: - Правильно говорят – человек познается в беде. Вот взять хотя бы нашего нового парнишку – Серегу .

- Неприметный такой?

- Левая ладонь у него перебинтована, заметил? А знаешь, почему? Он дежурный был, обед готовил. Сварил суп и хотел подвинуть кастрюлю на край плиты. А кастрюля – о скользнула по решетке и полетела на пол. Так он ее, раскаленную, голыми руками подхватил. Правда, в правой было полотенце, а левая голая. Он о бригаде думал, понимаешь? Чтобы ребята не легли спать голодными. Скажешь, пустяк?

- Лексеич, он просто неуклюжий, а ты его и расхвалил.

- Ловкость – что! Ловкости он еще научится! А вот товарищей своих уважать, думать о них – это , брат , другое…

Слава, щурясь вглядывался в темень.

- Пора, вроде бы, вышке показаться.

Фары неожиданно высветили неглубокую, но с крутыми откосами ложбину.

-Это еще что такое? - Слава уверенно свернул вправо, однако тут же остановился. Колея вела обратно.

- Наверное, здесь объезд, - решил он, разворачивая машину. – Ничего, не через весь же Устюрт тянется.

Ложбинка, однако, оказалась извилистой и очень длинной. Ехала – ехала , а конца ей все не было.

- Чертовщина какая – то…

- Вот что! – решительно выдохнул Кононов. – Глуши мотор, пока бензин есть. Переночуем, а утром осмотримся.

Слава колебался всего секунду…

- Не боись… Прорвемся, Ляксеич! Примем чуточку левее и – вперед! Кунград рядом, я чую. Вперед!

Наконец ложбинка кончилась. Следы, однако, вели не в объезд ее, а куда – то в глубь плато.

- А ты все таки послушай меня, старого скептика, - ответил Кононов. – Заночуем здесь – завтра обязательно будем дома. А заплутаем ночью – без бензина и утром не выберемся. Машины по Устюрту ходят редко – сам знаешь. Пока хватятся, пока искать начнут – пройдет неделя.

Однако на Славу это не подействовало. Он решительно прибавил газу.

- Вот будет смеху, когда утром выясниться, что мы ночевали у самого Кунграда. Скажешь тоже – неделя. Не могли мы так отклониться. Вперед!

Метров через пятьсот колея свернула, казалось, в нужном направлении.

- Ну, вот, а ты боялся.

Кононов только вздохнул.

- Э-э, дружок… Я ведь однажды ночевал на Устюрте. И то ехали мы вдоль газопровода. Тоько на минуту потеряли его из виду – объезжали пухляк. А после искали этот газопровод, считай, двое суток. Хорошо, запас бензина был. И вода.

- Ладно, Лексеич. Не каркай! Расскажи, что – нибудь лучше веселенькое.

- Веселенькое? Веселенькое со мной в жизни приключалось предостаточно. – покладисто отозвался Кононов. – Вот в Костроме дело было. Тянем трассу через лес, по которым еще Иван Сусанин ходил. Грибов там, особенно груздей – ужас! Стояли мы в большой деревне, посреди этих самых грибов и лесов. Я квартировал в одной семье – дяди Павла и тети Маши. Жили они вдвоем, дети разъехались. В деревне была небольшая бумажная фабрика. На ней и работали мои хозяева. Возвращаюсь я однажды с трассы. Окна темные - значит, хозяева во второй смене. Вхожу я в сени и тут слышу, как по дому кто-то ходит. Крадучись. Вышел я во двор, осмотрелся. У соседей свет горит, а здесь темно. Я бегом на фабрику, благо, та рядом. Вызываю тетю Машу, говорю «Кто – то ходит у вас по дому». А она благодушно: «Да это кот, наверное». Кот! Переубеждать ее не стал, а бегом к нашим ребятам. Собрал человек десять, вооружились мы чем попало и двинулись всей гурьбой к дому. Подходим – окна темные но внутри кто – то ходит. Хотели мы уже ворваться в комнату и вязать грабителя но тут вспыхнул свет. – Кононов рассмеялся. – Оказалось младший сын хозяев прибыл из армии на побывку. Решил сделать родителям сюрприз и заранее не сообщил. В доме никого не застал решил форму выгладить чтобы предстать перед отцом и матерью во всей красе включил утюг – вдруг пробки перегорели…

- Смотри! – резко выкрикнул Слава.- Поселок!

Фары высветили из темноты мрачные строения увенчанные куполами. Никакого поселка в этой части Устюрта не значилось. Через минуту путники поняли что перед ними мазар – старое заброшенное кладбище.

- Все, глуши мотор, - с облегчением произнес Кононов. – Знаю это место. Сто километров от Кунграда. А может и больше.

- А до лагеря?

- Все полтораста.

- Врешь!

- С какой стати?

Побледневший Слава стащил с головы берет.

- Бензину осталось несколько литров. Не хватит …

- Переночуем, - бодро проговори Лексеич. – А там видно будет. Утро вечера мудренее.

- Что – видно будет?! – возопил Слава. – Я тебе ясно говорю – бак пустой.

- Может, попутная какая проедет, - теперь, когда они по- настоящему влипли, Кононов на удивление выглядел спокойным. – Должно же и мне когда – нибудь повезти…

Слава, чертыхаясь, выскочил из кабины, сломал длинный стебелек и замерил уровень бензина. Вернулся он мрачный.

- Не на кладбище же ночевать, - и отогнал машину в степь.

Он долго молчал, уронив голову на руль, потом заворчал на Кононова:

- Больше в мою машину не садись. Хоть умирай – не повезу! Слышишь?

- Дурень, - рассудительно отвел Кононов. – Сказано тебе было – переночуем в лагере.

Оба вылезли из кабины. Слава нервными шагами ходил взад – вперед. Было очень темною Доносился протяжный вой, будто завывали шакалы, хотя никаких шакалов на Устюрте не водится.

- Ветер, - пояснил Кононов. Потом встал на заднее колесо и пошарил в кузове. Выбросил несколько ящиков из – под изоляторов, кусок толстой проволоки, опустил флягу с водой.

- Это я на всякий случай захватил, мало ли что…Ученый… - говоря так, он взялся сооружать из проволоки треногу.

Слава молча наблюдал , как Ляксеич доставал из видавшего вида портфеля котелок, консервы, хлеб, как отщепил от ящика несколько лучинок, разводил костер.

Привлеченный магической силой огня, Слава подошел и сел рядом. Конов улыбнулся ему, языки пламени высветили длинное спокойное лицо.

- Ничего, сейчас закусим, перекурим да будем устраиваться на ночлег. В кабине, между прочим, отлично можно выспаться.

Слава проснулся с первыми лучами солнца. Кононова в кабине не было. Его тщедушная фигурка виднелась на вершине ближнего холма. Вот прораб спустился к машине. Во рту торчала неизменна сигарета.

- Я сориентировался по солнцу, - сказал он с таким видом словно это решило все проблемы. – Ехать – туда.

Слава не реагировал. Вид у него был разнесчастный.

Кононов хмыкнул , затем смерил Славу насмешливым взглядом и подчеркнуто спокойно произнес:

- Не поленись, дружок, прыгни в кузов. Там под брезентом канистра с бензином. Захватил вчера на всякий пожарный…

До Славы дошло не сразу. Но уже через минуту это был всегдашний Слава – настырный , уверенный в себе…

- Что же ты… - он с трудом сдержался, чтобы не выругаться и не броситься на прораба с кулаками, - что же ты мне всю ночь голову морочил! Нервы трепал, а? Сразу не мог сказать?

- Чего захотел! – парировал Кононов. – Ты бы и гнал машину всю ночь напролет, пока все до капли не спалил бы. Уж я – то тебя знаю…

Но Слава уже гремел сапогами по кузову.

Кононов блаженно улыбался.

- А ведь и правда – невезучий ты человек. – послышалось с кузова. – Дырявую канистру взял.

- Как дырявую? – Кононов страшно побледнел.

- Канистра – то дырявая, - продолжал Слава, - да ты ее , видать, впопыхах положил горловиной вниз. Литра три вытекло – не больше.

Кононов выдохнул:

- Первый раз в жизни повезло!

Невозмутимый

О невозмутимости крановщика Миши Павлова ходили легенды.

Будто бы однажды в жаркий день Миша остановил свой автокран в безлюдном месте у канала чтобы искупаться. Ехавший вместе с ним бульдозерист Гена первым бросился в воду, но тут же резко выскочил на берег, повторяя с дрожью: «Змеи! Там змеи!»

И точно – по водной глади скользили две змеи. Миша задумчиво посмотрел на них, аккуратно сложил под кустом свою одежду и со словами: «Места всем хватит!», - спокойно вошел в воду.

В другой раз по недосмотру молодого монтажника с приличной высоты упала увесистая гайка, угодив «по закону пакости» Мише в плечо. Крановщик только крякнул, потом , подняв голову, негромко произнес: «Спасибо, друг, что кувалду не уронил».

Десятки подобных историй о Мише я услышал задолго до знакомства с крановщиком, и когда работа свела нас на одном участке, с повышенным интересом начал присматриваться к этой оригинальной личности.

Внешность Миши как нельзя лучше соответствовала его характеру: внушительная фигура, серые глаза, в которых не отражалась ни малейшего всплеска душевной бури, твердые губы, раздвигающиеся лишь для того, чтобы произнести короткую, похожую на афоризм, фразу. Большой, с горбинкой нос и крутой подбородок дополнял портрет крановщика, убедительно свидетельствуя о том, что этот человек знает себе цену.

Работал он также невозмутимо. Медленно обойдя груз, предназначенный к подъему, Миша замирал, скрестив руки на груди, и долго о чем – то размышлял, не обращая ни малейшего внимания на настойчивые советы монтажников. Наконец, приняв решение, подгонял кран к намеченной точке и показывал толстым, как огурец, пальцем, где именно следует цеплять крюк. Бывало, с ним не соглашались – Миша никогда не спорил. Он попросту терпеливо ждал, когда монтажникам надоест переубеждать его.

Казалось, Мишин характер передался и крану – тот поднимал груз неторопливо, без рывков. И почему-то всегда получалось, что та бригада, в которой работал Миша, успевала за день больше других.

Абсолютно со всеми Миша был на «ты», но никто не упрекнул бы его в недостатке вежливости. Он никогда не ругался, не употреблял «соленых» словечек: редко заговаривал первым, но если его втягивали в беседу, мог поддержать разговор едва ли не на любую тему.

Читал он каждую свободную, читал все от классики до детективов, кроме стихов. Прочитанное оценивал по двухбалльной шкале – «хорошая книга» или «мура».

Запас его душевного равновесия казался неисчерпаемым. Невозможно было представить, чтобы Миша рассвирепел. Но однажды…

… В то лето наша бригада строила высоковольтную линию у побережья Арала. Свой лагерь мы разбили на краю большого рыболовецкого поселка.

В ближайшем от наших от наших вагончиков дворе жил старик, потомок уральских казаков – староверов. Несмотря на возраст, он сохранил стройность и подвижность. Его висячие, все еще черные усы создавали впечатление, что старик постоянно улыбается мудрой, всепонимающей улыбкой, хотя в прищуренных карих глазах угадывалась хитрость. Звали его Никон Аристархович, мы же прозвали его дядя Коля и без долгих вступлений предложили присматривать за нашим скарбом на правах сторожа. Дядя Коля согласился, тут же нацарапал под диктовку заявление и стал полноправным членом нашего маленького коллектива.

В один из первых дней случилось так, что дядя Коля здорово рассерчал на Мишу. Дело было вот в чем. Зашел степенный разговор о мирной жизни, Арале, рыбе. Наш крановщик, вставил всего одну фразу о том, что читал где – то , мол, некоторые ученые предлагают вообще махнуть рукой на Арал: пусть, мол, мелеет и дальше, а когда высохнет совсем – сеять на освободившейся площади хлопок и рис.

Как тут разволновался дядя Коля! В страшном возбуждении он крикнул, что такие ученые хуже шакалов. Говорить так – все равно, что желает смерти родному отцу. Как только язык мог повернуться?! Лучше бы ему отсохнуть! Да!

Миша в своей обычной манере хладнокровно ответил, что лично ничего против Арала не имеет. Пусть плещется. Просто он рассказал то , о чем читал. А лично он – за природу. За то, чтобы ей меньше вредили. А то вот детишки учат сейчас в школе, что нашу страну омывает четырнадцать морей, так что же – учебники переделывать, если одно из морей пересохнет? Должен быть порядок. И с морями, и с учебниками.

Но и после этого исчерпывающегося объяснения дядя Коля несколько дней косо поглядывал на Мишу. Однако продолжалось это недолго. Есть некая закономерность: если два хороших человека начали знакомство с нелепой стычки, то впоследствии оба стремятся загладить неловкость, ищут пути – каждый по – своему – к примирению. Случай с дядей Колей и Мишой лишний раз подтвердил это правило. Постепенно они сдружились и между ним воцарилось трогательное согласие. Миша помогал дяде Коле по хозяйству: то подвезет к его огороду бочку с водой и сам же польет грядки, то подправит покосившиеся жерди, то нарвет в степи травы для козы – единственную живность, которую держал старик.

Дядя Коля платил Мише взаимностью. Когда бригада возвращалась с трассы, первым, кого мы видели, был старик, высматривающий с пригорка Мишин кран. Первая пиала чаю, который заварил по вечерам наш сторож, предназначалось Мише.

… Как – то вечером, едва мы вернулись с работы, дядя Коля поднялся в вагончик. Он долго справлялся о здоровье, делах, затем, прижав руку к сердцу, неожиданно пригласил всех на гуляш, всем своим видом демонстрируя, что об отказе не может быть речи.

Мы наперебой принялись расспрашивать старика, что за событие тому причиной. Но он только улыбнулся в ответ.

В конце концов предложение было принято.

К маленькому низкому домику, где жил дядя Коля, примыкало несколько построек, в одном из которых содержалась лелеемая стариком коза. В единственной комнате домика посредине комнаты стоял стол и вокруг стола с десяток табуреток.

Первым делом, как положено, дядя Коля пустил по кругу пиалы с зеленым чаем. Вскоре появилось и главное угощение – гуляш , салат, лепешки Мы принялись ублажать желудки.